Текст книги "Австрийский моряк (ЛП)"

Автор книги: Джон Биггинс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

– Превосходно, – отозвался Фюрстнер. – Нырнем и подождем их.

Мы неспешно погрузились и легли на курс перехвата конвоя. Минут через двадцать Фюрстнер приказал поднять перископ. Электрическая лебедка завизжала, выбирая трос, и сверкающий бронзовый стержень бесшумно выехал из колодца в палубе. Командир припал глазом к окуляру и с видом надменной самоуверенности оглядел горизонт.

– Ага, все как я ожидал, – заявил он. – Двухтрубный лайнер и два парохода поменьше, в сопровождении эсминца.

– Предположения насчет национальности? – поинтересовался я.

– А какая разница? В этих водах может быть только враг, а если это нейтралы, то нечего им было сюда соваться. Я намерен атаковать. Кстати, можете взглянуть сами.

Я приник к перископу. Да, перед нами был итальянский военный корабль – миноносец класса «Спарвьеро», если точнее. Что до двухтрубного судна, то я был почти уверен, что узнал пакетбот «Ганимед» франко-алжирской линии. Из двух прочих один был небольшим грузовым транспортом, а второй – окрашенным в зеленую краску каботажным пароходом водоизмещением примерно в двести тонн. Флаг нес только миноносец. Конвой плелся в нашу сторону на неспешных шести узлах.

Послышался лай приказов – у немцев настоящий талант отдавать приказы лаем – и через несколько секунд команда уже заняла места по боевому расписанию. С кнопок запуска торпед на переборке центрального поста были убраны красные защитные колпачки. Фюрстнер стоял у перископа и с впечатляющим спокойствием управлял выходом лодки в атаку.

– Отлично, – заметил он. – Полагаю, стоит избрать целью эсминец. Оба аппарата, товьсь!

На минуту или две повисла мучительная тишина. Потом последовал приказ:

– Левый торпедный аппарат, пли!

Зашипел сжатый воздух. Когда торпеда вышла, UB-4 слегка вздрогнула. И тут:

– Gottverdammt! Уходим глубже!

Несколько секунд спустя над головами послышался безошибочно узнаваемый шум винтов, затем поблизости разорвались две или три бомбы. Как оказалось, наша торпеда первые секунд пять шла точно к цели, а потом затонула. «Итальянец» заметил ее след и повернул в расчете протаранить нас прежде, чем мы нырнем. Он промахнулся, но в течение следующего получаса нам пришлось оставаться на глубине в двадцать метров. За это время миноносец и двухтрубный пароход скрылись с места событий. Когда UB-4 всплыла на перископную глубину, заметить удалось лишь два меньших судна, которые после бегства эскорта развернулись и теперь полным ходом возвращались в Италию. Впереди шел пароход побольше – он делал примерно восемь узлов, из трубы его поднимался густой столб дыма, а за кормой на лине болталась шлюпка. Что до каботажника, тот отстал на добрую милю, явно не поспевая за товарищем.

Строго говоря, если следовать международному законодательству, нам полагалось всплыть и захватить пароходы в качестве призов, приняв предварительно меры безопасности в отношении пассажиров и команды. Фюрстнер воспротивился: по его словам, у нас есть полное право топить торговые суда без предупреждения, раз те являлись частью охраняемого конвоя. Факт, что эскорт исчез, его ничуть не смущал. В пароход побольше с дистанции четыреста метров была выпущена торпеда из аппарата правого борта, и двадцать секунд спустя мы были вознаграждены глухим гулом разрыва. Раздалось в высшей степени дисциплинированное «ура!». Фюрстнер жадно приник к перископу на минуту, потом отступил от него, очень довольный собой.

– Трусливый сброд, эти итальяшки, – заметил он. – Вы бы видели как они попрыгали в шлюпку, что буксировали за кормой! Макаронники обрезали конец и взялись за весла наверное еще до того, как торпеда попала в борт. Ну и образчик мореходного искусства, тянуть вот так шлюпку за собой! Меня удивляет как…

Договорить капитан-лейтенант не успел. А если и успел, то я конца фразы не услышал, потому как все затмили звезды, посыпавшиеся из глаз в тот миг, когда меня сбило с ног и шарахнуло через весь центральный пост. То был самый мощный взрыв, который довелось мне переживать, могучий удар, подобный столкновению двух планет. Я имел опыт залпов тридцатисантиметровых орудий линкора, а позже пережил сотни глубинных бомбардировок, но оглушительные звуки первых и вторых казались бумажными хлопушками в сравнении с жутким грохотом, обрушившимся на UB-4. Наверное, это стоило сравнить с взрывом вулкана Кракатау. У нас перехватило дух, уши заложило, а мозг превратился в студень, бултыхающийся внутри черепов, пока нас бросало внутри раскачивающейся, дергающейся субмарины. С переборок слетали приборы, свет погас и люди в ужасе заорали. Затем повисла зловещая тишина, и маленькая лодка выровнялась. Непроглядную тьму нарушали только вспышки коротких замыканий. Забулькала вода – это воздух с шипением вырывался из перебитых магистралей высокого давления. Только наш отважный электромотор гудел ровно, словно ничего не произошло.

Побитый и ошеломленный, я с трудом поднялся на ноги, весь мокрый от морской воды и машинного масла. Где-то на носу загорелся карманный фонарик. В его свете открылась сцена полного разрушения. Повсюду, из тысяч вылетевших заклепок и разошедшихся швов, внутрь корпуса с шипением врывались струйки воды. Она уже покрыла палубу, а в воздухе ощущался недобрый аромат хлора – это море добралось до аккумуляторов. Что до экипажа, то его разбросало повсюду. Люди выбирались из-под обломков и пытались встать. Жить UB-4 оставалось не больше нескольких минут.

– Где капитан? – крикнул я.

– Здесь, герр лейтенант! – послышался ответ.

Фюрстнера, с обильно кровоточащей раной на голове, извлекли из-под груды кислородных баллонов, свалившихся с ячеек на потолочной переборке.

– Быстро, готовимся покинуть корабль! – скомандовал я. – Нам немного осталось!

Я повернулся к Леманну, который снова забирался в кресло старшины погружений.

– Леманн, на поверхность. Продуть все цистерны – воздуха мы потеряли много, но быть может, плавучести еще хватить, чтобы подняться. Вы двое, лезьте в рулевую рубки и отдраивайте по моей команде люк. Потом выбирайтесь как можно скорее наружу и вытаскивайте остальных – у нас будет минута или две прежде чем лодка пойдет ко дну, и я не хочу, чтобы кто-то застрял в шахте!

– Лодка не слушается, герр лейтенант. Тяги руля глубины видимо перерезаны!

Я пробился сквозь обломки к панели с вентилями и открыл все воздушные. Трубопроводы были так сильно повреждены, что лишь малая часть воздуха попала в цистерны, но субмарина все-таки начала подниматься. Глубиномер, естественно, сломался, но пока я скидывал сапоги, готовясь плыть, то обратил внимание, что вода за смотровым иллюминатором рубки становится светлее. Члены команды стягивались в центральный пост. Они стаскивали бушлаты, готовые ринуться вверх по трапу как только мы всплывем и отдраим люк. Люди явно были напуганы, многие получили ранения, но дисциплина по-прежнему оставалась безупречной. Я снова выглянул в иллюминатор – уже почти поверхность.

– Эй, наверху, приготовиться открыть люк!

Тут глаза мои расширились при виде того как вся рулевая рубка смялась вдруг словно картонная гильза. Послышался отвратительный лязг, UB-4 содрогнулась и снова пошла вниз. Двое наверху закричали, потом воцарилась тишина. Рулевую рубку с силой рвануло из прочного корпуса. Киль чего-то, что таранило нас, проскрежетал над головами, а затем, когда лодку снова подкинуло вверх, в образовавшуюся в задней части надстройки широкую пробоину потоком хлынула зеленая вода. Она успела дойти нам почти до колен, прежде чем мы опомнились, а мощный треск и серия синих вспышек известили о том, что электрический мотор пал наконец смертью храбрых.

– Леманн! – завопил я, перекрывая шум воды. – Люк машинного отделения! Бога ради, отдрайте люк машинного отделения!

Двое парней налегли на упирающееся колесо, и люк открылся. Внутрь хлынула вода, но также и свет. Мы были на поверхности. Но явно ненадолго.

– Все наверх, живо!

Экипаж не нуждался в увещеваниях – матросы лезли по трапу так, словно на пятки им наступал сам дьявол. Вытащили Фюрстнера и других раненых. Через несколько секунд внизу оставались только я и Леманн. Вода доходила нам уже до пояса.

– Все вышли?

– Думаю да, герр лейтенант!

– Тогда идем, Леманн, медлить ни к чему. После вас.

Старшина ринулся вверх по трапу и выскочил в люк. Я изготовился следовать за ним, но что-то заставило меня помедлить и посветить фонариком вниз, в машинное отделение. Луч наткнулся на молоденького моториста. Оцепеневший от страха, тот цеплялся за поручень, а вода уже бурлила у него на уровне груди. Я пробился к нему и схватил за шиворот.

– Ну, иди же, тупой ублюдок! Давай!

В конце концов я кое-как оторвал его руки от поручня, и подобно мешку с мукой поволок к трапу. Но как только мы добрались до него, лодка начала тонуть. Я лез по ступенькам, таща за собой молодого немца, но едва мы добрались до шахты, крышка люка, открывающаяся вперед, вдруг захлопнулась. Свободной рукой я сражался с колесом замка, но впустую – оно было скользким от масла, а внутреннее пространство субмарины погрузилось в полную тьму. Я налег на крышку люка и стал толкать. Бесполезно – лодка погружалась, и давление воды запечатало люк. Через несколько секунд покрытая пеной вода дошла мне до шеи. Было как в маслобойке, до половины заполненной морской водой, дизельным топливом и хлором: невозможно ничего разглядеть, невозможно дышать, невозможно думать. Говорят, перед глазами тонущего проносится вся его жизнь. Со мной было не так – дикое смятение и рев воды, а посреди этого хаоса тихое, спокойное место и строгий, но добрый голос, удивительно похожий на голос моей няньки Ганнушки:

– Ну вот, юный господин Оттокар, вы хотели приключений, и нашли их. Теперь, боюсь, пришло время платить по счетам.

Я без особого успеха пытался вспомнить слова покаянной молитвы, потом стал с нетерпением ждать, когда все это кончится раз и навсегда. Последние пузырьки воздуха покинули легкие, и я сглотнул смесь соленой воды и солярки, потом пальцы мои соскользнули с трапа и все погрузилось во тьму.

Глава девятая

Прогулка на берег

Моя первая мысль, помнится, была такая: если это тот свет, то можно было бы пойти навстречу и не держать меня в приемной. Признаться честно, состояние напомнило во многих аспектах чувство, испытанное мной много лет назад перед уроком катехизиса в приходской церкви св. Иоанна Непомуцкого: я плыву невесомый, а надо мной чистейший голубой свод, с вкраплениями высоких белых облачков, которые мы в годы моей юности на парусных кораблях, называли «ангельскими пердунками». Но постепенно, отплевав морскую воду и отерев с глаз мазут, я сообразил, что встреча с создателем откладывается до лучших времен, а сам я, если быть точным, барахтаюсь в луже из масла и обломков посреди безмятежного покоя Ионического моря. Я прочистил залитые легкие и носовой проход, и вскоре подметил, что рядом колыхаются другие головы, а рука моя по-прежнему обхватывает грудь молодого моториста, спасенного с тонущей UB-4. Парень был жив, но до сих пор цепенел от ужаса. Размышляя потом о случившемся, я пришел к выводу, что когда корма погружающейся субмарины пошла вниз, сохранившийся в ней воздух образовал мощный пузырь, который открыл люк машинного отделения и выбросил нас на поверхность.

Но каким бы ни был механизм нашего спасения, отсрочка от гибели в пучине выглядела весьма кратковременной. Остров Мерлера лежал милях в четырех к норду, а до берега Корфу было по меньшей мере семь миль в направлении на зюйд-вест. Что до корабля, который протаранил нас при всплытии, так тот ушел уже на добрую милю. Одна из его шлюпок висела кверху дном на шлюп-балках и тащилась по воде.

Первая из покрытых мазутом голов, которую я узнал, принадлежала Леманну. Старшина подгреб ко мне.

– Как вы, герр лейтенант?

– Неплохо, спасибо, – отозвался я, отрыгнув изрядную порцию дизельного топлива. – Сколько наших выбралось?

– Здесь шестеро, включая вас и моториста. Еще вон там есть. Только не пойму, чем занимаются эти тупые ублюдки – похоже, дерутся за что-то.

И действительно, метрах в ста от нас в воде барахталась группка людей. Они орали друг на друга и махали руками, сражаясь за длинный обломок чего-то плавучего. Я приготовился плыть туда, ведь этот обломок мог помочь нам продержаться некоторое время. Я отпустил молодого моториста, но это вывело его из транса. Парень лихорадочно вцепился в меня.

– Умоляю, герр лейтенант! Я не умею плавать!

Я оглянулся. В паре метров от меня на волнах качалось одно из капковых сидений с подводной лодки. Я схватил его и сунул молодому моряку под мышки. Потом погреб к соседней группе.

То был мучительный труд. В меня попало слишком много хлора и мазута, да и правый бок, который я ушиб о колесо клапана, когда при столкновении меня зашвырнуло через весь центральный пост, начал болеть. Подплывая, я заметил, что море приняло грязновато-красный оттенок и покрыто обломками, состоящими по большей части из расщепленной древесины, да и было их слишком много, чтобы принадлежать одной UB-4. Тут и там, серебристыми животами кверху, покачивались рыбы.

Оказавшись наконец среди ссорящихся, я обнаружил, что дерутся они за шлюпку, полную по планшир водой, но остающуюся на поверхности. Бросилось в глаза и то, что большинство из них – не уцелевшие во время гибели UB-4, и даже не немцы – об этом свидетельствовали смуглая кожа и вьющиеся черные волосы. Драка шла беспорядочно, как и следует ожидать при борьбе двух фракций за обладание готовой затонуть шлюпкой. Обмен оскорблениями происходил на немецком и на том, что я опознал как сицилийский диалект итальянского.

– Эй, парни, какой ерундой вы тут страдаете? Что происходит?

Один из моряков повернулся ко мне.

– Это все итальянские свиньи, герр лейтенант. Они пытаются не дать нам цепляться за их шлюпку.

Я обогнул лодку и окликнул здешний народ по-итальянски. Было пятьдесят на пятьдесят, что мой венецианский вариант австро-итальянского не будет понят, но попробовать стоило.

– Доброе утро, друзья! Я лейтенант австрийского военно-морского флота. В чем дело?

Последовала короткая удивленная пауза, а потом меня накрыло потоком страстной и почти нечленораздельной итальянской речи. Но когда они немного поуспокоились, события минувшего получаса начали проясняться. Оказалось, что эти люди, общим числом двенадцать, все из одной семьи, представляли собой экипаж недавно потопленного UB-4 парохода «Джузеппина Бьянка» из Палермо. Итальянская армия зафрахтовала судно доставить груз инженерного снаряжения из Бари в Албанию. Предназначался он для саперов, строящих дорогу в горах. Перед самым отплытием власти велели погрузить на палубу ящики с восьмьюдесятью тоннами просроченного гелигнита для взрывных работ. Морякам идея не понравилась, особенно потому как взрывчатка была старая и опасная. Поэтому они решили буксировать за кормой шлюпку и прыгнуть в нее при первых признаках опасности. Судно бедолаги покинули в тот самый миг, когда в него попала торпеда с UB-4. Как раз когда мачты парохода скрылись под волнами, продолжали итальянцы – «бабах!» – и гигантский фонтан взметнулся метров на сто в небо, залил шлюпку, а их побросал за борт. Зеленый каботажник, следовавший позади, обогнул спасшихся и врезался в поврежденную «соттомарино аустриакко», пытавшуюся всплыть. Я спросил, почему каботажник не подобрал их.

– Нет-нет! – загалдели итальянцы. – На корабле забеспокоились и попытались спустить шлюпку, только та сорвалась, люди попадали в море и утонули.

Вот такой странный конец постиг UB-4: ничего не подозревающий хищник был погублен своей последней жертвой. Любопытная история, да только едва ли кто о ней узнает, если только мы не выберемся на берег в ближайшее время. Полузатопленная лодка представляла собой дряхлое, гнилое корыто метров семи в длину, однако оставалась единственным нашим шансом на спасение. Даже сейчас мне кажется, что нам следовало добраться до Корфу в расчете быть интернированными греческими властями. Я знал, что несколько месяцев назад итальянцы назначили награду за захваченным живым экипаж немецкой подводной лодки, и очень надеялся, что мы не станем таковым.

Я никогда не был мастаком по части дипломатии, но склонен считать, что водах близ Корфу, переплывая от одного борта шлюпки к другому, мне удалось провести весьма ловкие международные переговоры. С немцами, понятное дело, все было просто. Пусть еще минуту назад они не горели желанием сотрудничать с врагом, им даже в голову не пришло ослушаться приказа офицера, даже если этот офицер был таким же полузахлебнувшимся бедолагой, как и его подчиненные. Итальянцы представляли собой проблему потруднее. Мы потопили их корабль, они едва не взлетели на воздух, поэтому потребовалось немало доводов и призывов к здравому смыслу, прежде чем мне удалось убедить оппонентов, что мы все пойдем на дно, если вместе не вычерпаем воду из шлюпки. Таким образом, определенный консенсус был достигнут, и мы по очереди взялись махать дырявым эмалированным ведром, обнаруженным под банкой шлюпки. Работа была трудная, но минут через сорок лодка уже легко покачивалась на волнах. Единственным движителем выступило выловленное поблизости весло. Я примостил его на корме, свив уключину из троса, и мы принялись подбирать из воды уцелевших. В шлюпке стало тесновато: двенадцать итальянцев и одиннадцать человек из экипажа UB-4. Двое из нашей команды считались погибшими, будучи раздавленными в рулевой рубке. Еще двое числились пропавшими без вести. Эта цифра вскоре сократилась до одного человека, потому как мы наткнулись на телеграфиста, унтер-офицера  Зульцбаха. На нем по-прежнему была кожаная куртка подводника, плавал он лицом вниз.

– Как с ним быть, герр лейтенант? – спросил Леманн. – Как-то не хорошо бросать его тут.

– Нет, Леманн, у нас и для живых едва хватает места, – ответил я, поразмыслив. – Оставим как есть.

Вскоре мне предстояло пожалеть о своем решении.

В итоге нам удалось соорудить примитивный парус, использовав весло и брезент, обнаруженный в носовом ящике. Поднялся норд-вест, и около трех часов пополудни киль нашей шлюпки зашуршал по гальке в маленькой лесистой бухте на северном побережье Корфу. Мы жалкой шайкой выбрались на берег. Наши итальянские компаньоны затопали по тропе, уводящий в сосновый бор, в надежде найти деревню. Я же не спешил звать на помощь. Корфу принадлежал грекам, но до нас уже дошли сведения, что на острове размещены французские и итальянские войска, а ни с теми, ни с другими желания встречаться у меня не было. В любом случае, долгие прогулки нам не подходили: у Фюрстнера была трещина в черепе, несколько членов экипажа страдали от перелома костей. И мы были разуты, поскольку, готовясь покинуть корабль, сбросили сапоги. Нет, уж лучше подождать здесь и уничтожить знаки различия, после чего мы с Леманном вступим в контакт с греческими властями.

К счастью, у кого-то из наших в носке хранилась водонепроницаемая жестяная коробочка со спичками. Мы развели огонь из плавника и утесника, и принялись выворачивать карманы. В костер отправились все улики: расчетные книжки, удостоверения личности, ленты бескозырок, письма и бумажные деньги. Монеты и идентификационные жетоны полетели в море. Но проверяя одежду моряков, я пришел в ужас – на каждом предмете была оттиснута метка: «Marine Bekleidungsamt Kiel». И даже если снять все и спалить, лучше не станет, потому как стоило парням снять тельняшки, у большинства на груди и плечах обнаружились обширные татуировки агрессивно-патриотического содержания: немецкие военно-морские флаги, прусские орлы, портреты кайзера Вильгельма, выполненные готическим шрифтом девизы вроде «Preussens Gloria»,  «Gott straff England» и  «Deutschland über Alles»[29]29
  «Прусская слава», «Господь, покарай Англию» и «Германия превыше всего» (нем.)


[Закрыть]. Не было никакого способа выдать их за австрийцев, разве что содрать кожу заживо.

Из мрачной задумчивости меня вывел Леманн.

– Гляньте-ка, герр лейтенант! Вон там, похоже итальянский миноносец, который мы упустили сегодня утром. – Его палец указывал в направлении моря.

Это и впрямь был миноносец типа «Спарвьеро», приближающийся к нам со стороны места, где затонула UB-4. Я приказал затушить костер. Похоже, корабль нас не заметил, потому как вскоре повернул к зюйду и скрылся из виду за мысом.

– Отлично, видимо, в ближайшее время нас не побеспокоят, – сказал я. – Идем, Леманн, обследуем немного окрестности. Где-то поблизости должна быть деревня, и если мы сумеем стащить рыбачью лодку, то, быть может, и домой доберемся. Мне не по нутру просидеть до конца войны в греческом лагере для интернированных.

– И мне тоже, – отозвался Леманн.

Я не обмолвился о риске угодить в лапы к итальянцам, но по поведению старшины чувствовал: тот отдает себе отчет, что плен может иметь для него более неприятные последствия, чем долгий срок за решеткой. Устроив как могли раненых, мы вдвоем тронулись в путь.

***

Вскоре мы вышли из леса и стали взбираться на поросший кустарником хребет, отделяющий бухту нашей высадки от соседней. Поодаль от моря параллельно берегу шла неровная тропа, а еще дальше виднелись поля и оливковые рощи. Но стоило нам добраться до вершины гребня, перед нам открылось зрелище, от которого захватило дух. Внизу, в каменистой бухточке, уткнувшись носом в пляж, стоял тот самый зеленый каботажник, который протаранил UB-4 пару часов назад. Из трубы вился легкий дымок, но в остальном не наблюдалось никаких признаков жизни, а шлюпка по-прежнему одиноко болталась на балках, наполовину торча из воды.

– Будь я проклят! – охнул Леманн. – Вот это удача! Как думаете, герр лейтенант, удастся нам столкнуть эту посудину с мели? Едва ли она крепко засела, да и прилив начинается. Глубины тут всего с полметра, но вдруг этого хватит?

– Пойдем и поглядим.

Мы спустились к бухте так быстро, насколько позволяли босые, кровоточащие ноги, и зашлепали по воде к носу корабля. Форштевень от столкновения с UB-4 был помят, но повреждения выглядели не слишком серьезными, а на мели судно явно сидело не крепко. Мы забрались на борт и наскоро осмотрелись. Огонь в топке тлел, но пара для вращения единственного винта не хватало. Мы пришли к выводу, что когда охваченная паникой команда оставила судно, оно описало большую циркуляцию вправо, и на последнем дыхании пара приткнулось к берегу в бухте. Каботажник принял несколько тонн воды вследствие столкновения с субмариной, но в остальном казался вполне пригодным для плавания. Нам оставалось погрузить на борт товарищей, развести огонь, дать машине полный назад, снимаясь с мели, а затем, энергично работая помпами, двинуть домой. План мог не сработать, но я предпочитал утонуть, чем видеть как моих немецких соратников вздергивают за пиратство. Но при любом раскладе, действовать надо быстро – итальянцы ушли больше часа назад, и наверняка уже подняли тревогу.

Мы спрыгнули за борт и зашлепали к берегу. Потом бегом помчались обратно к своим. Но едва достигнув опушки соснового бора, Леманн остановился резко, присел и сделал мне знак не шуметь. Кто-то шел по тропе нам навстречу. Мы укрылись за кустами и стали присматриваться. Это был дородный мужчина в потрепанном черном мундире, с винтовкой и патронташем через плечо. Один и тот же план пришел нам в голову одновременно. Мы дали ему пройти, потом подкрались сзади, бесшумно ступая босыми ногами, и кинулись на него. Последовала короткая потасовка и серия реплик, которые, надо полагать, содержали отборную матерщину. Когда возня закончилась и пыль улеглась, незнакомец оказался распростертым на земле лицом вниз, я сидел у него на плечах, а Леманн держал его на мушке. Толстяк запыхался и был крайне возмущен вероломным нападением, но когда я отпустил его, в драку не кинулся. Да и с какой стати – это был простой сельский жандарм, посланный вызнать про спасшихся от кораблекрушения на берегу.

Мы отвели грека в бухту, где ждали наши спутники. Допросить его оказалось непросто, но один из матросов UB-4 работал некогда в Пирее и немного говорил по-гречески, а сам жандарм разумел кое-как итальянский. Выяснилось, что он из рыбацкой деревушки Антикораксион, лежащей километрах в трех дальше по побережью. Некоторое время назад туда пришла группа итальянских моряков, которые сообщили, что их судно потопила подводная лодка, уцелевшие члены экипажа субмарины расположились на пляже. Как раз перед тем как ему выйти, продолжал жандарм, поступил телефонный звонок из штаб-квартиры жандармерии в Палеокастрице. Туда только что пришел итальянский миноносец, доставивший тело унтер-офицера немецкого подводного флота. Есть основания думать, что товарищи покойника высадились на берег, и начальник итальянского гарнизона очень хотел бы допросить их в связи с недавним нападением на итальянские корабли. Для поимки отряжаются войска, а ему, жандарму, тем временем поручили расследование дела со стороны греческого правительства.

Вот и приехали: итальянцам известно кто мы и, более или менее, где мы. Времени в обрез, быть может всего полчаса, а затем придут солдаты и возьмут нас в плен. Я-то сохранил свой идентификационный жетон австро-венгерского офицера, но немцы угодили в серьезный переплет, и это мягко выражаясь. Я насколько мог кратко познакомил экипаж UB-4 с ситуацией. К моему удивлению, парни не выказали особого стремления к бегству.

– Германия и Италия обе подписывали Гаагскую конвенцию, – заявил Фюрстнер в свойственном ему надменном, назидательном тоне. – И итальянцам придется рассматривать нас в качестве полноправных военнопленных. Более того, – тут он обвел взглядом нашу растрепанную, полуголую шайку, – они даже обязаны обеспечить нас нормальной одеждой.

Учитывая отчаянную ситуацию, этот самодовольный маленький спич раздражил меня так, что и не берусь описать – я почти вышел из себя.

– Тупоголовый прусский болван! – выпалил я. – Единственным предметом одежды, который тебе выдадут завтра поутру, будет туго повязанный на шее пеньковый воротник. Бога ради, придурок, очнись – Германия и Италия не воюют, и у макаронников есть полное право вздернуть всю вашу шайку за пиратство!

Эта вспышка вывела немцев из летаргии: на несколько секунд повисла тишина, потом послышался глухой ропот одобрения. Пять минут спустя мы все уже спешили по тропе к бухточке, наполовину таща Фюрстнера и других раненых, и волоча за собой греческого жандарма. Я хотел было его отпустить, но Леманн напомнил, что нам понадобится любой здоровый мужчина, чтобы работать на помпах каботажника. Начав взбираться на гребень, мы услышали вдалеке шум мотора. Я обернулся и заметил приближающееся облако пыли, километрах в двух. По дороге ехал грузовик.

– Леманн, итальянцы уже гонятся за нами, – сказал я. – Поднимайте всех на борт и разводите пары как можно скорее.

– А как же вы, герр лейтенант?

Я огляделся, и в голову мне пришла идея.

– Живо, дайте винтовку и патронташ. Я засяду на гребне хребта и задержу их на некоторое время. Если грузовик только один, то макаронников в нем всего с десяток. При удаче я смогу притормозить их на полчаса.

– А что потом?

– Чепуха. Австрийский жетон со мной, так что со мной будут обращаться как с военнопленным, не переживайте.

Должен признаться, я не был таким уверенным, каким хотел казаться. Однако взял ружье, патроны, пожал руку Леманну и стал продираться через кусты, тогда как старшина и остальные члены экипажа поспешили вниз, к невидимой с дороги бухточке. Запыхавшись, я добрался до гребня и залег среди валунов и зарослей полыни. Укрытие было первый сорт, и что еще лучше, представляло превосходный сектор обстрела подходов к бухте. Долго ждать не пришлось: грузовик загромыхал по дороге прямо подо мной. Я положил винтовку жандарма в расселину между двумя камнями и осмотрел оружие. И усмехнулся, обнаружив, что это австрийский «манлихер» образца 1888 года – точно такой же мне пришлось многие утомительные часы таскать на себе по плацу Военно-морской академии. Винтовка была грязная, в пятнах ржавчины, но затвор работал исправно, и в запасе у меня имелось двадцать пять патронов. Я опустился на землю и замер.

Да, судя по темно-зеленым мундирам, это были итальянцы – девять человек выпрыгнуло из кузова и побежало к бухте. Я понимал, что судьба моя в итоге будет зависеть от того, скольких я убью или раню, поэтому первый выстрел должен быть предупредительным. Тщательно прицелившись поверх головы переднего в строю, я нажал на спуск. Дыма, к счастью, не было – старые «манлихеры» создавались под черный порох, но к этому патроны были более современным. Солдаты помедлили и закрутили головами. Потом снова побежали вперед. Что же, думаю, предупреждению вы не вняли, так что пеняйте на себя. Я вложил в затвор патрон, прицелился и выстрелил. Ведущий пошатнулся и схватился за плечо. Остальные остановились и уставились на командира. Потом бросились искать укрытие в вереске. Залп протрещал в теплом вечернем воздухе как сухие палки под ногами. Несколько пуль просвистело у меня над головой, но итальянцы слабо представляли, где я прячусь, и особого желания уточнять тоже не проявляли. Раненый заковылял обратно к грузовику, остальные залегли где были. Похоже, ситуация обещала быть патовой до тех пор, пока враг не получит подкрепление и не пойдет на штурм гребня. Итальянцы ограничивались тем, что палили в мою сторону время от времени, я же стрелял всякий раз как из кустов выглядывала голова, а это случалось редко. Трудно было сказать, сколько так продлится, но итальянцы не знали о происходящем в бухте, и каждая минута помогала немцам развести пары и снять каботажник с мели.

Было как-то странно спокойно лежать там в лучах послеполуденного солнца, среди шныряющих вокруг меня ящерок, совершенно не догадывающихся о происходящей драме. То вполне могли быть последние минуты моей жизни – если дело дойдет до штурма, итальянцы едва ли станут миндальничать. Но как ни странно, это меня совсем не заботило. После чудесного спасения от гибели в подводной лодке несколько часов назад, смерть утратила, казалось, весь свой ужас.

Но вскоре реальность снова заявила о себе: по дороге ко мне приближались два клуба пыли. Я загнал очередной заряд, выждал, пока первый грузовик окажется на дистанции выстрела, и спустил курок. Щелк – и все! Я передернул затвор, выбросив патрон, вложил новый и опять нажал на собачку. Черт побери, снова осечка! Я открыл затвор и заглянул внутрь – заржавевший за годы небрежения боек сломался. Не оставалось ничего иного как ждать итальянцев и отбиваться ружьем как дубиной. Прошло, по моим прикидкам, около получаса – за это время немцы должны уже снять судно с мели. Тут за спиной послышался шорох кустов. Я повернулся, готовясь угостить нападающего добрым ударом приклада. Но вовремя сообразил, что передо мной немец, тот самый молодой моторист, которого я спас утром.