Текст книги "Нежный плут"

Автор книги: Джоанна Линдсей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

– С тех пор, как ты начал брить, Джордж, моя щетина отросла на дюйм. Надеюсь, до того, как мы приплывем в Ямайку, ты как-нибудь закончишь?

Джорджине было трудно отвечать, поэтому она подняла бритву и молча начала работу. Ее сердце гулко билось: могла ли она не схватиться за его ногу? Нет, не могла, пришлось.

Но когда она повернула его лицо, чтобы закончить с другой половиной, она увидела капельки крови. Не отдавая себе отчета, она нежно вытерла их своими пальцами.

– Я не нарочно.

Она сказала это очень мягко. Он же ответил еще мягче:

– Я знаю.

«О, Господи, опять накатывает тошнота», – подумала она.

ГЛАВА XVIII

– Плохо чувствуешь себя, Джорджи-парень?

– Можешь называть меня просто Джорджи, Мак.

– Не буду. – Он оглядел попдек, убедившись, что они одни. – Я поймал себя на том, что едва не назвал тебя барышней, чего не следовало бы делать.

– Делай что хочешь. – Джорджина подошла к корзине между ними, чтобы достать оттуда еще одну веревку для каната, в который она уже вплела три другие. Она предложила свою помощь Маку, чтобы как-то убить время, но работала без интереса: плела с ошибками и не обращала на них внимание.

Мак, глядя на нее, покачал головой.

– О, да ты заболела. Ты, такая спокойная, со всеми согласная.

Это задело ее.

– Я всегда спокойная.

– Ну нет. С того момента, как ты решила плыть в Англию, ты вовсе не показала себя таковой. У тебя как будто заноза в заду, так ты загорелась этой идеей.

Теперь он привлек к себе все ее внимание.

– Ладно, – сказала она, – можешь не плыть вместе со мной. Я прекрасно могу добраться до Америки и без тебя.

– Ты отлично знаешь, что я никогда и никуда не отпущу тебя одну! Поэтому у меня нет выбора. Но я думаю, а не лучше ли запереть тебя?

– Может быть, и лучше.

Он услышал ее вздох и виновато шмыгнул носом.

– Вот опять ты спокойно соглашаешься со мной. И вообще, ты была какая-то странная всю неделю. Что, этот говнюк заставляет много работать на него?

Много работать? Она не могла бы этого сказать: половину из того, что поручал ей капитан и что она обязана была делать, она не делала.

Обычно он вставал и частично одевался сам, покуда не поднималась и она. Однажды она проснулась раньше и хотела разбудить его, но он повел себя так, будто она поступила неправильно. Она начала изучать его поведение – от его легкого подтрунивания до очень неприятных разговоров, которые воспринимались ею как наказание. В особую пытку превратилась для нее обязанность одевать его каждый день. Его комментарии, его манеры – все выглядело именно как пытка. И она проникалась уверенностью, что вот-вот заболеет на всю оставшуюся часть поездки.

Она надеялась, более неприятных вещей ей пережить не придется. Уже одна обязанность находиться рядом с ним была неприятна сама по себе, но одевать его, когда он к тому же в гневе… Правда, до этого не доходило. И никогда он не просил раздеть его перед купанием в ванне по вечерам.

Даже повседневные обязанности он не всегда заставлял ее выполнять. Он все еще требовал, чтобы она терла ему спину в ванне. Но два последних вечера он просил ее не беспокоиться с ванной и даже предложил ей помыться самой. Она, конечно, отказалась – не рискнула раздеться догола, несмотря на то, что он с уважением относился к знаку «не входить», когда она вывешивала его за дверью.

Бритье. Первое время она не понимала, отчего ей становится плохо. Она чувствовала себя так, словно что-то рвалось внутри ее живота. Если она брила его слишком долго, становилось совсем тяжело. Поэтому она старалась закончить бритье подбородка несколькими взмахами, подать ему полотенце и выбежать из каюты до того, как он попытается остановить ее, – выбежать с криком о том, что она вернется с завтраком.

Однажды она порезала его во многих местах, после чего он саркастически сказал, что лучше бы ему отрастить бороду. Так делали многие члены команды, включая и первого помощника, но капитан продолжал бриться каждый день, утром или днем. Только теперь он это делал сам.

Ни разу он не заставлял ее прислуживать за столом. Он ел прямо с подноса, который она ему приносила, и отмахивался от ее попыток разложить тарелки перед ним. Ни разу он не потревожил ее сон в середине ночи, хотя раньше и говорил об этом.

Как бы там ни было, у нее было очень мало работы и очень много свободного времени. Она проводила его в каюте, если оставалась в ней одна, или на палубе с Маком, когда каюта была занята капитаном, стараясь свести свое общение с лордом до минимума. Но в странности, с какой она себя вела, – даже Мак заметил необычную перемену в ней, полностью был повинен Джеймс Мэлори.

Неделя, которую она провела на корабле, казалась долгой. Она ощущала постоянное напряжение, теряла аппетит, сон. И все время ее тошнило – находилась ли она рядом с ним, встречалась ли с ним глазами, ощущала ли его долгий странный взгляд на себе… И, конечно, все время, каждый раз, когда ей приходилось видеть его голое тело, каждый проклятый вечер. Неудивительно, что она плохо спала и превратилась в комок нервов. И Мак это заметил.

Она предпочла бы не обсуждать эту тему с ним – се саму приводили в смущение ее чувства. Но Мак смотрел на нее, ожидая ответа. Может быть, он хотел бы дать ей какой-нибудь совет.

– Физически работа не тяжелая, – признала Джорджина, глядя на канат, который плела. – Трудность в том, что прислуживаешь англичанину. Если бы это был кто-нибудь другой…

– А, понял, к чему ты клонишь. Тебе он настолько обрыдл, что ты хочешь удрать…

– Обрыдл? Что это?

– Ну, это верх неприязни, ставшей причиной твоего намерения уехать из Англии и не иметь дела ни с чем английским.

А теперь ты хочешь удрать от него. То, что он не просто англичанин, а еще и лорд, только усиливает твою неприязнь.

– Согласна, он так и ведет себя, – подтвердила она. – Он действительно лорд. Разве так ведут себя капитаны торговых кораблей? Он аристократ.

– Ну знаешь, все ведут себя по-разному. Но он действительно лорд, виконт, как я слышал.

– Прекрасно, – определила она и тяжело вздохнула. – Все правильно. Это делает мое положение все хуже. Проклятый аристократ. Не знаю, почему я сомневалась в этом.

– Относись к этому как к научному опыту, чтобы потом рассказать братьям.

Она слегка улыбнулась.

– Я всегда знала, что ты сумеешь подбодрить.

Он шмыгнул носом.

«Что же в действительности заставляет ее страдать?» Она в конце концов решила затронуть и эту тему.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы человек заболевал только потому, что приближался к чему-нибудь, Мак?

Его светло-серые глаза смотрели на нее с удивлением.

– Заболевал как?

– Ну, заболевал. Понимаешь, тошнота.

– А, понял. От пищи. Мужики чувствуют себя плохо после обильной выпивки.

– Нет, ни когда в тебе что-то уже не в порядке. А само по себе. Я хочу сказать, что ты чувствуешь себя хорошо, но до тех пор, пока не приблизишься к определенному предмету.

Он снова удивился:

– Определенному предмету? И ты хочешь сказать, что тот предмет делает тебя больной?

– Я не сказала, что меня.

– Джорджи!

– Ну ладно, – сдалась она. – Это – капитан. Половину времени, которое я провожу возле него, мой желудок болит.

– Только половину?

– Да. Это происходит не каждый раз.

– И ты действительно чувствуешь себя плохо? Тебя тошнит? Тебя рвало?

– Однажды, да, но… ну это было в первый день, когда я только обнаружила, кто он. Он заставил меня есть, а я так нервничала и так плохо себя чувствовала. У меня было такое плохое настроение. С того момента я все время переживаю чувство тошноты, но меня больше не рвет.

Мак подергал рыжую щетину, покрывавшую теперь его подбородок, обдумывая ее слова. То, что он понял, решил ей не говорить. Она ненавидела капитана настолько, что он особо привлекал ее внимание, она чувствовала к нему влечение, но, будучи неопытной девушкой, сексуальное желание по ошибке принимала за тошноту.

В конце концов он сказал:

– Может быть, это запах его одежды, девочка, или мыла, которым он пользуется? Или, может быть, он чем-то смазывает волосы?

Она рассмеялась.

– Ну как я об этом не подумала? – Она подпрыгнула, бросив канат ему на колени. – Это не мыло. Я пользуюсь тем же мылом. И ничем он волосы не мажет, он позволяет им развеваться свободно. Но у него есть бутылочка с жидкостью после бритья. Пойду-ка понюхаю ее. И приму меры.

Ему было приятно видеть снова ее улыбку, но он напомнил:

– Он хватится этой бутылочки, если ты выбросишь ее за борт.

Она хотела сказать, что об этом нужно волноваться потом, но решила его успокоить.

– Я ему скажу правду. Он грязное животное… Но он не будет возражать, если узнает, отчего я больна. Увидимся позже, Мак, или завтра, в любом случае, – добавила она, заметив, что солнце шло к закату.

– Обещай, ты не сделаешь ничего такого, за что тебя могут наказать.

Если бы он знал, какого наказания она боится, он бы не спрашивал.

– Я обещаю.

А она имела в виду следующее: если причиной ее плохого самочувствия был одеколон капитана, то нет резона скрываться от него. Она ему скажет об этом, решила Джорджина, прежде чем бежать на нижнюю палубу. Но вдруг у нее снова схватило живот и на лице застыла гримаса страдания, которую она не успела скрыть.

– А, – сказал Джеймс Мэлори, увидев ее. – Ты, должно быть, читаешь мои мысли, Джордж.

– Капитан?

– У тебя такое выражение лица, словно ты догадался, что я хочу сделать тебе замечание. Надо изменить свое отношение к мытью.

Ее лицо стало розовым, затем пурпурным.

– Как?…

– О, брось, Джордж. Думаешь, я не знаю, что мальчишки твоего возраста не любят мыться? Относятся к купанью, как к пытке? Я сам такой был. Но поскольку ты со мной в одной каюте…

– Не по своему выбору, – добавила она.

– Не важно. У меня есть определенные принципы. Среди них чистоплотность или, по крайней мере, запах чистоты.

Он повел носом, как бы для подтверждения сказанного. И если бы она не была столь жестоко оскорблена, она бы рассмеялась. Ведь о чем они только что говорили с Маком? А теперь он нашел ее запах недостаточно приятным! Господи, какая ирония! Какая поэтическая справедливость в том, что это так же делает его больным.

Он продолжал:

– А поскольку ты не предпринимаешь ни малейшей попытки уважать мои принципы…

– Я хочу, чтобы вы знали…

– Не перебивай меня, Джордж, – оборвал он ее в своей аристократической манере. – Эта проблема разрешима. Ты будешь пользоваться моей ванной для тщательнейшего мытья не менее раза в неделю. Можешь больше, если хочешь. И начинай сегодня. И это, дорогой мальчик, приказ. Я полагаю, что ты был слишком занят, если игнорировал столь важную вещь, как мытье. А теперь постарайся сделать, как я сказал, до обеда.

Она открыла рот, чтобы протестовать, но его поднятая бровь напомнила ей, что это приказ, будь он проклят.

– Да, сэр, – сказала она, делая ударение на слове «сэр».

Глядя ей вослед – она удалялась в каюту, Джеймс вздрогнул от внезапной мысли: а не совершил ли он колоссальную ошибку? Он-то полагал, что делает ей приятное, приказав принять ванну, в то же время убеждая ее в том, что никто не помешает ей в этом занятии. Близко общаясь с нею, он знал, что от нее не пахнет ничем неприятным, – она как-то моется. Но он также знал, что женщины, особенно леди, обожают ванны. Он был уверен, Джорджи просто опасается разоблачения, поэтому взял дело в свои руки и заставил ее принять ванну. Она, по идее, должна быть только благодарна ему. Он не ожидал такой ее реакции на его приказ, хотя – если бы подумал хорошенько, прежде чем говорить с ней на эту тему, – мог бы сообразить и предугадать ее реакцию заранее. «Не говори леди, что от нее воняет, осел».

ГЛАВА XIX

Гнев Джорджины растворился в теплой ванне. Небесное блаженство. Почти так же уютно, как у себя дома. Эта ванна была гораздо просторнее, чем у нее на родине. Но больше места – это хорошо, очень хорошо: ее раньше все время мучила проблема, как бы окунуться с головой, чтобы помыть длинные волосы.

Здесь же хватало воды на все. Кожа под грудью, натертая тканью, которой она обматывалась, поначалу отреагировала на теплую воду, как на ожог, но это маленькое неудобство не могло испортить ее радости и удовольствия от того, что она полностью разделась. Если бы капитан не настоял…

О, да, черт его побрал, она была рада, что он так сделал. Она зарядится силой на целую неделю, чтобы выдержать нервозную обстановку, в которой приходится существовать. И она легче будет переносить соленый ветер палубы, жар камбуза, ей будет наплевать на то, как душно становится в каюте, когда капитан раздевается. Ванна, вот что нужно для полного счастья.

Но как ей ни нравилось, она не могла долго наслаждаться ванной. Необходимо успеть до обеденного часа высушить волосы и спрятать их, а также хорошенько обмотаться тканью, чтобы скрыть грудь. И потом, всегда надо держаться настороже, ибо нельзя исключать возможности, что капитану что-то понадобиться в каюте и он не уважит знака «не входить».

Конечно, сейчас ее скрывала ширма, но сама мысль о наготе в его присутствии, в одной с ним комнате, бросала ее в жар.

Но он был верен своему слову и не входил. Затем она поела, принесла ему обед, которого хватало на двоих, хотя не предполагалось, чтобы в этот вечер Конрад Шарп с ним обедал, приготовила для него ванну. Вспомнила об одеколоне, которым он пользовался, и решила понюхать его, когда он зайдет за ширму. Но он послал ее за дополнительной водой, чтобы помыть голову и, когда она вернулась, был готов к тому, чтобы тереть ему спину.

Она решила проверить бутылку с одеколоном, когда он будет обтираться полотенцем, и покинула его сразу же, как вылила последнее ведро воды ему на спину. Радуясь своему везению, Джорджина немало была удивлена, когда обнаружила, что он вышел из-за ширмы в тот самый момент, когда она стояла с бутылкой в руке. Понюхав одеколон, она не успела убрать ее: немного промедлила, анализируя его запах – специфический, с примесью мускуса. Оказалось, не он вызывал у нее чувство тошноты, как она думала перед этим. Нет, сам капитан делал ее больной, а не запах одеколона.

– Надеюсь, ты не ослушался моего прямого приказа, Джордж? – спросил он.

– Сэр?

– Что, по-твоему, ты делаешь с этой бутылкой?

Она поняла, что он имеет в виду, и, закрыв бутылку, поставила ее на место.

– Это не то, что вы подумали, капитан. Я не собирался воспользоваться одеколоном, даже если бы была нужда. Я действительно принимал ванну. Я обещал вам, и я выполнил свое обещание. Я не так глуп, как вы думаете… Чтобы заглушить неприятный запах одеколоном… Я знаю, некоторые люди так делают, но я скорей… я никогда…

– Это не ответ на мой вопрос, парень.

– О, ваш вопрос. Я только хотел… («Понюхать, поскольку он пользуется им все время? Не поверит. А что плохого, если сказать правду? В конце концов он не слишком колебался, когда сказал, что от меня плохо пахнет».) Фактически, капитан…

– Подойди, Джордж. Я сам увижу, говоришь ли ты мне правду.

Она стиснула зубы в волнении. Проклятый мужик хочет обнюхать ее, и протестовать невозможно. Он может просто приказать. Но на нем только тонкий халат. Она уже начала чувствовать жар.

Она медленно подошла. Он наклонился, повел носом возле ее шеи и принюхался. Она бы легко перенесла это, если бы его щека не коснулась ее щеки.

– Что это ты стонешь?

Он спросил таким тоном, словно впервые услышал ее стон. Ей казалось, что все внутри ее стремится вырваться наружу. Она отскочила от него, чтобы сделать вдох. Она не могла встретиться с ним взглядом.

– Простите, капитан, но… я не могу найти деликатный способ, чтобы сказать вам: вы делаете меня больным.

Она не удивилась, если бы он влепил ей оплеуху, но он оставался спокойным и ответил на ее откровение в таком тоне, какого она никогда не слышала от него.

– Это я прошу у тебя прощения.

Она предпочла бы его оплеуху своим объяснениям с ним. Может ли она думать, что говорит правду, если правда так ужасно задевает ее, не его? Конечно, это ее проблема. Что-то не в порядке именно у нее – никому еще не было плохо от общения с ним. Он даже может не поверить ей, может подумать, что это ее ответ на его обвинения в том, что от нее плохо пахнет, но она прекрасно знает, что это неправда. Хотя скорей всего он будет думать именно так, и это приведет его в бешенство. «Черт подери, почему она не держала рот закрытым?»

Но теперь сожалеть поздно, и она, прежде чем он попытается перебить ее, начала, торопясь, объясняться.

– Я не намерена оскорбить вас, капитан. Клянусь. Я не знаю, в чем дело. Я спрашивал Мака, он подумал, что, может быть, ваш запах является причиной моего плохого самочувствия. Тогда я взял вашу бутылку, понюхал… но это не то. Я думал, причина в ней, но это не так. Это только совпадение. – И тут ей пришла в голову спасительная мысль, она даже взглянула ему в глаза. – Да, я уверена, что совпадение.

– Что?

Слава Богу, он говорил мягко, спокойно. Взгляд его был тоже спокойным. Она боялась, что он взорвется.

– Я бываю болен оттого, что вы рядом, большей частью, когда я слишком близко от вас. – Лучше не упоминать те моменты, когда он смотрел на нее или она глядела на него. – Но это – моя проблема, сэр. И я не позволю ей отражаться на выполнении моих обязанностей. Пожалуйста, забудьте о том, что я упомянул о ней.

– Забыть?…

Это прозвучало так, будто он был шокирован. Она хотела провалиться сквозь пол. Он не был мягок и спокоен, как ей показалось. Возможно, он настолько шокирован, что не может громко говорить и находить нужные слова.

– Какого… рода… недомогание?

«Час от часу не легче. Ему нужны подробности». Поверил ли он ей или надеется найти доказательства тому, что она оскорбляет его. И если Джорджина постарается свести сейчас все на нет, он действительно может подумать, что она намеревалась отомстить ему, но потом передумала, сожалея о своей попытке.

Она действительно сожалела, что раскрыла рот для таких объяснений. Но раз дело зашло столь далеко, лучше сказать правду. Но она все-таки сдержалась и не сказала: «Простите, капитан, но близкое общение с вами, как мне кажется, вызывает у меня тошноту».

– Какие приступы?

– Со мной происходит странное. Мне не хватает воздуха. Мне становится душно. Очень жарко. Но скорей всего это не жар, не лихорадка. Слабость, как будто моя сила уходит прочь.

Джеймс не мог поверить в то, что слышал. Что она описывала?! Не может быть, чтобы она была такой невинной. И ее откровение ударило по нему. Ранило его. Ведь он чувствовал каждый из описанных ею симптомов. Она хотела его. Его нетрадиционное совращение ее сработало, а он об этом даже не знал. А не знал потому, что она сама не понимала себя.

Проклятье! Совершенно очевидно ее неведение в таких вещах. Но это значит, что он заработал себе пропуск в ад.

Он должен пересмотреть свою стратегию. Если она не знает природы собственного чувства, значит, она не набросится на него и не будет просить его взять ее. Зачем ей? Это была лишь его приятная фантазия. Но он все еще хотел получить признание именно от нее, прежде всего. Ее признание дало бы ему преимущество в работе с ней, поскольку она бы понимала, что он неравнодушен к ней – как к женщине.

– Эти симптомы ужасно неприятны? – спросил он участливо.

Джорджина вздрогнула. «Неприятны? Да они ужасны, потому что она никогда не испытывала ничего подобного. А он – неприятны».

– Не так ужасно, – сказала она.

– Хорошо. Я бы не беспокоился об этом. Я уже слышал о такой проблеме раньше.

Она посмотрела на него с удивлением.

– Слышали?

– Да. Я даже знаю средство.

– Знаете?

– Совершенно точно. Так что отправляйся в постель, дорогой мальчик, и предоставь это мне. Я позабочусь… лично. Можешь положиться.

Его улыбка была такой тонкой, что у нее было чувство, что он шутит. Может быть, он не поверил ей.

ГЛАВА XX

– Ты спишь, Джордж?

Она ворочалась более часа, но уснуть не могла. И не нагота капитана была тому причиной – она плотно закрыла глаза с того момента, как забралась в гамак… Нет, на этот раз ей не давало уснуть обычное любопытство. Она думала, действительно ли капитан знает, что у нее за болезнь, и на самом ли деле ведает, как ее лечить. Если есть средство, то какое? Возможно, какие-нибудь ужасные на вкус лекарства. Если же нет, он нарочно подберет такие…

– Джордж?

Она решила притворяться спящей. Но к чему это притворство? Может быть, ему нужно, чтобы она сбегала в кубрик и принесла поесть. От этого она не устанет.

– Да?

– Я не могу уснуть.

Она повращала глазами, пытаясь понять, что происходит.

– Что я могу сделать?

– Может быть, почитаешь мне немножечко. Зажги лампу.

Ей не оставалось ничего, как слезть с гамака. Он ведь предупреждал, что может позвать ее ради этого. Но она сейчас не спала, так что для нее его просьба не создавала особых неудобств. Она знала, почему не спала. Но мучилась догадками: почему же не спит он?

Она зажгла лампу, висевшую над ее кроватью, и с лампой в руке прошла к книжному шкафу.

– Есть здесь что-нибудь такое, что вы особенно хотели бы послушать, капитан?

– Тонкий томик, на нижней полке, крайний справа. Он должен подействовать. И притащи стул. Мне нужно, чтобы читали спокойным, тихим голосом, не кричали через всю комнату.

Она секунду помедлила. Ей действительно претила идея находиться близ его кровати. Но она успокоила себя соображением о том, что он укрыт одеялом и ей не нужно на него смотреть. Ему же необходимо, чтобы она читала, и, может быть, книга окажется достаточно скучной и вызовет сон и у нее.

Она поставила лампу на обеденный стол и уселась в футе от его кровати.

– По-моему, там одна страница помечена, – сказал он, как только она разместилась на стуле. – Можешь начать оттуда.

Она нашла указанную страницу, прочистила горло и начала читать.

– «Вне всяких сомнений, что я впервые видел такие большие и округлые. Мне хотелось кусать их». («Боже, какая галиматья. От этой книги мы быстро уснем. Оба».) «Я потрогал один и услышал ее голос наслаждения. Другой попал ко мне в рот. О, небеса! О, сладость. О, удовольствие от этих сосков, от этой груди!…»

Джорджина захлопнула книгу в ужасе.

– Это… это…

– Да, я знаю. Это называется «эротика», дорогой мальчик. Не говори только, что не читал этого мусора раньше? Все мальчики твоего возраста читают, те, что могут читать.

Она понимала, что должна быть одним из таких мальчиков, но была слишком потрясена, чтобы думать об этом.

– Но я – нет.

– Опять врешь, Джордж? Тогда читай. Найдешь ее познавательной, больше ничего.

В это время она больше всего ненавидела необходимость маскироваться. Джорджине хотелось закрыть уши и не слушать о развращенности мальчиков. Но Джорджи должен быть только доволен.

– А вам нравится этот мусор, как вы выразились?

– Милостивый Боже, нет. Если бы нравился, я бы не попросил это читать, чтобы скорей уснуть.

Это было сказано поучительным тоном, что ее еще больше смутило. Но даже под угрозой пытки она не смогла бы открыть снова эту отвратительную книгу… по крайней мере не при нем.

– Если не возражаете, капитан, я бы лучше нашел для вас какую-нибудь другую скучную книгу, что-нибудь менее… менее…

– Маленький ханжа, к тому же еще и врунишка, да? – Долгий вздох раздался с кровати. – Как вижу, я не сделаю из тебя мужчину за эти несколько недель. Ладно, не важно. Понимаешь, Джордж, меня мучает проклятая головная боль. Из-за нее я не могу уснуть. Но твои пальцы могут все исправить. Подойди и помассируй мне виски, и я усну раньше, чем ты заметишь это.

Массаж – значит касаться его. И быть ближе? Она не могла встать со стула.

– Я не представляю себе, как…

– Конечно, нет, но я покажу тебе. Давай сюда руки.

Она внутренне застонала.

– Капитан…

– Проклятье, Джордж, – резко сказал он. – Не спорь с человеком, который мучается от боли. Или ты хочешь, чтобы я страдал всю ночь? – А поскольку она все еще не двигалась с места, он понизил голос, хотя его тон оставался строгим. – Если тебя беспокоит все та же болезнь, парень, выбрось ее из головы. Как бы там ни было, моя болезнь важней.

Конечно, он прав. Капитан – важней всего, она всего лишь каютный юнга. Ставить себя выше его, значит уподобиться испорченному, ни о чем не думающему ребенку.

Она медленно присела к нему на кровать.

«Выбрось все из головы, как он сказал, и, что бы ни происходило, не смотри на него».

Как только его пальцы сжали ее и направили их к его лицу, она старалась сосредоточить свой взгляд на буфете.

«Представь, – внушала она себе, – что это Мак. Разве ты не сделала бы это охотно для Мака или для любого из братьев?»

Ее пальцы были прижаты к его вискам, потом задвигались маленькими кругами.

– Успокойся Джордж, расслабься. Это же не убьет тебя.

Да она и сама так думает. Но какой сухой голос. О чем его мысли? Почему ты боишься его. Ну да, она боялась его, хотя и не могла объяснить, почему. Живя с ним рядом всю эту неделю, она не думала, что он может обидеть или ударить ее… но что из этого?

– Теперь сам, Джордж. Только делай те же самые движения.

Ушло тепло его рук, державших ее, но она ощущала тепло от его кожи под пальцами. Она касалась его. Это не было так плохо… пока он слегка не задвигался и его волосы не легли на ее пальцы. Какие мягкие у него волосы и холодные. Такой контраст. Но она ощущала большой жар. Она ощущала его в своем теле, где-то внизу, в районе бедер. Это заставило ее сообразить, что на нем не толстое одеяло, а только шелковая простыня, тонкая шелковая простыня.

Не было смысла смотреть, никакого смысла вовсе. Если он уснул? Зачем его массировать, если это уже не нужно? Он вроде всхрапнул. Хороший знак. Но она не слышала, чтобы мужчина всхрапывал только один раз. Может быть, он не храпит. И может быть, уже спит.

«Посмотри! И делай вывод!»

Она посмотрела… но не смогла сдвинуться с места. Мужчина не шевелился. Глаза закрыты. Губы искривились в чувственной улыбке. Быть таким красивым грешно. Он не спал. Он просто наслаждался ее прикосновениями… О, Боже! Это накатывало на нее волнами. Жар, слабость. Она убрала руки. Он быстро схватил их – она пискнула, и медленно вернул не к вискам, а к щекам.

Она покрыла руками его щеки и смотрела в его глаза, горячие, зеленые, гипнотизирующие глаза. А потом это случилось – губы к губам, его к ее, закрытые, открытые, горячие. Она тонула в ощущениях, которые увлекали все глубже и глубже.

Сколько времени прошло, Джорджина не знала, но вдруг она осознала, что происходило. Джеймс Мэлори целовал ее со всей страстью мужчины, а она целовала его так, будто вся ее жизнь вкладывалась в этот поцелуй. Как она себя чувствовала? Хуже, чем до этого, но это было приятно, прекрасно, хорошо. Хорошо? Нет, что-то нехорошо. Он ее целует… Нет, он целует мальчика Джорджи!

Ей стало жарко, потом холодно от шока. Она оттолкнулась от него. Но он быстро схватил ее. Она пыталась прервать поцелуй. Но и этого было достаточно.

– Капитан! Стойте! Вы с ума сошли? Я…

– Заткнись, моя дорогая девочка. Играть в эту игру я больше не могу.

– Какую игру? Вы действительно спятили! Нет, стойте!…

Она была притянута на него, потом оказалась под ним, прижатой его весом к мягкой кровати. Какой-то момент она не могла думать. Знакомое ощущение подташнивания, но такое приятное теперь, увеличивалось. И вдруг словно опамятовалась: «дорогая девочка»?

– Вы знаете! – выкрикнула она, толкая его в плечи, чтобы заглянуть ему в лицо. – Вы все знали, да?

Джеймс никогда в жизни не переживал подобного блаженства. Но он еще не дошел до того, чтобы совершить такую ошибку, как признание.

– Хотел бы знать, – сказал он, держа ее за плечики.

– Тогда как?… О!

Она склонилась к нему, а его рот работал над ее шеей и перешел к уху. Его язык трудился над ухом. Ей было очень приятно, она задрожала.

– Да дело не в этом, маленькая лгунишка.

Она услышала его глубокий смех и почувствовала, что улыбается в ответ, и это удивило ее. Ей следовало побеспокоиться в связи с ее разоблачением, но когда его рот был прижат к ее, она ничего не могла. Ей нужно было бы прекратить все это. Но его рот прижат к ее. В ней не было ни сил, ни желания сопротивляться.

Она затаила дыхание, когда он одним рывком сдернул с нее кепку и длинные черные волосы покрыли всю подушку, разоблачив ее полностью. Но она уже заботилась не об этом, а о том, о чем думают в таких случаях женщины: не слишком ли он разочарован тем, что увидел. А он рассматривал ее в упор, и его зеленые глаза встретились с ее глазами и снова загорелись страстью.

– Я должен наказать тебя за то, что ты прятала их от меня.

Эти слова ее не испугали. Он смотрел на нее так, что никакие слова о наказании не воспринимались всерьез. Наоборот. Приятное ощущение разлилось по всему ее телу до кончиков пальцев ног. Последовал новый поцелуй.

Прошло некоторое время, прежде чем она смогла вздохнуть снова. А нужно ли дышать? Особенно когда эти опытные губы ощупывали ее лицо и шею. Она едва заметила, как с нее была сорвана рубашка. Но зато она почувствовала, как его зубы вгрызлись в ткань, которой она обматывалась, а руки быстро разматывали эту ткань.

Все, что с нею происходило, выходило далеко за рамки ее жизненного опыта. Где-то в глубине ее сознания теплилась мысль, что раздевание ее является одним из разоблачений ее обмана, но в чем она была абсолютно уверена, он нисколько не удивлялся обману. Тогда зачем все эти поцелуи? Она не могла довести до конца эту мысль – он целовал и смотрел на ее обнаженную грудь.

– А вот это – преступление, любовь моя, что ты делаешь со своей красотой.

Этот мужчина мог бы вогнать ее в краску своим взглядом. Но его слова… Мелькнула мысль, везде ли ее кожа одинаково розовая. Но в этот момент его язык пошел по красным линиям, натертым тканью под грудью. А его руки покрыли грудь и начали массировать ее. Она делала бы то же самое, если бы сняла бандаж… Но когда он взял ее грудь в рот, она уже вообще ничего не думала, только чувствовала.

В отличие от Джорджины, Джеймс умел все и умел в совершенстве. Ему даже не нужно было особо стараться. Все получалось само собой. Тем более что девушка с энтузиазмом отвечала на его ласки. И было неясно, кто кого соблазняет.

Господи, она оказалась такой страстной, что даже он, опытный женский сердцеед, не мог подозревать об этом. Нежные черты ее лица, которые он хорошо знал, стали прекрасными в обрамлении темных волос. Он даже не воображал себе, даже не догадывался, каким восхитительным могло быть ее тело – ее груди, такие совершенные, ее талия, такая узкая… Он целовал ее попку, которую оголил, и обещал себе, что в будущем посвятит больше внимания этому замечательному месту, но сейчас…

Джорджина не была абсолютно несведуща в любовных делах. Она много раз подслушивала разговоры своих братьев, их иногда очень грубые слова, которыми они все это описывали, но представления об этом она имела. Но она не думала никогда, что это может произойти с ней… До этого случая, когда она чувствовала все его тело всем своим. Кожу кожей, его жар сливался с ее жаром.