Текст книги "Австрийский моряк (ЛП)"

Автор книги: Джон Биггинс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Глава четырнадцатая

Сотворение героя

Как вы можете себе представить, этот жуткий инцидент погрузил нас в уныние. Я старался не высказываться по этому поводу, а другие очевидцы поклялись хранить тайну из страха, что это подорвет боевой дух команды, но всё же вскоре по Поле расползлись слухи, будто старший унтер-офицер U-13 свихнулся и искалечил себя каким-то особо жестоким способом: кастрировал кусачками по одной версии, или, по данным других хорошо информированных источников, выдавил себе глаза. На лодке царила атмосфера тревоги. В это время мы загружали топливо и торпеды для следующей вылазки к итальянскому побережью, назначенной на 27 июня, но отложенной на два дня, пока я не смог одолжить нового таухфюрера с другой «окарины».

Это был некий Шпенглер, как мне сказали, очень надёжный и опытный, хотя ему ещё не исполнилось и тридцати.

Само по себе наше патрулирование не представляло особенной опасности – обычная четырёх-пятидневная вылазка с целью помешать прибрежному судоходству, на этот раз – в неглубоких водах устья реки По, на широтах от Равенны до Кьоджо, южнее входа в венецианскую лагуну. Однако мы получили строгие инструкции – не заходить севернее широты Кьоджо ради собственной безопасности, поскольку между Венецией и мелководьем, известным как отмель Кортеллаццо, будет работать немецкая подлодка-минзаг [39]39
  Минный заградитель


[Закрыть].

За несколько дней до того я нанёс визит на эту субмарину по приглашению её командира, капитан-лейтенанта Брайсхаупта. UC-8 оказалась очень похожей на мою U-13, с той единственной разницей, что вместо торпед она несла двенадцать мин в шести вертикальных шахтах перед боевой рубкой. Мины сбрасывались из нижней части шахт, двигаясь вниз под воздействием бетонного груза.

Когда мина падала на дно, специальная пробка постепенно растворялась, давая возможность мине подняться к поверхности, как шарик на верёвочке, насколько позволял якорный канат. Во всяком случае, такова была теория, но, по словам Брайсхаупта, на практике не всё всегда проходило столь гладко – иногда растворимая пробка таяла слишком быстро, из-за чего мина всплывала под лодкой, иногда мины взрывались внутри шахт, в частности, последние одна или две, когда лодка уже становилась легче и начинала раскачиваться. В конце концов, мне стало понятно, что минирование с борта подлодки типа UC – дело опасное, и кроме того, судя по несчастному Брайсхаупта, службу эту в германском военно-морском флоте обычно поручали далеко не самым лучшим или не слишком смышлёным офицерам.

Тем же вечером мы вышли в море из Бриони и подошли к берегу у самого южного рукава По. Мы держались на поверхности всю ночь – опасность встречи с патрульными кораблями у этой береговой линии, заболоченной и полной илистых отмелей, была невелика. С рассветом мы направились на север. Ранним утром на воде лежал густой белый туман, поднимавшийся из болот в дельте реки. Однако высота его составляла всего четыре-пять метров, так что наблюдатель, находящийся сверху, на опоре, поддерживающей трос для отклонения мин, мог следить за залитым солнцем молочно-белым морем. Около шести утра от него поступил сигнал:

– Вижу парус, пятнадцать градусов по правому борту.

На расстоянии около восьмисот метров из ровного, ватного ковра тумана выступали мачты и паруса маленькой бригантины, мягко зависая в неподвижном раннем утреннем воздухе. Мы сблизились с судном в тишине, используя электродвигатель на самом малом ходу, и когда проскользнули под носом парусника, я ухватился за снасти бушприта. За мной шли двое вооруженных матросов. Несколько секунд спустя с пистолетом в руке я спрыгнул на палубу бригантины, как раз вовремя, чтобы наткнуться на шкипера и команду, выглядывающих в изумлении из люка полубака. Я поздоровался с ними по-итальянски, представившись линиеншиффслейтенантом Прохазкой, офицером императорского и королевского военно-морского флота, и попросил просмотреть судовые документы, пока мои люди обыскивали трюм.

Судно "Сальваторе Пескара" водоизмещением сто пятьдесят восемь тонн с командой из десяти человек, груженое конскими бобами и другими товарами, шло из Римини в Венецию. Капитан и помощник переругивались со мной, взывая ко всем святым и утверждая, что они простые и невинные гражданские лица (что было правдой); что война не их дело (что, к сожалению, тоже было правдой); и что они давние поклонники императора Франсиско Джузеппе (что, конечно, было ложью). Но и они, и я знали, что в этом случае действует морское право относительно захвата призов. Я принес извинения, но сообщил, что у них есть десять минут на сборы личных вещей и пересадку в шлюпку. Солнце уже стояло высоко, и туман быстро рассеивался.

Так обычно поступали с деревянными парусниками. Конечно, тратить на них торпеду было излишне, и мне не хотелось топить их из пушки – это занимало много времени и могло поджечь судно, предупреждая других потенциальных жертв держаться подальше и, возможно, привлекло бы внимание эсминцев к облаку дыма. Нет, мы использовали десятикилограммовый заряд тротила, установленный на киль посередине судна. Мы подожгли фитиль и перелезли через борт на U-13, которая сразу отошла на безопасное расстояние. Для нас, моряков, гибель парусника всегда представляет собой печальное зрелище. Раздался приглушенный "бум!", и море под корпусом бригантины вспенилось белыми пузырьками.

Она слегка прогнулась в средней части, когда ей перебило хребет, потом начала оседать по центру. Шпангоуты визжали и стонали, снасти лопались, и рангоут падал, а бизань– и грот– мачты подались навстречу друг другу. Судно несколько секунд покачивалось, как бы желая попрощаться с солнечным светом, а потом потонуло в клубке такелажа и парусов. Шкипер и экипаж молча стояли в своей лодке, угрюмо наблюдая, как их дом и средство к существованию исчезает под волнами. Потом итальянцы с опаской посмотрели на нас. Я крикнул, чтобы они бросили нам фалинь, и мы отбуксировали их на несколько миль к побережью. Когда мы отдали конец, они пришли в себя и стали поносить нас, обзывая свиньями, ворами, разбойниками и другими эпитетами, подкрепляя все плевками и неприличными жестами. Бедняги: я чувствовал бы себя точно так же.

Для нас настало время провести еще один горячий, душный и утомительной день на морском дне, помеченном здесь, примерно в пяти милях к востоку от Кьоджи, как "Уровень 30 метров, ил". Так что балластные цистерны были заполнены, и мы погрузились. Когда рассеялся туман, перед тем как закрыть люк в рубку, я воспользовался секстантом, чтобы наскоро определить положение относительно колокольни церкви Кьоджи и маяков Розалины и Пеллестрины. Я хотел использовать данные, чтобы заполнить бортовой журнал, а затем немного поспать.

Когда пришло время спать, сделать это оказалось непросто, потому что U-13 легла на грунт с десятиградусным дифферентом на нос. Это означало для всех нас, что отдыхать стало крайне неудобно из-за постоянного сползания, приходилось снова подтягиваться наверх. Когда в полдень я проснулся для следующей вахты, все были раздражены. Новые вахтенные отправились на свои посты, а старые остались внизу. Затем, совершенно неожиданно, лодка дала небольшой крен на правый борт и начала двигаться, медленно, но вполне ощутимо, а потом остановилась на четыре метра глубже, чем прежде.

По-видимому, мы балансировали на краю какой-то мелкой впадины на морском дне. И когда несколько человек поменяли положение, U-13 заскользила вперед, а потом остановилась, уткнувшись в ил. Меня это не слишком беспокоило, но жизнь под углом становилась утомительной, и я был заинтересован немного переместить лодку и обосноваться на более ровном участке ила. Я приказал продуть основные цистерны, чтобы оторваться от дна перед тем как запустить электродвигатель. Никакой реакции – мы завязли. Это было не таким уж редким явлением для подводных лодок на Адриатике, где каждую весну По и ее притоки намывали огромное количество ила с альпийских долин и равнин Ломбардии. Грунт в этих местах в основном был мягким. Безусловно, не существовало никаких причин для тревоги: все, что от нас требовалось – какое-то время раскачивать лодку взад-вперед и из стороны в сторону, и вскоре она оторвется ото дна.

Следующие восемь часов стали одним из самых горьких разочарований в моей жизни: восемь часов шестнадцать мужчин, голые по пояс и обливаясь потом, бросались сначала на правый борт, затем на левый, потом на правый борт, и снова на левый, маленький электродвигатель завывал, пускаемый то "полный вперед", то "полный назад", пока обмотка не раскалилась докрасна. Тем не менее, всякий раз лодка лишь медленно наклонялась на несколько градусов в одну или другую сторону, как будто влипла в замазку. Все цистерны полностью продули, батареи разрядились до такой степени, что пришлось погасить все лампочки, кроме одной в каждом отделении, температура поднялась выше сорока, а воздух был настолько спертый, что мы едва могли дышать. Постепенно до нас дошло, что все наши усилия просто загоняют лодку в грязь еще сильнее.

– Что ж, Месарош, похоже, на этот раз мы по-настоящему застряли. Мы продули все цистерны, и что теперь?

– А если выпустить торпеды? Лодка станет легче почти на две тонны, если перекрыть компенсирующие резервуары и потом выдуть воду из торпедных аппаратов.

Мы попытались открыть то одну, то другую носовую крышку торпедных аппаратов. Наши сердца екнули: обе не открывались, подтверждая мое подозрение, что носовая часть лодки наполовину закопалась в ил. Еще один час прошел в бесполезных попытках сдвинуть субмарину с места, лишь потратили больше электричества и кислорода. Экипаж находился в подавленном состоянии: апатия и безразличие. Наконец, после девяти часов вечера машиненгаст Сувличка заговорил.

– Давайте признаем, герр командир: мы прочно застряли, так ведь?

Я на мгновение задумался, не предъявить ли ему обвинение в неповиновении, но решил в итоге, что не время и не место демонстрировать старую австрийскую дисциплину.

– Да, Сувличка, мы застряли.

Все смотрели на меня в ожидании, что я что-нибудь придумаю. Их вера в мои способности творить чудеса была душераздирающей. Но в итоге утешить их было нечем.

– Что ж, господа, положение таково. У нас хватит кислорода для поддержания жизни на следующие сутки. Батареи почти разряжены, и израсходована почти половина сжатого воздуха. Единственное, что мы можем выбросить за борт – дизельное топливо, которого у нас приблизительно полторы тонны. Сейчас я выпущу аварийный буй, а завтра утром откачаю большую часть солярки в надежде, что кто-нибудь увидит нефтяное пятно. К тому же мы всего в пяти милях от берега. Если нас заметят и вышлют спасательное судно, пока не станет слишком поздно, мы все проведем оставшуюся часть войны в лагере для военнопленных. Если этого не сделают, мы умрем от удушья завтра к полуночи.

На U-13 не было спасательного оборудования, даже жилетов. Мы выпустили аварийный буй и стали ждать. Кислород шел в атмосферу лодки до тех пор, пока баллоны не оказались почти пустыми. Затем, сразу после рассвета, мы начали откачку дизельного топлива, присоединив муфту подачи топлива к трюмному насосу. В конце концов, через четыре часа мы откачали полторы тысячи литров без какого-либо заметного влияния на лодку, которая словно застряла в бетоне. Я оставил сто пятьдесят литров топлива в резерве: будет совсем не смешно, если каким-то чудом мы выберемся на поверхность и станем беспомощно дрейфовать во время шторма.

Не стоит подробно вспоминать об остальной части того ужасного дня, когда мы неподвижно лежали в тусклом свете, стараясь израсходовать как можно меньше кислорода и пытаясь всеми способами смириться с неизбежным концом. Некоторые собрались вместе; другие прилагали слабые усилия для написания последних писем. Но только один, казалось, сломался: новый таухфюрер Шпенглер, который бормотал и проклинал "глупых, идиотских чиновников, пославших нас в этот кошмар", пока остальные не велели ему заткнуться, и он уполз в машинное отделение и засел там в одиночестве.

Не лучший способ умереть, хотя было столько свободного времени, чтобы об этом подумать. Смерть в те годы постоянно находилась рядом, и раньше мы полушутя называли лодку "der Eiserne Sarg" – "железный гроб". Но, так или иначе, мы особо не думали об этом, всегда предполагая, что этого с нами никогда не случится; или, если и случится, то смерть произойдет мгновенно: от мощного взрыва торпеды или мины, под сокрушительной стеной воды, затем последует забытье, прежде чем мы осознаем, что произошло.

Мои мысли были далеки от приятных. Похоже, женская интуиция Елизавету не подвела. Я нащупал в кармане ее письмо и ответ, который ей не суждено получить. Возможно, она никогда так и не узнает, что со мной произошло. Мы умрем, а примерно через неделю, когда перестанет работать насос, вода заполнит корпус. Наши тела разбухнут и всплывут к переборке, но через несколько месяцев, когда мы сгнием и развалимся на куски, снова потонут.

А По и Адидже будут приносить ил каждую весну, как растает снег, накапливая слой год за годом, век за веком, пока ржавый, обросший ракушками кончик перископа наконец не исчезнет, и подводная лодка его императорского и королевского величества U-13 и кости ее экипажа не перейдут из истории в геологию. Я уже представлял ряды безликих, одетых в серое фигур, ожидающих разговора со мной, когда я прибуду на место, в которое не так давно отправил их. "Везучая тринадцатая" долго тянула, пока не оправдала свой номер.

К восьми вечера мы почти израсходовали последний воздух. Грудная клетка вздымалась и работала, а легкие изо всех сил пытались извлечь последние несколько атомов кислорода из мертвой, подобной паровой ванне атмосферы. К этому времени батареи уже разрядились, и я включил аварийные лампы. Почему бы нет? По крайней мере, мы умрем не в темноте. Команда напоследок прощалась друг с другом, пока ещё были силы. Потом матрос приполз ко мне на центральный пост и выдохнул странную просьбу.

– Герр коммандант... Вы можете выслушать исповедь и... отпустить грехи?

Я задумался на несколько секунд.

– Да, конечно… капитаны кораблей… всегда наделялись правом… совершать браки и похороны… так что из этого следует, что они могут… совершать другие таинства.

Это была бесстыдная ложь, возмутительный обман умирающего. Но, кажется, это придало ему смелости, и не только ему, но и целому ряду других страждущих. За последующие полчаса им были прощены грехи во имя Отца, и Сына, и Святого Духа на латыни, которую мне удалось вспомнить. Это был обычный перечень внебрачных связей, мелкого воровства, пропусков мессы и так далее. Во всяком случае, похоже, это придало им храбрости.

Только один человек, матрос Томич, которому было всего лишь девятнадцать, не мог принять смерть. Он повис на моей руке и отказался ее отпускать.

– Я не хочу умирать, герр коммандант... Я не хочу вот так умирать... только не так...

– Ах, Томич, – сказал я, задыхаясь. – Я тоже не хочу… Но все мы однажды отдадим концы, рано или поздно… и не имеет большого значения, когда … Неужели вы бы хотели умереть, как мой отец? Рак позвоночника… восемь месяцев мучений, прежде чем он скончался. (Еще одна ужасная ложь: мой отец был жив и в добром здравии). – Нет, парень… могло бы быть и хуже… В общем, сиди здесь со мной, если хочешь…

Я засыпал, становилось трудно контролировать мысли. Скоро я погружусь в сон, из которого уже не вынырну, как пловец, ныряющий в последний раз… Внезапно я почувствовал присутствие Легара, который что-то шептал. Мой изголодавшийся по кислороду мозг изо всех сил пытался осознать, что он говорит.

– Герр коммандант... Цистерна компенсации пуска торпед... мы забыли про компенсационную цистерну.

Это был небольшой резервуар с морской водой прямо на носу. Его установили немецкие производители с учетом того, что каждая австрийская торпеда была на тридцать килограмм легче немецкого аналога, но, возможно, в один прекрасный день станет тяжелее. Мы вообще игнорировали этот резервуар вместимостью всего лишь около шестидесяти литров и, находясь в море, все время держали его заполненным. Возможно, стоило попробовать: во всяком случае, всё лучше, чем сидеть здесь в ожидании конца... Мы с Легаром проскользили по палубе на заднице, уже не в силах встать, пока не оказались в торпедном отсеке. Там я с усилием поднялся на ноги, и после бесконечных попыток смог впустить немного сжатого воздуха из торпедного резервуара в компенсационную цистерну. Ничего не произошло, лодка лишь слабо вздрогнула.

– Ладно, Легар, – сказал я, – бесполезно... Тем не менее, это была хорошая идея ...В общем, мы останемся здесь... или попытаемся вернуться к остальным? – Мы обдумывали некоторое время, оставаться ли тут. Но инстинкт подсказывал умереть в компании, поэтому мы отправились обратно вверх по наклонной палубе, как двое альпинистов, пытающихся покорить Эверест. Нам действительно повезло, что мы так поступили, потому что масса наших двух тел, движущихся к корме, стала последней каплей, перевесившей чашу весов. Я пошатываясь шел к переборке торпедного отсека, и тут это случилось. На мгновение показалось, будто палуба вскочила и попыталась ударить меня по затылку, как садовыми граблями. Потом я беспомощно заскользил на корму к машинному отделению в мешанине завывающей массы тел.

Больше всего в жизни я сожалею, что не находился на поверхности в ту ночь и не мог наблюдать появление U-13, потому что это наверняка было уникальное в своем роде зрелище. Не могу сказать, выпрыгнула ли лодка из моря целиком, как толстый дельфин, но скорее всего именно так, судя по вибрирующему шлепку при падении обратно в воду. Когда лодка безмятежно закачалась из стороны в сторону, установилось гробовое молчание. Затем моряки в машинном отделении начали освобождаться из путаницы конечностей и сорвавшегося с места оборудования.

Я никогда не узнаю, как Григоровичу удалось открыть люк рубки. Когда ему все же удалось, стопорное колесо вырвалось у него из рук с громким хлопком, и люк открылся. Наши барабанные перепонки мучительно затрещали, и вдруг подлодка наполнилась густым желтым туманом: падение давления привело к конденсации влаги в насыщенном воздухе. Потом в лодку мгновенно влилась благословенная свежесть, словно Бог вдохнул жизнь в ноздри Адама. Григорович пролез через люк, и вдруг я увидел над собой усыпанный яркими летними звездами диск цвета индиго, который уже не чаял увидеть вновь. Перебирая руками, я поднимался, пока Григорович не подхватил меня за шкирку, как котенка.

Потом мы лежали в лунном свете, тяжело дыша, как две умирающие рыбы. Внезапный переизбыток кислорода меня подкосил, и вскоре пришлось тащиться к краю боевой рубки, где меня жестоко вырвало в темноте. Немного оправившись, мы вдвоем стали поднимать наверх остальных. В конце концов, мне пришлось обвязаться тросом и идти вниз. Я по очереди пропускал его под мышками каждого, а потом кричал Григоровичу, чтобы поднимал их на воздух. Это была медленная работа, но люди потихоньку приходили в себя и помогали, и через полчаса мы все стояли на ногах.

Дальше нужно было удифферентовать лодку, поскольку со всеми продутыми цистернами она подпрыгивала на волнах, как пустая бочка. Потом мы запустили дизель, чтобы зарядить батареи и пополнить баллоны сжатым воздухом. Но тревога не отпускала: над спокойным морем светила полная луна, превращая его в серебряную тарелку, на которой нас было видно на мили вокруг. Около половины первого Бела Месарош вдруг схватил меня за руку.

– Слышите, что это?

Сквозь грохот дизеля нелегко было уловить какой-либо звук, но вскоре я различил в ночном воздухе тяжелую пульсацию на низких частотах.

– Смотрите – вот он! – Месарош указал на север, в направлении Венеции.

На расстоянии восьми километров над морем двигался дирижабль. Он мог быть только итальянцем полужесткой конструкции, которые использовались для обнаружения подводных лодок. Я приказал погрузить лодку насколько возможно и установить пулемет на треногу. Мы могли двигаться при помощи дизеля, но пока еще не хватало заряда батарей и сжатого воздуха для погружения. Сначала показалось, что дирижабль нас не заметил. Минут через десять он появился снова, сверкая серебром в лунном свете. Летательный аппарат направлялся прямо к нам! Патронную ленту заправили в казенник «шварцлозе», и торпедомайстер Горша в ожидании занял свое место в люке рубки.

Неожиданно нас ослепил сноп белого света. Пули засвистели вокруг лодки и застучали по обшивке. На дирижабле был установлен прожектор! Наш пулемет грохотал и содрогался, гильзы со звоном падали в центральный пост. Но все безнадежно: дирижабль висел уже в двухстах метрах над головой, но из-за ослепительного света никак не удавалось прицелиться. Он прошел прямо над нами. Воздух наполнился криками, диким шумом и плеском, бомбы одна за другой рвались в море вокруг, не попадая в лодку, но мы вымокли до нитки.

Горша повернулся кругом, намереваясь дать очередь в пролетающий над нами дирижабль. Луч прожектора потерял нас, и мы смогли разглядеть огромную темную тушу, заслонившую луну: по размеру вполовину меньше германского "Цеппелина", но все же мы чувствовали себя как мышь в тени ястреба. Пули по-прежнему визжали вокруг, в гондоле на корме открыл огонь пулеметчик. Горша дал еще очередь, потом неожиданно откинулся назад с дыркой во лбу, и из затылка потоком захлестала кровь. Его отнесли вниз, и я занял его место. Я прицелился в громадный корпус над головой и снова нажал на гашетку. Пулемет трясся и грохотал, но это было бесполезно без настоящего зенитного прицела. Когда закончилась лента, пулемет умолк. Я щелчком откинул горячий казенник.

– Еще патронов, ради бога!

Дирижабль скоро вернется для новой бомбардировки, и на этот раз ему может повезти. Чьи-то руки протянули мне патронную ленту. Я вставил её в казенник и дал очередь. К моему удивлению, изогнутая дуга золотым огнем метнулась к темному силуэту в небе. Но удивляться некогда, нужно было лишь сосредоточить огненный поток на хвосте удаляющегося дирижабля. Я стрелял, потом ненадолго прервался, а затем выпустил остаток ленты.

– Еще патронов!

– Ничего не осталось, герр коммандант!

Это начиналось медленно, будто разгорался тусклый огонек на конце сигары. Накал стал ярче, как у бумажного фонарика, затем внезапно блестящее белое пламя вырвалось из-под хвоста дирижабля, задержавшись примерно на секунду, а потом побежало вдоль корпуса, царапая огненными пальцами его бока. Мы все молча, открыв рты, смотрели вверх, и тут нас объял ужасающе яркий белый свет. Нос дирижабля задрался в небо, и взметнулся огромный столб дыма и искр, заслоняя луну.

Лоскуты горящей ткани отделились и лениво парили, падая в море. Вскоре лишь визжащие двигатели удерживали большой пылающий остов в небе. Мы наблюдали, как один из моторов рухнул в море, горящий деревянный пропеллер еще вращался, когда его поглотили волны. Бела Месарош позже клялся, что видел человека в горящей одежде, прыгающего с кормы гондолы. Потом все закончилось: пылающая туша медленно опустилась в море и через несколько мгновений исчезла, оставив на волнах лишь парочку горящих масляных пятен. В целом, надо думать, это жуткое зрелище продолжалось не более двух минут. Мы по-прежнему стояли молча, пока Месарош не заговорил.

– Матерь божья, ну и зрелище! Вспышку наверное в Поле было видно!

– Месарош, – поинтересовался я, – где мы взяли эти зажигательные патроны? Подводные лодки комплектуются только стандартными боеприпасами. Я думал, только морская авиация получает трассирующие пули из-за их дороговизны.

– Ну да, герр коммандант... Так точно. Пока вы отсутствовали, я оставался в Каттаро и как-то вечерком, когда одна из летающих лодок свернула не в ту сторону и врезалась в склон горы, прогулялся к Обостнику. Я добрался до места крушения раньше команды спасателей из Кумбора. Нашел там эту ленту и решил, что она пригодится.

– А что насчет пилота и наблюдателя? Как они к этому отнеслись?

Он отвел взгляд.

– Они были не в том состоянии, чтобы возражать, герр коммандант.

Я заметил, как он сунул руку в карман, чтобы спрятать великолепные швейцарские часы на запястье, в которых щеголял уже пару месяцев.

– Понятно. Ладно, Месарош. Не могу сказать, что считаю обыскивание мертвецов в разбившемся аэроплане достойным занятием для габсбургского офицера, но на сей раз это спасло наши шеи.

– Рад стараться.

Примерно часам к двум ночи наши батареи и баллоны со сжатым воздухом были приведены в готовность, так что можно было подумать о возвращении домой. Мы уже собирались двинуться в путь, когда от Григоровича поступил доклад:

– Вижу судно, сорок пять градусов по правому борту!

Я схватил ночной бинокль. Да, на расстоянии около четырёх тысяч метров что-то двигалось в нашу сторону. Когда объект приблизился, я смог разглядеть, что это субмарина, идущая со скоростью примерно в десять узлов, и, очевидно, не подозревающая о нашем присутствии. Мы привели торпедные аппараты в боевую готовность. Я выжидал, наблюдая за подлодкой. Немецкий подводный минный заградитель не мог зайти так далеко на юг, кроме того, для него было уже слишком поздно. Нет, это наверняка итальянская лодка, вышедшая из Венеции, чтобы узнать, что случилось с дирижаблем.

Теперь загадочный корабль оказался примерно в тысяче метров от нас и развернулся под прямым углом к носу нашей лодки. Я понимал – что бы это ни было, корабль точно не немецкий и не австрийский. На приличном расстоянии, да ещё ночью, все субмарины очень похожи, однако у этой имелась длинная, низкая и ровная верхняя палуба с небольшой квадратной рубкой. Субмарина прошла бортом к нам, дважды мигнув навигационными огнями. Что ж, это решило дело – такой опознавательный сигнал у нас не значился.

– Оба торпедных аппарата – боевая готовность, – скомандовал я в переговорную трубку, понизив голос, как будто итальянцы могли меня услышать.

Вражеская субмарина уже начинала отворачивать от нас. Дистанция была предельной, и потому я немедленно принял решение.

– Обе торпеды – пли!

Две торпеды с шумным пенным всплеском вырвались из аппаратов перед носом нашей лодки. Когда они понеслись вдаль, я увидел два фосфоресцирующих следа, потом потерял цель из вида. Что если она, чёрт побери, заметила нас и ушла на глубину? Я ждал, считая секунды. Наконец, в отдалении взметнулся фонтан брызг, через толщу воды мы почувствовали удар, за которым последовал взрыв. Мы запустили дизель и двинулись вперёд, искать выживших, однако обнаружили только масляное пятно на воде, несколько деревянных обломков, вонь бензина и гарь тринитротолуола в воздухе. Запах бензина окончательно решил беспокоивший меня вопрос – ни одна немецкая подлодка и ни одна австрийская не имели бензиновых двигателей, а значит, неизвестная субмарина могла быть только итальянской.

"Ну, – подумал я, – для одной ночи, пожалуй, приключений больше чем достаточно – большинству людей столько не достаётся за всю жизнь. Наверное, пора отправляться домой".

На следующее утро U-13 прибыла в Паренцо. Дизельного топлива в наших баках оставалось едва ли с чашку. Я вышел на берег и направился к военно-морской станции связи, откуда по телефону сообщил в Бриони о двойном успехе. Оказалось, что зарево от взорвавшегося дирижабля видели даже здесь, в доброй сотне километров, по другую сторону Венецианского залива. Я вернулся на лодку и, наскоро позавтракав кофе и галетами, повёл её в обратный путь, к Бриони. Торпедомайстер Горша лежал внизу на койке, завёрнутый в одеяло – он умер на рассвете, не приходя в сознание.

Приблизившись к Бриони, мы получили сообщение из форта Тегетхофф: "U-13 немедленно следовать в военную гавань Полы. Экипажу надеть парадную форму". Измученные волнениями прошедшей ночи, дважды чудом избежавшие гибели, мы, тем не менее, постарались привести себя в порядок – побрились остатками пресной воды и надели чистую форму. Подходя к Поле, мы выстроились в парадный строй на узкой палубе. В гавани нас встречали пришвартованные линкоры с выстроившимися экипажами. Развевались флаги, играл оркестр. Всё происходящее казалось мне слегка забавным – наша нелепая маленькая лодка, позапрошлым утром потопившая жалкий парусник, груженый бобами и оцинкованными вёдрами, возвращалась теперь как герой, с мертвецом, застывшим на койке внизу.

Но тогда, летом 1916-го, старая Австрия отчаянно нуждалась в героях. Большое наступление против Италии окончилось ничем. Позже, в июне, Четвертая армия Пфланцер-Балттина на восточном фронте была сметена новым наступлением русской армии под командованием генерала Брусилова. Всего за неделю Австрия потеряла полмиллиона солдат, и большинство из них сдалось в плен без единого выстрела. От глобальной катастрофы императорскую и королевскую армию спасло только вмешательство германских союзных войск. Дела Австрийского императорского дома пребывали в плачевном состоянии, и неудивительно, что требовалось организовывать зрелища для отвлечения публики – особенно теперь, когда хлеб был на исходе.

В таких обстоятельствах из Отто Прохазки, успешного, хотя и самого обыкновенного командира субмарины, я преобразился в барона Оттокара фон Прохазку – сверхчеловека, кавалера рыцарского креста Марии-Терезии, воплощение всевозможных офицерских добродетелей, жениха прекрасной венгерской графини, рыцаря без страха и упрёка. Сейчас, рассказывая об этом, я держу в руках шёлковую ленту, потертую от времени, с напечатанными на ней изображениями – портретом, отдалённо напоминающим меня самого, а также сбитым дирижаблем и потопленной подводной лодкой. Надпись на ленте гласит: VIVAT—DOPELLSCHUSS – двойная победа, 3 июля 1916 года, а ниже, под моим портретом: PROHASKA – DER HELDENMUTIGE KOMMANDANT VON U13, геройский командир U-13. Во время той войны Австрия печатала множество подобных ура-патриотических ленточек для продажи в пользу Красного Креста или с иными подобными целями. Однако моя продавалась всего недели три или около того, после чего была снята с продажи при обстоятельствах, о которых, с вашего позволения, я сейчас расскажу.

Всё началось в Поле, на следующий день после нашего триумфального прибытия. Меня внезапно вызвали в Марине оберкоммандо для встречи с самим главнокомандующим, адмиралом Гаусом. Это был довольно вспыльчивый человек с глубоко посаженными орлиными глазами, мы звали его "Старый Воттераз" – за его привычку поглаживать острую бородку, приговаривая "na so was" – "вот те раз". Когда я встретился с ним, здоровье его уже оставляло желать лучшего, он почти умирал от болезни лёгких, но вел себя вполне радушно, очевидно, позабыв, как годом ранее отклонил моё награждение орденом Марии-Терезии. Теперь он сообщил, что я удостоен этой великой чести.