Текст книги "Австрийский моряк (ЛП)"

Автор книги: Джон Биггинс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Однако все это становится невыносимо сентиментальным, и если не принять мер, то скатится к одной из трогательных патриотических историй, которыми нас потчевали на уроках немецкого в Морской академии. Думаю, вы представляете, о чем речь: старый боевой конь, списанный из армии и таскающий теперь телегу с углем по улицам Вены, все еще вскидывает уши и переходит на рысь при звуках оркестра, играющего «Лотарингский марш». Так что давайте перейдем к делу.

При обычном раскладе даже почти чудесное возвращение давнего альбома с фотографиями едва ли подвигло бы меня усесться тут и утомлять вас своими мемуарами. Подобно большинству моряков, я ценю хорошую байку, однако никогда не был по натуре любителем вести дневники, и уж точно не принадлежу к людям (а их в этом приюте, к несчастью, большинство), которые считают своим долгом поведать свою жизненную историю и поделиться мудростью лет с каждым, кто не сумеет вырваться вовремя ускользнуть. Нет, в отношении меня пришлось сломать еще один барьер, и сделал это в начале июня Кевин Скалли.

Кевину по виду лет двадцать пять, и работает он тут в качестве разнорабочего по совместительству, да помогает по саду, приезжая два-три дня в неделю из Лланелли на своем стареньком «Форд-Кортина». И ему явно не доставляло удовольствия возиться с этой кучей хлама, расположенной на мысу над бухтой, сотрясаемым всяким атлантическим штормом. Сорванные водосточные желоба, текущие рамы, расколотые листы шифера, засорившаяся ливневка. Впрочем, ему не стоило жаловаться, потому как похоже, других заработков, кроме случайных, у него не было. Я познакомился с парнем месяца три назад, и он произвел на меня весьма благоприятное впечатление как один из людей пусть низкого происхождения и малообразованных, но сохранивших живой ум и любопытство, которые даже системе школьного образования не удалось из него вытравить. А еще я сразу распознал в нем след былой военной выправки. Выяснилось, что Кевин оставил два года назад службу в Королевском флоте, и с тех пор так и не смог подыскать настоящую работу. Живет он в муниципальном доме с матерью и подружкой, с которой то сбегается, то разбегается снова.

Познакомились мы с ним в начале июня, спустя недели три после моего приезда сюда. Денек неожиданно выдался погожим, и сестры разрешили мне погреться на солнышке в вымощенном каменными плитами садике за домом, который используют для сушки белья. Как приятно посиживать там часиков эдак с одиннадцати, когда нет ветра и можно любоваться на лежащий через бухту Пенгадог поросший лесом мыс – оконечность похожего на спину огромного кита хребта, который местные называют Сефн-Гейрлвид. Сестра Элизабет усадила меня в шезлонг, укутала ноги пледом, а сама покатила на почту в Ллангвинид на монастырском велосипеде. Плас располагается в семи километрах от деревни и в пяти от ближайшего паба, в необитаемом за исключением нас приходе Пенгадог, давшем свое имя бухте и почтовый адрес нашему приюту. Удаленность от алкоголя особенно тяжко сказывалась на обитателях богадельни, многие из которых привыкли забывать о горестях мира при помощи глотка полировки для металла или невообразимых продуктов перегонки изюма и гнилого картофеля. Но как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. Местечко отошло к сестрам лет десять тому назад, будучи завещано польского происхождения фермером. Тот, по слухам, году где-то в сорок восьмом прикончил своего партнера, а тело спрятал так искусно, что полиция так и не смогла выдвинуть обвинение.

Вот так сидел я в том садике и смотрел на расстилающийся за бухтой великий океан, а образы из прошлого клубились и роились у меня в голове. Иногда сущей мелочи бывает достаточно, чтобы пробудить воспоминания: дурацкий фильм «Звуки музыки», который шел по телевизору в гостиной приюта, тот самый, в котором кто-то пытается изображать моего старого боевого товарища Георга фон Траппа; запах дизельного топлива, донесшийся от стоящего на подъездной дорожке фургона развозчика; звучащий по радио вальс из «Там, где поет жаворонок»[2]2
  Оперетта Франца Легара


[Закрыть], – и вот я уже снова в умирающей императорской Вене, в той безнадежной, голодной весне 1918 года. Даже здесь нет спасения, ведь голубая вода бухты – в кои веки спокойной – в обрамлении поросших соснами скал так похожа на то море, каким я впервые увидел его во время нашего семейного отдыха в Абацце в 1897 году. Ради чего разыгрывалась вся эта ужасная, горькая комедия жизни? Ни смысла, ни порядка, ни цели – прожить сто с лишним лет и закончить дни у черта на куличках мешком дряблой кожи и подагрических костей, не сильно отличающимся от кресла, на который он водружен?

В этот миг мысли мои были прерваны немузыкальным насвистыванием Кевина, появившегося в саду с перекинутым через плечо мотком провода. Сестра Элизабет познакомила нас за пару дней того, и поскольку манерам Кевин обучен не был, то и не считал само собой разумеющимся обходиться с древними развалинами вроде меня как с умственно неполноценными.

– Утречко доброе, мистер Прохазка! – жизнерадостно воскликнул он с гнусавым кардиффским выговором. – Славный денек, а? Так вы тут солнечные ванны принимаете?

– Да. Как видишь, наслаждаюсь хорошей погодой, а заодно любуюсь видом.

– Ага, видок что надо. Но вам повезло, что вы его не наблюдали, когда дождь хлещет.

– Так погода тут обычно такая плохая?

– Да не то слово, – ухмыльнулся Кевин. – Лето от зимы отличается только тем, что чертов дождь становиться чуток теплее. А когда ветер перестает, начинают считать, сколько овец сдуло.

С этими словами парень принялся за работу. Ему предстояло натянуть новую бельевую веревку для сестры Терезы, заведующей прачечной. Принесенный шнур оказался коротковат, и Кевин стал наращивать его за счет куска старого при помощи простого рифового узла. Зная, что некогда он служил на флоте, я решил немножко подтрунить над парнем.

– И чему только учат сейчас в мореходках? В мою бытность на море меня бы под капитанский рапорт притянули за такую халтуру. Тут сплеснивать надо. Воистину, куда катится этот мир?

Кевин обернулся и посмотрел на меня так, будто его змея укусила, а потом хохотнул, но как я заметил, без злобы.

– Ха! И много-то вам известно про сплеснивание? Вы хоть в море-то ходили?

– Я, молодой человек, тридцать с лишним лет тянул лямку кадрового морского офицера, а обучение проходил на настоящих парусниках. Но раз зашел разговор, сами-то вы служили?

– Я? – Кевин уставился на меня с притворным возмущением. – А это видали?

Он закатал рукав и сунул мне руку под нос. От локтя до плеча вся она была покрыта барочной вязью из дельфинов, якорей, русалок, львов, дующих в раковины тритонов и еще бог весть каких созданий, сплетенных друг с другом канатом. Посередине располагалась Британия с трезубцем. Сия английская леди невозмутимо восседала посреди всех этих иностранцев. Ниже виднелся свиток с витиеватой надписью «Дредноут» и перечнем боевых отличий. За годы я навидался татуировок, и должен признать, что эта была из числа лучших: сбалансированный дизайн и прекрасная техника, если можно так выражаться о картине, созданной посредством введения пигмента в живую кожу. То явно была работа средиземноморского художника, возможно, мальтийца.

– Видали? – повторил Кевин. – Обошлась мне в двести пятьдесят монет, уплаченных одному малому в Гибралтаре. Ему, кстати сказать, тридцати четыре сеанса потребовалось. У меня потом рука как кровяная колбаса несколько недель была – если я в койке ненароком на эту сторону поворачивался, половина кубрика просыпалась.

– Да, – снова промолвил я, вежливо разглядывая татуировку. – Весьма впечатляюще, и осмелюсь предположить, заплаченных денег стоит. Но не всяк моряк, у кого наколка.

– Слышьте-ка, пять лет службы, уволился старшим матросом, да еще две нашивки за успехи в боевой подготовке. Радио-оператор второго класса подводных лодок ее величества, это все про меня. Год на атомных и два года на дизелях.

Последнее замечание пробудило во мне интерес.

– Эге, Кевин, так выходит, между нами есть что-то общее. Я тоже был подводником.

Он недоуменно уставился на меня, не понимая, не подшучивают ли над ним.

– Да ладно! Это когда же было?

– Во время мировой войны четырнадцатого—восемнадцатого годов. Я три с половиной года был командиром подводной лодки.

Взгляд молодого человека стал еще более ошарашенным и подозрительным, но проступило в нем и любопытство.

– Вы? Командиром подводной лодки? Мне казалось, что вы поляк, не немец. Как вы тогда к ним затесались?

– Ну, это история длинная. Во-первых, я скорее чех, чем поляк, а во-вторых, командовал австрийской подлодкой, а не немецкой.

Кевин забыл про работу и подсел рядом со мной на низкую каменную стену. Нюансы европейской истории напрочь сбили его с толку. Он посмотрел мне в глаза с видом следователя, намеренного выбить из подозреваемого признание.

– Давайте-ка все по порядку: вы – польский чех и были командиром австрийской подводной лодки, так?

– Именно так.

– Ага! – На лице его появилось выражение торжества. – Мне известно, что ни черта это не так, потому во-первых, не можете вы быть поляко-чехо-австрийцем, а во-вторых, я сдавал в школе экзамен по географии, и знаю, что Австрия находится в горах. Моя мать была там в прошлом году в турпоездке, так что сведения проверенные.

– Все верно, – кивнул я, забавляясь этой маленькой перепалкой. – Не спорю. Но ты, например, валлиец, а служил в британской флоте. Что до Австрии, то сейчас это маленькое материковое государство, но в мое время представляло собой обширную империю с морскими границами и с внушительным флотом, включая эскадру подводных лодок.

– Да ну? Даже если так, поспорить готов, что вы никого не потопили.

– Напротив. За три года и семь месяцев войны на Средиземном море я потопил броненосный крейсер, эсминец, вооруженный лайнер и подводную лодку. А еще уничтожил или захватил одиннадцать грузовых судов общим водоизмещением в двадцать пять тысяч тонн, и сбил управляемый аэростат… – Кевин смотрел на меня, открыв рот, не в силах вымолвить ни слова. – Помимо этого, я повредил легкий крейсер, эсминец, вооруженный траулер и по меньшей мере два транспорта.

Тут Кевин снова обрел дар речи.

– Старый враль, как только не стыдно в таком-то возрасте, а?

Я понял, что беседа зашло слишком далеко.

– Молодой человек, – заявил я, стараясь принять тон новоиспеченного лейтенанта, оскорбленного в лучших чувствах у входа в кафе-мороженое. – Обязан вам сообщить, что в былые времена, как офицер дома Габсбургов я почел бы своим долгом извлечь кортик и покромсать вас как паршивого пса уже за то, что вы усомнились в моей правдивости. На деле, меня отдали бы под трибунал и лишили звания, если я не убил бы вас на месте. Оскорбивший офицера оскорбил тем самым саму монархию.

К моему удивлению, Кевин тут же раскаялся.

– Прошу прощения, я вовсе не хотел обозвать вас лжецом. Просто все эти вещи, которые вы говорите, выглядят… ну, несколько неправдоподобно. – Тут парень придвинулся поближе. – А как насчет рассказать? Всегда обожал классные истории, с тех самых пор, как будучи пацаном, наслушался их от предка. Пока тот не сбежал.

Потом Кевин понизил голос и сунул руку в задний карман джинсов.

– Как насчет курнуть, а? Старой коровы Фелиции нет сегодня, поэтому она нам не помешает. А то всегда рыщет вокруг да около.

Сестра Фелиция – грузная, уродливая монашка из Познани, которая заправляет повседневными делами приюта с тактом и обаянием старорежимного прусского фельдфебеля. Разве что кончики усов не подкручивает.

Предложение сигареты (вежливо отклоненное, поскольку я уже много лет назад бросил курить) я истолковал как неопровержимый знак доверия и расположения со стороны Кевина. Подложив под голову скатанную куртку, он прикурил и улегся на траве рядом с моим креслом. Потом выдохнул клуб дыма и закрыл глаза. Здесь, в маленьком саду, нас никто не мог увидеть. Из кухни слышался стук кастрюль и чашек, а из открытого окна лестничного проема – характерный звук перебранки двух престарелых поляков, на удивление умиротворяющий на расстоянии, как будто теннисный мячик гоняют туда-сюда по корту. Пользуясь непривычным теплом и безветрием, вились вокруг цветов пчелы, а издалека доносился шум атлантических валов, разбивающихся о берега бухты Пенгадог, а также слабый рокот трактора, работающего на поросших папоротником склонах Сефн-Гейрлвида.

– Ну так расскажете?

Я замялся. Какое ему дело? Какой интерес побуждает этого юнца ворошить пыльные кости полузабытой империи, сгинувшей за полвека до его рождения? Какой смысл повествовать об унылых событиях, значащих для него не больше, чем осада Трои?

– Ну же, мистер Прохазка, расскажите! Другого шанса мож… – Он осекся. – Ой, простите, я не имел в виду… Просто…

– Нет, Кевин, не стоит извиняться. Я все прекрасно понимаю, и ты совершенно прав.

– Я просто хотел сказать, что таких как вы мало уже осталось, и когда вы умрете, это все умрет, по ходу дела, вместе с вами.

Тут я впервые сказал себе: ты ведь один из последних очевидцев. Вполне вероятно, ты все, что осталось от императорского и королевского военно-морского флота, и уж наверняка старейший из живых офицеров. Корабли, на которых ты ходил, давным-давно растворились в голубой дали, а самый младший из плававших с тобой мичманов уже перевалил за отметку в восемьдесят пять. Не преступно ли терять время, когда сама память о прошлом может исчезнуть?

Поэтому я рассказал ему, как рассказываю сейчас вам, насколько успею за отпущенный мне срок. К изрядному моему удивлению, Кевин не только слушал меня все утро, а когда я начинал уставать, потчевал меня чаем с украденным с кухни ромом, но пришел на следующий день, и на следующий. Так продолжалось все минувшее лето. В итоге он и сестра Элизабет устроили для меня эту комнату на чердаке с видом на море и раздобыли эту вот машинку, которая называется диктофон. И вот я сижу в удобном, пусть и стареньком кресле, держа на коленях раскрытый фотоальбом, чтобы ничего ненароком не упустить. Рассказывая эту историю, я постараюсь следовать по возможности по прямой от точки до точки. Но я глубокий старик, и надеюсь, вы простите меня, если я буду уклоняться подчас от прямого курса с целью описать какую-нибудь укромную бухту или устье реки. Вы можете верить мне или счесть эту историю самым невероятным нагромождением лжи, подумав, что стыдно человеку, стоящему на пороге вечности пичкать людей столь бессовестным вздором. Она может наскучить вам, а может увлечь, даже если правдивость ее покажется сомнительной. Однако в любом случае, надеюсь, моя повесть даст вам какое-то представление о том, что испытали мы в те годы, сражаясь под поверхностью вод за сгинувшую империю в годы той первой великой войны. О том, что значило быть австрийским моряком.

Глава вторая

Я становлюсь капитаном

Моя карьера командира подводной лодки началась, помнится, тем утром в начале апреля 1915 года в адриатическом порту Пола. Ныне это часть Югославии, но в те дни то была главная база императорского и королевского военно-морского флота Австро-Венгрии. Когда я ступил на платформу расположенного близ гавани хауптбанхофа, главного вокзала, стояла прекрасная весенняя погода. Всего несколько часов назад, пока ночной поезд из Вены пыхтел и тужился, пробираясь через перевал Адельсберг, были видны лежащие на горных склонах остатки зимнего снега. Уже тогда, в начале войны, наблюдался такой дефицит угля, что локомотивы королевской железной дороги жгли в топках лигнит[3]3
  Бурый уголь


[Закрыть], и его едкий бурый дым заполнял отведенный для офицеров вагон всякий раз как поезд втягивался в туннель перед перевалом. Но оказавшись на обращенном к Поле склоне, мы сразу поняли, что угодили из Центральной Европы в залитое солнцем Средиземноморье, из страны елей и берез в край сосен, фиг и кипарисов.

Немного севернее Диньяно мы миновали первую оливковую рощу, а затем неожиданно, почти также неожиданно как в самый первый раз, между невысоких гор открылся проем, а в нем – бескрайний голубой горизонт. Я снова приехал домой, в тот единственный настоящий дом, который может быть у моряка.

Здесь, в Поле, сомнений в приходе весны не возникало. Пригревало солнце, вокруг огромного римского амфитеатра уже зацветали персик и миндаль. Сойдя с поезда, мы – восемь офицеров и порядка сорока матросов – попрыгали в трамвай, чтобы доехать до военно-морской базы. Пока вагон колтыхал вдоль рива Франческо Джузеппе, я глядел через окно на этот причудливый город, служившим моим портом приписки в течение пятнадцати последних лет. «Монархия императорского и королевского дома Габсбургов заполняет бассейн Дуная», – заучивали мы на уроках географии в начальной школе. «Верно, – подумалось мне. – Но она не только заполняет бассейн, но и переливается через края, и нигде это не проявляется с большей наглядностью, как на берегах Адриатики, где немецкоязычная империя наслоилась на более древние империи, римскую и венецианскую». Трамвай стучал и громыхал по улице, миновал заключенную в рингштрассе[4]4
  Бульварное кольцо


[Закрыть] громаду неоклассического здания Высшего морского командного училища, со скульптурной композицией из обнаженных женских фигур на фронтоне, символизирующих «Австрию, указывающую своим детям путь к морю», и гавань с в несколько рядов пришвартованными к причалам брагоцци[5]5
  Средиземноморские рыбацкие лодки


[Закрыть] с латинским парусным вооружением. В глубине гавани лежал Скольо-ди-Оливи, Оливковый остров – вот только теперь остров этот соединялся с берегом мостом, а от хваленых олив не осталось и следа, к небу поднимались только краны судостроительной верфи императорского флота. И тут внезапно перед нами предстало место нашего назначения – сложенная из известняка арка с раскрашенными черно-желтой полосой воротами, увенчанными двуглавым орлом императорской Австрии и надписью «K. U. K. SEE ARSENAL POLA».

С трамвая мы сошли за стеной верфи. Мне пришлось ждать, пока найдется носильщик, поэтому я стоял и смотрел как унтер-офицер строит младших чинов на вымощенным булыжником плацу. Парни явно выжали все из последних часов отпуска в станционных буфетах в Марбурге и Дивакке: фуражки набекрень, шарфы наскоро перевязываются под гомон чешской, немецкой и венгерской речи. Тем не менее, стоило унтеру – итальянцу, как подсказывало ухо – отрывисто рявкнуть «Hab’acht!», как два десятка сапог притопнули по мостовой с весьма похвальной согласованностью. Я смотрел на застывших по команде «смирно» моряков, некоторые из которых, впрочем, слегка покачивались. Здесь были представлены все типы нашей пространной, многоязычной империи: обитатели тирольских долин, трущоб Вены, неоглядных равнин Венгрии; светловолосые, круглолицые поляки и смуглые, угловатые итальянцы.

Когда я проходил мимо строя, старшина проревел: «Rechts schaut!», и все головы повернулись в мою сторону. Но не морская дисциплина и не немецкий язык объединяли тем утром представителей всех этих различных народов. То была круглая металлическая кокарда на околыше каждой фуражки – черный диск с императорской короной и позолоченными буквами FJI, монограммой Его императорского величества Франца-Иосифа Первого, милостью Божьей императора Австрийского и апостолического короля Венгерского, короля Богемии, Далмации, Хорватии, Словении, Галиции, Лодомерии и Иллирии; эрцгерцога Австрийского, великого князя Краковского, герцога Лотарингии, Штирии, Каринтии, Краины, Верхней и Нижней Силезии и Буковины, князя Семиградского, маркграфа Моравского, графа Зальцбургского и Тирольского, короля Иерусалимского, а также императора Священной Римской империи германской нации. Тем утром все мы, офицеры и матросы, были его людьми – не австрийскими патриотами, но слугами благородного императорского дома Австрии, почтенной династии Габсбургов. Другие страны могли быть монархиями, наша же была Монархией – остатком великой державы, простиравшейся некогда вплоть до Филиппин, и которая даже в те дни, давно переживая упадок, занимала добрую четверть европейской территории к западу от России. Тепло догорающих черно-желтых углей будет согревать нас еще три года, после чего они обратятся в пепел и развеются по ветру.

Кое-как мне удалось-таки разыскать носильщика, пожилого резервиста, и в сопровождении громыхающей по камням мостовой тележки с железным ободом, я направился в Бюро передислокации. В тот период войны меры предосторожности были далеко не строги, и бегло, без интереса просмотрев мои документы, офицер комендатуры проштамповал их, небрежно козырнул и махнул в сторону причала.

– Как понимаю, вам на базу подводных лодок, герр шиффслейтенант. Причал номер пять, там стоит катер. Отойдет минут через двадцать, еще дожидается кое-какой почты.

Катер со станции подводных лодок оказался на поверку старой паровой пинассой с броненосца, с проржавевшими от многолетних соприкосновений с причалом носом и кормой. Командовал им совсем зеленый зеефенрих. Я сгрузил на палубу багаж, потом нашел местечко на корме. Единственными моими спутниками оказались морской капеллан, явно хвативший лишнего и не склонный к беседам, да клетка с курами. Еще я приметил несколько деревянных ящиков, уложенных в солому, с выведенной трафаретом надписью: «AUSTRO-DAIMLER GMBH, WIENER NEUSTADT». Время еще было, поэтому я закурил сигару и огляделся, без особого интереса, потому как город и гавань были знакомы мне как свои пять пальцев. Скорее мной руководило стремление понять, что тут изменилось за минувший год.

Странный то был город, Пола – порождение империи в пропорции даже большей, чем большинство иных городов старой монархии. В те дни еще можно было встретить людей, помнивших, чем была Пола в 1830-е: гнусная дыра, где пара сотен жителей тряслась от малярии в разбросанных на руинах римского города хижинах; жалкая рыбацкая деревушка у черта на куличках, где на стенах амфитеатра печально ворковали голуби, и единственной связью с внешним миром служил пакетбот компании «Аустро-Ллойд», заходивший раз в месяц по пути из Триеста сгрузить мешок-другой почты. Но после бунтов 1848 года все переменилось. Венеция перестала быть надежной базой для растущего австрийского флота, поэтому вспомнили о Поле. Болота осушили, проложили сточные канавы, построили причалы, сухие доки и ремонтные верфи, для растущего населения воздвигли жилые кварталы и госпитали. Город обзавелся тремя столпами австрийской цивилизации: казармами, кофейней и театром, тогда как порт окольцевали таверны и бордели. Последние, мне кажется, окружают любую военно-морскую базу со времен древних греков, выходивших в море на триерах. Пола начала приобретать определенный вес в мире.

Стоило поглядеть на гавань, обрамленную невысокими, поросшими сосной горами, и причина существования города открывалась как на ладони, будучи ошвартована в три ряда позади форта Франц. Неизменно самый малочисленный среди флотов великих держав, k.u.k. Kriegsmarine тем не менее представлял собой тем утром весьма впечатляющее зрелище. Сначала три красавца-сверхдредноута класса «Тегетхофф» – четвертый дооснащался у стенки Арсенала. Затем три эскадренных броненосца типа «Радецкий» – корабли устаревшие, но все равно мощные. Ближе к выходу из гавани располагались три корабля типа «Эрцгерцог». Австро-венгерский линейный флот был карликовым в сравнении с могучими британскими или немецкими ВМС, или даже с французскими, но представлял собой достаточно внушительную силу, чтобы оборонять шестисоткилометровое побережье монархии – задача, с которой он успешно справлялся до тех пор, пока старая Австрия не распалась на куски изнутри.

Уже девять месяцев прошло с тех пор, как европейские народы с дикой яростью вцепились в горло друг другу, и три миллиона молодых людей уже лишились жизни. А конца не предвиделось. Война, которая должна была закончиться – как уверяли все – к Рождеству, обещала теперь затянуться – как уверяли все – аж до августа или до сентября, и солнышко, так дружелюбно согревавшее меня тем утром, разгоняло в те самые минуты и рассветный туман над первоначальными линиями траншей, змеившимися через поля во Франции и Бельгии.

Австро-Венгрия понесла уже жестокие потери. Минувшая осень в Польше стала свидетельницей того как императорская и королевская армия Его апостолического величества совершала многочисленные Организованные Тактические Отступления на Заблаговременно Подготовленные Позиции – иными словами, удирала по все лопатки, в то время как русские почти ворвались уже через карпатские перевалы в Венгрию. Не лучше обстояли дела для Австрии и на другом фронте, где развивалась короткая, ожесточенная кампания против Сербии, с которой и началась великая война. Именно тамошние дела беспокоили меня лично тем утром, потому как мой старший брат Антон, капитан Двадцать шестого егерского полка принимал участие в карательной экспедиции генерала Потиорека, которая в августе прошлого года пересекла Дрину, чтобы спустя несколько дней форсировать ее в обратном направлении, едва унеся ноги и оставив на другом берегу десятки тысяч убитыми и пропавшими без вести. За день перед тем, как я уехал в Полу, отцу пришла судьбоносная телеграмма:

«Императорский и королевский военный министр с прискорбием извещает… При тщательном изучении списков Красного Креста не обнаружен… Посему считается погибшим… Личные вещи покойного могут быть получены в полковом депо (Лейтмериц) в тридцатидневный срок с сегодняшнего дня (см. дату на штемпеле)»…

Старик, думается, воспринял удар не так плохо. Если честно, то как новообращенный пангерманский националист, он больше сожалел о том, что сын погиб в драчке между обреченным домом Габсбургов и племенем балканских овцекрадов, вместо того, чтобы исполнить высокое предназначение германской расы, подставив себя под русские пули.

Из задумчивости меня вывел пронзительный свисток паровой пинассы. Прибыли мешки с почтой и пара запоздалых пассажиров, и мы легли на курс к императорской и королевской базе подводных лодок Пола-Бриони, где мне предстояло вступить в новую должность, приняв командование субмариной U-8. В очередной раз я извлек из бумажника телеграмму Марине оберкоммандо[6]6
  Главного командования ВМС Австро-Венгрии


[Закрыть]. Да, в ней черным по белому значилось: «вступить в командование с момента прибытия в Полу». Выходит, я уже капитан подводной лодки. Впрочем, в те дни эта честь казалась мне почему-то не слишком значительной.

Пока пинасса неспешно разрезала воды гавани, вокруг наблюдалось изрядное оживление. Сновали патрульные катера, шлюпки c уволенными на берег, буксиры и десятки прочих маломерных судов. К ним стоило прибавить пару ошвартованных у заправочного причала эсминцев, хотя большая часть легких сил базировалась теперь южнее, в Каттаро. Когда началась война, меня не было в Европе – я находился на китайской станции в составе экипажа крейсера «Кайзерин Элизабет», и на родину смог вернуться только в феврале, пережив множество приключений, которые нас пока не касаются. Теперь линейные корабли предстали моему взору в темно-зеленой защитной окраске, а склоны гор по направлению к городу опоясывали линии траншей и колючей проволоки. Десятилетиями росшие кусты были срезаны с гласисов окружающих гавань фортов, видимо с целью позволить вражеским артиллеристом с большим комфортом поражать слабо бронированные казематы и укрытые в них пушки, которым скорее пристало размещаться в музее. Над расположенном на мысу фортом Музил рвался с привязи змейковый аэростат, рея на ветру, а к выходу из гавани подлетал гидросамолет, направлявшийся на юг с целью проинспектировать минные заграждения у мыса Порер. Если бы не эти внешние признаки активности, в то апрельское утро легко могла закрасться мысль, что война происходит за тысячи миль от Полы. Да если подумать, она и шла за тысячи миль отсюда. На западном и восточном фронтах могли бушевать сражения, но с учетом хранящей нейтралитет Италии и увязшего в Дарданеллах английского средиземноморского флота, нашим единственным реальным неприятелем оставался французский военный флот. В первые месяцы войны французы предприняли несколько робких вылазок через Отрантский пролив в Южную Адриатику. Но как раз накануне Рождества U-12 Эгона Лерха удалось торпедировать французский дредноут – не смертельно, но достаточно, чтобы отбить энтузиазм к подобным эскападам. С тех пор французские линкоры ушли на Мальту, лежащую в девяти сотнях миль от Полы, и редко высовывали оттуда нос. Патовая сложилась ситуация: они не трогали нас, мы не беспокоили их. Когда наш катер обогнул корму линкора «Франц-Фердинанд» мы полюбовались зрелищем, как порядка трех сотен членов его экипажа занимаются установкой вдоль бортов корабля тяжеленных стальных противоторпедных сетей. Надрывная, ненавистная всем работа, к тому же абсолютно бесполезная, поскольку современная торпеда проходила сквозь эти сети словно стрела через кружевную занавеску. Да, было совершенно очевидно, что упражнения с сетями затевались ни с какой иной целью, как хоть чем-то занять команду, ошалевшую от многомесячного стояния на бочке. Морской департамент Военного министерства предложил мне на выбор место второго артиллерийского офицера на одном из линейных кораблей или должность командира субмарины. В эту минуту я благословил себя за порыв, подтолкнувший выбрать второе. Какие бы неведомые опасности не подстерегали меня на этом пути, они не будут хуже выматывающей рутины службы на запертом в порту боевом флоте. Возможно, в итоге я пойду на дно, но по пути хоть развлекусь немного.

Пинасса миновала форт Кристо, затем пробралась между минными полями и противолодочными сетями, преграждавшими вход в акваторию. Десять минут спустя мы вошли в миниатюрную гавань острова Бриони.

Остается загадкой, чем руководствовалось командование, когда с объявлением в июле прошлого года войны переместило скудную, в составе шести единиц, флотилию австро-венгерских субмарин на Бриони. Самое вероятное объяснение кроется в том, что в те дни никто, а меньше всего австрийцы, не имел более-менее ясного представления о том, как можно задействовать эти странные, до сих пор полуэкспериментальные корабли в реальных боевых действиях. Одновременно многие старались сделать так, чтобы подводные лодки и их неблагонадежные в общественном плане экипажи не путались под ногами у надводного флота, потому как субмарины имели устойчивую тенденцию тонуть на входе в порт, садиться на мель и вообще устраивать разные пакости. Бриони подходил как нельзя лучше: три гостиницы и крошечная яхтенная гавань, живописно расположенные среди группы лесистых островков в нескольких километрах к северу от входа в Полу. Вплоть до минувшего лета местечко представляло собой развивающийся курорт, привлекавший богатых и модных отдыхающих со всей Европы, пока разразившийся почти год назад международный кризис не побудил их сматывать удочки. Теперь нарядные, белоснежные яхты покинули каменный причал. Вместо них у входа в гавань была пришвартована плавбаза «Пеликан», под обличьем которой скрывался корпус древнего деревянного фрегата. Поглядев на эллинг для яхт, расположенный перед отелем «Нептун», я улыбнулся, вспомнив о вечерах, проведенных на борту моей парусной лодки «Нелли» – скромного суденышка, какое только и мог позволить себе получающий жалкие гроши линиеншиффслейтенант, но при всем том кораблика совершенно замечательного. Что ж, те денечки остались далеко позади, и пока пинасса входила в гавань, я впервые разглядел на какого типа судах предстоит мне теперь плавать: покрытые неприметной шаровой краской силуэты, ошвартованные носом, выстроились вдоль мола. Два из них были очень схожи между собой размерами и очертаниями, если не считать небольших различий в форме надводной рубки. У обеих субмарин на носу были нанесены бело-красные опознавательные полосы, а у той, что подальше, на рубке красовалась большая белая цифра «8». На ее палубе стояли двое парней в жутко грязных комбинезонах. Засунув руки в карманы, они без особого интереса проводили нас взглядом. Выходит, это и есть корабль, которым мне предстоит командовать. Который может прославить нас, а может стать саркофагом для меня и еще восемнадцати несчастных.