Текст книги "Тонкая темная линия (ЛП)"

Автор книги: Джо Лансдейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Внутри мы заняли свои места, находившиеся на расстоянии примерно трети зала от сцены. В глубине стоял пожилой цветной уборщик с мусорным баком на колёсиках, готовый убрать мусор по окончании представления. Мусор обычно состоял из бумажных стаканчиков от напитков и обёрток от еды, которые продавали, чтобы собрать деньги на снаряжение для оркестра и бейсбольной команды.

Родительский комитет поставил стол у стены. В нескольких холодильниках охлаждались безалкогольные напитки, а хот‑доги готовили прямо на месте: доставали сосиски из электрической кастрюли длинными щипцами и укладывали их в булки, смазанные горчицей и релишем[51]51
  Релиш – это кисло-сладкая, пряная и хрустящая заправка с неоднородной текстурой и кусочками овощей. Популярным представителем группы считается огуречный релиш, на основе маринованных огурцов.


[Закрыть].

Зал заполнился минут за пятнадцать, и оказался забит под завязку. Даже у задней стены стояли люди.

Когда погас свет, на сцену вышли двое белых мужчин, разрисованных под чёрных: лица намазаны чёрной краской, губы густо выбелены. Один играл на банджо, и оба пели. Пели те самые песни, что многие считали «классическим рабскими»: «Way Down Upon the Swanee River», «Jimmy Crack Corn», а потом ещё несколько религиозных – вроде «The Great Speckled Bird» и «I’ll Fly Away»

Были и шутки – все как одна про негров. Шутки были про рыбалку, поедание арбузов и жареной курицы, про то, как они ленивы и беззаботны, как птицы. Про забавных цветных, обожающих смеяться, петь и танцевать, радуя белых.

Я уже начал поддаваться общему настроению, смеялся вместе со всеми, как вдруг из задних рядов раздался громкий грубый хохот. Я обернулся посмотреть. Это был тот самый пожилой цветной уборщик, стоявший рядом со своим передвижным мусорным баком, из которого торчала метла. Он хохотал так сильно, что я подумал, не придётся ли его оглушить, чтобы он заткнулся.

В этот миг во мне что-то щёлкнуло. Я подумал: «Вот цветной человек, считающий это смешным. Считающий, что насмешки над ним и его народом – это юмор».

После этого я больше не смеялся. И дело было не в каком-то протесте. Просто всё, что происходило на сцене до конца вечера, больше не казалось мне смешным.

По дороге домой я молчал так упорно, что папа спросил, всё ли со мной в порядке и понравилось ли мне.

Я ответил, что да. Я не знал, что ещё сказать.

Кэлли сказала:

– Ну, я пару раз посмеялась, и музыка мне понравилась. Но я не знаю ни одного цветного человека, похожего на тех, что были на сцене. Думаю, Рози Мэй это бы не понравилось.

– Это не для Рози Мэй, – сказал папа.

– Вот именно, – ответила Кэлли.

Я посмотрел на неё – она сидела рядом со мной на заднем сиденье – и впервые в жизни по‑настоящему полюбил её. За последние дни она стала мне нравиться, но теперь я её любил.

Мама сказала:

– Думаю, ты права, Кэлли. Если честно, мне даже стыдно, что я туда пошла. А ты видела ту вывеску? Ниггерское менестрель-шоу. Не цветное и не негритянское. А ниггерское!

– Они не имели в виду ничего плохого, – сказал папа.

– Это задело мои чувства, – сказала мама.

Мы доехали до «Dairy Queen», припарковались у входа под навесом, и, с опущенными стёклами, слушали, как дождь барабанит по крыше.

Молодая светловолосая девушка в синих джинсах и мужской рубашке, с волосами, собранными в хвост, подошла к машине. Капли дождя долетали до неё от края навеса и попадали ей на туфли и джинсы, и по выражению её лица было ясно, что ей это не нравится.

Когда девушка увидела Кэлли, она визгнула, и Кэлли визгнула в ответ. Видимо, так полагалось приветствовать подруг в подростковом возрасте. Очевидно, они знали друг друга. Кэлли, казалось, знала вообще всех. Они обменялись приветствиями, сказали, что обязательно нужно поболтать позже, – и девушка, которую звали Нэнси, достала из-за уха карандаш, вытащила из заднего кармана джинсов блокнот и спросила, что мы будем заказывать.

Мы сделали заказ, и Нэнси ушла. Папа сказал:

– Вы, девочки, кричите, как подраненные птицы.

– Ой, папа! – ответила Кэлли.

Когда еда была готова, её принесли на подносе и закрепили его на папином окне. Он раздал всем наши заказы, и мы принялись есть. Папа попытался снова завести речь о менестрель-шоу, вспомнить тот или иной смешной момент, и хотя мы действительно временами смеялись во время шоу, никто из нас не испытывал гордости за это – и только папе было весело, ведь он не видел в этом ничего дурного.

Мы поели, отдали свой поднос и уехали оттуда. Дождь лупил по машине сильнее, чем когда‑либо.

16

Летние каникулы подходили к концу. Я нервничал из‑за предстоящей учёбы в новой школе, и мысли мои то и дело возвращались к Буббе Джо. По ночам, когда я пытался заснуть, я уже не думал о призраках. Я думал о Буббе Джо. О том, как он посмотрел на меня прямо перед тем, как свет погас в его глазах, а его душа рухнула в тот длинный тоннель, ведущий в ад.

Бубба Джо это заслужил. Бастер спас мне жизнь. Но было не всё так просто. Кто-то прочистил горло, вода забулькала в раковине, это было похоже на бульканье, издаваемое Буббой Джо прежде чем он испустил дух.

Даже некоторые фильмы, что мы крутили, теперь вызывали в моей душе беспокойство. Люди в кино умирали не так, как умер Бубба Джо. Никаких прощальных слов, никаких драматичных моментов. Только кровь и смерть.

Я пытался занять себя каким-нибудь делом, и одним из этих дел было наше с Бастером расследование. Наверное, это было и расследование Кэлли тоже. Я держал ее в курсе, но она не проявляла особого интереса.

Она начала встречаться с Дрю Кливзом. Он казался довольно приятным парнем. В тот день на холме он отнёсся ко мне достаточно хорошо.

Маме он нравился.

Папе – нет. Хотя, по правде говоря, папа не был в восторге ни от одного парня, который встречался с Кэлли или хотя бы хотел это сделать.

Из‑за Дрю Кэлли часто пропадала на свиданиях: проводила летние дни вдали от дома, ездила в центр смотреть кино в кинотеатр с крышей, зависала в аптеке, лакомясь гамбургерами и молочными коктейлями.

Наша семья всё ещё вспоминала о Буббе Джо время от времени, но уже нечасто. Все предположили, что он просто убрался из города, раз полиция не видела его и ничего о нём не слышала.

Я, конечно, знал, что он мертв, но каждый день просыпался с таким чувством, словно ждал, что случится что-то плохое. Очень плохое. Вот-вот найдут тело Буббы Джо где-нибудь в ручье. Со временем, впрочем, даже я стал думать о нём всё реже.

Папа привык к тому, что я захожу в проекционную будку, чтобы провести время с Бастером, и, думаю, в глубине души он думал, что я учусь лучше обращаться с проектором. Для него это было сугубо прагматичным делом. Для меня – развлечением.

Мы всё ещё не поговорили с Винни.

Я спросил Бастера об этом.

– Я не хочу торопиться, – сказал он. – Для нас это – игра, но её-то дочь убили по-настоящему.

– Но мне и вправду не всё равно, кто её убил. Я хочу, чтобы полиция его арестовала.

– Может, оно и так, Стэн, но эта женщина… она этого не поймет.

– А что тут понимать?

– Она что, поверит, будто какой‑то мальчишка и ниггер смогут добиться справедливости для её дочери? В это трудно поверить, даже если мы и искренни в своём желании… И, знаешь, я не думаю, что у нас есть хоть малейший шанс что-то раскопать. Я этим занимаюсь, чтобы не думать о виски, о том, что я должен был сделать, и не сделал, и никогда уже не сделаю. Понимаешь, о чём я, паренёк?

– Да, сэр.

– Я не говорю, что у тебя недобрые намерения. Я просто хочу сказать, что жизнь несправедлива. Если ты чего‑то хочешь, это ещё не значит, что ты это получишь. Всё не как в рассказах о Шерлоке Холмсе. Они учат думать. Вот почему я дал тебе ту книгу – оставь её себе. Я не собираюсь её забирать. Если со мной что‑то случится, все те книги – твои…

– Ничего не случится…

– Просто послушай. Жизнь несправедлива. И далеко не всегда всё в ней складывается как в пазле. Некоторые вещи просто есть, и им нет объяснения. Можно строить догадки, и иногда ты находишь настоящую причину. Но большинство того, что происходит, никогда не имеет смысла и не складывается в единую картину. Понял меня?

– Да, сэр… Но разве нет никакого способа поговорить с ней?

Бастер усмехнулся:

– Ты не из тех, кто сдаётся. Это я признаю. Может, и есть. Я думал об этом. Но если разговор и состоится, то не в твоём присутствии. Говорить буду только я.

– Но вы же говорили…

– Не помню, что я говорил, – оборвал он меня. – Но я не собираюсь тащить маленького белого мальчика в дом к шлюхе, чтобы поговорить о её мёртвой дочери. Как ты думаешь, что об этом скажет твой папа? И как это скажется на моей работе?

Я расстроился. Мне казалось, что я буду участвовать в этом – не только в расследовании, но и в встрече с матерью Маргрет – настоящей проституткой. Посидел немного, слушая, как трещит плёнка в проекторе. Я знал, что дуться на Бастера бесполезно. Наконец я спросил:

– Ну а когда вы собираетесь это сделать?

Бастер поджал губы:

– Сегодня вечером, когда я закончу здесь.

– Разве не будет слишком поздно?

– Не для неё. Я расскажу тебе всё завтра утром, если ты придёшь на улицу рядом с бакалеей. Посидим на бордюре, потолкуем. Скажем, в девять утра.

– Если меня не будет, значит, папа или мама меня задержали. Ладно?

– Я понимаю.

–

На следующее утро я встал рано. Оставил записку: написал, что иду в аптеку купить комиксы на карманные деньги.

Рози перехватила меня на выходе.

– Куда это ты собрался с утра пораньше без своей собаки?

Она сидела на диване и почесывала затылок.

– Пойду за комиксами. Думал, в городе задержусь, поэтому оставил Нуба в своей комнате. Ты выпустишь его попозже?

– Там уже не будет комиксов после завтрака?

– Я не хочу завтракать.

– Не стоит уходить без завтрака. Давай я сделаю тебе тосты и яичницу.

Я хотел было отказаться, но не хотел показывать, что куда-то тороплюсь.

Рози приготовила яйца и тосты – себе и мне, ещё сварила кофе. Она чувствовала себя в нашем доме всё увереннее и даже взяла привычку указывать отцу. И он её слушался.

Пока я ел, Рози сказала:

– Я теперь читать стала лучше́е. Теперь за говор возьмусь. Не хочу всю жизнь коверкать слова, будто всю жизнь в поле пахала. Поможешь мне?

– Я тоже говорю не идеально.

– Но ты не говоришь, как невежа.

– Ну, вы могли бы сказать «я теперь читать стала лучше», а не «лучше́е». На самом деле нет слова «лучше́е».

– Как же нет? Всю жизнь так говорю.

– Да, мэм.

– Я вот не уверена, что тебе стоит выходить на улицу, пока Бубба Джо где‑то рядом. Я не такая, как твой папа. Я не уверена, что он не станет приставать к белому мальчику.

– Думаю, со мной будет всё в порядке, Рози. Правда.

– Ну да, ну да. Не мне тебя учить, но ты смотри там, чтоб чего не вышло, ясно?

–

Я поехал на велосипеде к тому месту, где мы договорились встретиться с Бастером. Была суббота, и в городе царило оживление. Я увидел Бастера – он сидел в дальнем конце улицы, держал в руках бутылку газировки и время от времени делал из неё глоток.

Когда я подъехал ближе, то заметил, насколько он стар. Он перестал мазать волосы кремом для обуви, и у корней они оказались совсем седыми. Он был высоким, но сутулился, словно на его плечах лежал весь мир, и теперь мир стал слишком тяжел.

Я положил велосипед на бордюр и сел рядом с ним. Мимо проходила белая женщина с сумкой продуктов и, увидев нас сидящими, усмехнулась – какой-то кривой усмешкой – и пошла дальше.

– Чего это она ухмыляется? – сказал Бастер. – Если бы она была еще немного уродливее, ей пришлось бы нанять кого-нибудь, чтобы водил её по улицам с мешком на голове.

Я рассмеялся. Он ухмыльнулся, сунул руку во внутренний карман и достал шоколадный батончик.

– Подумал, тебе понравится. А себе взял простой «Hershey's». Мои зубы не любят эти орехи в «PayDay»[52]52
  Оригинальный батончик «PayDay» состоит из солёного арахиса в сладкой карамельной сердцевине, похожей на нугу.


[Закрыть].

– Вы виделись с мамой Маргрет?

– Виделся. Было довольно интересно, Стэн. И, думаю, нам придётся кое-что переосмыслить.

Я развернул батончик и, несмотря на завтрак, приготовленный Рози, с удовольствием вгрызся в него.

– Ну, я не мог просто прийти и сказать: «Привет, хочу поговорить о вашей дочери, которой поезд голову отрезал – или что там с ней, чёрт возьми, случилось». Я взял некоторые из тех писем, что были у тебя, Стэн, и отдал ей.

– Правда?

– Угу. Ты можешь считать их своими письмами, но на самом деле они принадлежали её дочери, так что я подумал – мать должна их получить. Некоторые, по крайней мере. Я решил оставить себе несколько – на всякий случай, если вдруг понадобится вернуться к ним и что‑то проверить. Выбрал те, что не так важны, где повторялось уже сказанное.

– Сказал ей, что нашёл их, когда работал за оградой драйв‑ин, – они были спрятаны в банке. Не знаю, зачем я сказал «в банке», но так уж вышло.

– Что она сказала?

– Давай по порядку. Пришёл я к ней поздно вечером. Её муж – ну, понимаешь, гражданский муж, не настоящий – впустил меня, налил кофе, потому что она была в ту пору… занята, если ты понимаешь, о чём я, в задней комнате.

– Её муж… в курсе?

– Он ее сутенер, Стэн.

– Сутенер?

Он объяснил, кто такой сутенер, и добавил:

– Он забирает себе большую часть денег. Так любит деньги, что мне пришлось заплатить ему, чтобы посидеть и поговорить с ней полчаса. Ему было наплевать, что я пришёл с письмами от дочери Винни – считал, что я трачу впустую её рабочее время. Так что мне пришлось заплатить. Дорогой вышел кофе.

– Он ведь не отец Маргрет, верно?

– Я же говорил уже. Отец – какой-то пуэрториканец или мексиканец. Да и сама Винни – смешанных кровей. А этот – цветной.

– Что посчитала мисс… мисс Винни?

– Нехорошо это говорить, но она оказалась того же мнения, что и её муж. По крайней мере, при нём она должна была делать вид, что так и есть, а не то он её побьёт, если она поведёт себя не так, как он считает правильным. Я, конечно, не видел, чтобы он её поколачивал, но я знаю, как всё это устроено между сутенёрами и шлюхами, даже если они живут вместе как муж и жена.

– Это ужасно.

– Ну, Стэн, они ведь не члены родительского комитета, понимаешь, о чём я? Она немного просмотрела письма и отдала их мне обратно. Сказала: «Выброси их, да и всё».

– Она не плакала?

– Ни единой слезинки не уронила. Она сказала: «Парень, раз уж ты заплатил за время, почему бы не потратить его на что-то полезное?»

– Честно говоря, я поддался искушению. Выглядит она ничего, да и десять долларов я уже отдал… Я сказал: «Конечно», и мы пошли в заднюю комнату, и когда она закрыла дверь, она сказала: «Тебе придётся вести себя потише, чтобы мы могли поговорить». Мы сели на кровать, она снова взяла письма и просмотрела их. На этот раз она немного всплакнула.

– Так она всё‑таки расстроилась?

– По-своему. Понимаешь… ну, давай по порядку. Я снова показал ей письма, и она сказала, что Маргрет всегда относилась к ней хорошо, но не поверила, будто девочка была беременна.

– Но Маргрет пишет об этом в письмах!

– Нет, Стэн. Не совсем. Первое, что я заметил – она говорит о беременности, но нигде не пишет, что сама беременна. Ни одной строки. Она говорит, что они с Джей могут справиться с беременностью, но не говорит, что ребёнок – её.

– А о ком же тогда она говорит? Джеймс-то забеременеть не мог.

– Нет, – сказал Бастер. – Не мог. Но я еще вернусь к этому. Я спросил маму Маргрет о Джеймсе Стилвинде, и она сказала, что не знает его, но что Маргрет дружила с младшей Стилвиндов.

– С Джуэл Эллен.

– Верно. Сказала, что они все время были вместе. Она знала, что Стилвинды этого не одобряют. Маргрет, например, не могла пойти к ней домой. Она сказала, что Стилвинды не одобряли её занятие, и уж тем более то, что она втянула в это дело Маргрет.

– Втянула?

– Сделала из нее шлюху.

– Из собственной дочери? Она так сделала?

– Винни считала, что передаёт ей семейное дело, Стэн.

– Маргрет была совсем девчонкой!

– Многие мужчины любят таких. Молоденьких девочек, я имею в виду. В мире полно больных ублюдков, Стэн. Винни говорила, что Маргарет приносила хороший доход, но сама не любила эту жизнь и хотела большего. Мечтала сбежать в Голливуд и стать актрисой – ведь она была такой хорошенькой. Винни сказала, что пыталась убедить Маргрет, что та ни для чего другого не годится, кроме как для этого.

– Это ужасно.

– Так и есть. Но рассказывала она мне это со слезами на глазах. Она по-своему любит свою дочь, но в ней, Стэн, просто нет стержня. Она не могла допустить, чтобы её дочь добилась в жизни большего, чем она, чтобы та чего-то достигла. Говорила, как её раздражало, что девочка хочет ходить в школу, – она этого не одобряла. Вот что делает человек, который любит себя больше, чем собственного ребёнка: не хочет, чтобы тот добился большего.

– В конце концов, Маргрет всё-таки ушла от неё, стала подрабатывать где придётся. Копила на поездку в Голливуд. Мать называла это «ничтожной работёнкой» и презрительно фыркала, будто сама науками занималась.

– Это трудно понять, – сказал я.

– Если вырос в семье вроде твоей – да, трудно. Но Винни боялась, что Маргрет не станет заниматься проституцией. А потом узнала, что Маргрет другая. Сначала это её разозлило, а потом она подумала, что, может, на этом даже можно заработать. Но вскоре Маргрет убили.

– Что она имела в виду по словом «другая», Бастер?

– Когда Винни это сказала, у меня всё сошлось. «Джей» в письмах – это не Джеймс. Это Джуэл.

– Но она же девушка.

– Ага. Иногда так бывает.

– Вы хотите сказать…

– Да. Это и есть «другая».

– Разве девушка может… сделать девушку беременной?

– Нет, сынок. Для этого нужен мужчина. Или парень. Как я и сказал, не думаю, что беременна была Маргрет. Мать, конечно, могла и не знать наверняка, но, судя по письмам и тому, что я выяснил, я думаю, что беременна была Джуэл Эллен, а Маргарет говорила о том, что они вдвоём будут растить ребёнка после его рождения.

Бастер посмотрел на меня и увидел, что я совершенно сбит с толку.

– Взрослеть – это сплошная путаница, а, Стэн?

– Ещё какая.

– Вопрос вот в чём: кто отец ребёнка Джуэл Эллен? Начнём с этой идеи, даже если она пока просто догадка, и посмотрим, куда нас это приведёт. Я вот о чём думаю: если Джуэл любила Маргрет, то, возможно, её и не интересовали мужчины. Или, может, интересовали и те, и другие. Так тоже бывает. Если же нет, то, может, её кто-то изнасиловал? Если так, то кто это сделал? Вот к чему мы пришли.

– Ничего себе…

– Кстати Стэн, я не упомянул об одной вещи: перед тем как пойти к Винни, я прикупил немного самогона у Джукса. Взял с собой. Ну и вот, в спальне мы с Винни его и распили. Так что она разоткровенничалась. Обо всём на свете. Но о дочери говорила не так уж много. В конце концов она снова отдала мне письма и сказала, чтобы я поступал с ними, как хочу.

– Она уже немного захмелела, и я спросил: «Ты точно не знаешь этого Джеймса Стилвинда?» Она ответила, что никогда его не встречала, но её муж – то есть сутенёр – получил от отца Джеймса какие‑то деньги. Я спросил, за что, и она сказала: «За молчание».

– За молчание о чем?

– О том, что ее дочь была знакома с Джуэл. Сказала, что старик Стилвинд дал им много денег, и она до сих пор молчала, потому что не думала, что это важно. Полагала, он просто не хотел, чтобы память о Джуэл Эллен была запятнана слухами о её… необычности. Суть в том, что Винни по-своему скучает по дочери, но была готова взять деньги, заткнуться, не разговаривать с полицией, даже если это означало, что смерть её дочери так и не будет раскрыта. Деньги для неё оказались важнее.

Бастер откинулся назад и допил остатки газировки.

– И это всё? – спросил я.

– У меня оставалось ещё десять минут за мои десять долларов, и я их использовал.

– А…

– За годы жизни я усвоил одну вещь: не трать деньги впустую.

–

Бастер сказал, что пойдёт домой поспать. А я решил‑таки купить комиксы. Я шел как во сне. Мир, без сомнения, оказался странным местом, а я превращался в крайне озадаченного маленького мальчика.

Джуэл и Маргрет? Встречались? По-настоящему встречались?

Я зашёл в магазин Грина и стал разглядывать комиксы. Там было три длинных полки, забитых комиксами и другими журналами. Я нашёл несколько приглянувшихся, проверил, сколько десятицентовиков у меня в кармане. Набрался ровно доллар.

Я купил «Adventure Comics», «Challengers of the Unknown» и штуку под названием «Strange Worlds». Я даже сдался и купил «Superman’s Girlfriend Lois Lane».

Потом я заглянул в дальний угол магазина, где лежали комиксы по пять центов – те, у которых была отрезана половина обложки. Некоторые из них оказались довольно свежими, но многие – старыми, возможно, двух‑ или трёхлетней давности. Я догадывался, что все, кроме меня и Ричарда Чепмена, придирчиво относились к состоянию комиксов.

Я выбрал три или четыре, в том числе запылившийся «Captain Flash». Как и у всех на этом прилавке, у него была отрезана верхняя половина обложки – и при этом обезглавлен динозавр. Остался лишь парень в красно‑синем костюме с большим камнем в руке. У его ног лежал поверженный напарник в жёлтой маске. Внизу красовалась надпись: «Чудовища из 1 000 000 года до н. э.».

Я купил комиксы и бутылку RC, вышел на улицу и уселся на бордюр почитать.

На улице было тепло, но не душно. Дул лёгкий ветерок, доносивший до меня аромат жимолости.

Спустя какое‑то время комиксы сделали своё дело: они унесли меня прочь из мира, в котором я жил. А этот мир за какие‑то недели стал куда более запутанным, чем я мог себе представить. В тот момент я предпочёл мир ярких цветных страниц и супергероев.

К тому времени, как я прочитал два комикса, реальность снова начала возвращаться. Я подумал о Маргрет и Джуэл.

Я и так уже был достаточно озадачен отношениями между мужчинами и женщинами, а теперь вот это. Надо будет спросить у Кэлли. Она казалась мне просто неиссякаемым источником информации. Бастер тоже, но порой его «источник» изливался чересчур бурно для меня.

Я услышал автомобильный гудок. Поднял глаза. У обочины стоял шикарный синий «Кадиллак». У него были плавники, как у космического корабля. Окно со стороны пассажира было опущено, и Кэлли, сияя от восторга и болтая собранными в хвостик волосами, высунулась из окна и что-то прокричала мне.

Я подумал: «Легка на помине».

За рулем сидел Дрю Кливз.

– Стэнли, поехали с нами, – предложила Кэлли.

Я собрал свои комиксы, подхватил бутылку с газировкой и пошел к машине.

– Осторожнее с газировкой, – сказал Кливз. Это машина моего отца. Он меня убьёт, если что-то прольётся на сиденья.

– Конечно, – сказал я. – Минутку.

Я допил RC, отнес бутылку обратно в магазин Грина и получил за неё два цента.

Вернувшись к «Кадиллаку», я услышал, как Кэлли воскликнула:

– Разве это не божественно?

– Папа говорит, что это все равно, что ездить в собственной гостиной, – сказал Дрю.

Это была самая большая и роскошная машина, в которой я когда-либо ездил. Сиденья были из мягкой кожи. Меня так и подмывало вытянуться на них и уснуть.

– Мы едем на озеро, – сообщила Кэлли.

– Ты можешь не ехать, если не хочешь, – сказал Дрю. – Я могу прокатить тебя вокруг квартала и высадить здесь же.

– Он не почувствует всей прелести, катаясь вокруг квартала, – возразила Келли. – Поехали, Стэнли!

– Я не знаю, сколько мы там пробудем, – предупредил Дрю. – Возможно, довольно долго.

– Ничего страшного, – ответил я.

– Там, наверное, будет жарко, – заметил он.

– Ой, да при таком ветерке – совсем не жарко! – воскликнула Кэлли. – А у озера будет ещё приятнее.

– Наверное, – согласился Дрю, но выглядел он не слишком довольным. Он перегнулся через сиденье и посмотрел на меня почти умоляюще: – Ты точно хочешь поехать?

– Точно, – подтвердил я.

– Ладно, – сказал он и тронулся с места.

–

У озера деревья росли реже – бульдозеры, рывшие котлован под водоём, повалили их. Там, где они разравнивали землю, к воде спускались склоны из красной глины. Песка на берегу не было, только глина. Я обратил на это внимание.

– Его придётся завозить, – сказал Дрю, когда мы выходили из машины.

– Было бы гораздо лучше, – сказала Кэлли, – если бы оставили больше деревьев. Может, тогда бы берег не осыпался в воду.

– Мой отец владеет компанией, сделавшей это озеро, – сказал Дрю.

– Он все равно мог бы оставить больше деревьев, – сказала Келли, никогда не готовая отступать от своего мнения, если искренне его придерживалась.

Дрю же было всё равно. Он шёл, держа Кэлли за руку, и двигался так, словно ноги его не касались земли.

Мне в ту пору это казалось ужасно слащавым, и мне не нравилось на это смотреть: Кэлли, держащая его за руку и воркующая с ним, Дрю, потерявший от неё голову. Трудно было поверить, что у него хватает ловкости играть в футбол.

Какое-то время дул прохладный ветер, и мы гуляли и разговаривали. Ни слова о убийствах, проститутках, девушках, которым нравятся девушки, или обезглавленных телах на железнодорожных путях.

Мы прошлись некоторое расстояние вдоль берега озера, но подойти близко к воде не получалось из-за грязи, и, хотя дождей выпало достаточно, жара сделала своё дело, испарив много воды. В центре озера, примерно в тридцати-сорока футах друг от друга, виднелась пара маленьких островков. Растительность на них полностью погибла, превратив островки в холмики грязи. В воздухе стоял запах мёртвой рыбы и ещё тот особый смрад, от которого по коже бегут мурашки – запах, который ассоциируется с водяными щитомордниками, залёгшими в склизкой, вонючей речной грязи, прокисшей и затхлой.

Примерно через час мы двинули обратно. Отчасти потому, что ветер стих и стало жарко, как в пекарне. Мы остановились у бревна неподалёку от машины, сели и стали очищать палками грязь с обуви.

– Папа говорит, они собираются поставить здесь столики и скамейки, оборудовать места для готовки, спуски для лодок. Может, даже посадить деревья.

– Такие, как были здесь? – спросила Кэлли.

– Быстрорастущие. Будет еще и секция для цветных. На другой стороне озера.

– Как удобно, – заметила Келли.

– Я ничего не имею против цветных, – сказал Дрю. – Правда.

И звучало это так, будто он действительно так думает.

– Может, поедем обратно в город, – предложил Дрю, – возьмём бургеры и газировку?

К этому времени я уже основательно проголодался. Таковы уж дети: бездонные желудки.

– Кэлли, у тебя есть деньги? – спросил я.

– Я за тебя заплачу, – сказал Дрю.

– Ты можешь заплатить за меня, – сказала Кэлли, – но за Стэнли заплачу я. Он не твоя забота. Ты же не встречаешься с нами обоими.

– Ну, – сказал Дрю, – это верно. Но мне всё равно не сложно.

– Ты такой милый, – сказала Кэлли тем самым слащавым голоском, который она использовала, когда хотела от папы чего-то, – но в этом нет необходимости.

Мы поехали обратно в город на «Кадиллаке», и я должен признаться: мне было чертовски приятно, когда мы остановились перед аптекой, вышли из роскошной машины и встали на раскалённом тротуаре – словно три бога, сошедшие с небес.

–

Мы взяли гамбургеры и молочные коктейли в аптечной закусочной, и, хочу отметить, Дрю заплатил за всё. Тимоти опять работал за стойкой, и, похоже, он был не слишком рад видеть Кэлли вместе с Дрю. Он выставил нам еду на стол так, словно разносил бубонную чуму. Его шапочка продавца содовой была надвинута на глаза, а губы сжаты так плотно, что тонкая линия между ними могла бы сойти за нитку для шитья.

– Что с ним? – спросил Дрю.

– Не обращай внимания, – сказала Кэлли.

– Он хочет с ней встречаться, – пояснил я.

– Стэнли! – воскликнула Кэлли, словно это откровение её шокировало.

– Хочешь, я с ним разберусь? – предложил Дрю.

– Что? Побьёшь его за то, что он хочет со мной встречаться?

– Скажу ему, чтобы оставил тебя в покое.

– Нет, Дрю. Я хочу поесть, а потом, может, сходить в кино. Начало в час. Я уже проверила.

– У вас есть свой кинотеатр, – сказал он. – Не устаёте от кино?

– Нет, – сказала она. – Этот наш кинотеатр… Когда думаю о нём, я в основном думаю о работе. К тому же, я хочу посмотреть фильм в «Паласе».

– Это любовная история, – сказал я.

– Ладно, – согласился Дрю. – Если ты хочешь.

Мне почти стало жаль Дрю – Кэлли вертела им, как хотела. Она могла бы попросить его сходить с ней на балет и смотреть его в балетной пачке и берете, он бы и это сделал.

Мы пошли в кино, и мне было скучно. Я проспал большую часть сеанса, потому что в кинотеатре был кондиционер. В те времена любое место с кондиционером летом было настоящей роскошью.

Когда мы выходили, мы увидели Джеймса Стилвинда у стойки со сладостями и попкорном. Он наклонился над стойкой и разговаривал с молоденькой девушкой, пересыпавшей попкорн из аппарата в пакеты.

– Вон Джеймс Стилвинд, – сказала Келли.

– Вот это? – спросил Дрю.

Мне показалось, в его голосе прозвучала нотка раздражения. Я подозревал, что Джеймс не раз упоминался в их личных разговорах. Насколько я знал, Кэлли могла разболтать всё, что я ей рассказал.

Впрочем, я и сам был тем ещё болтуном.

Стилвинд повернул голову и увидел Кэлли. Его ослепительно белая улыбка словно сошла с рекламы зубной пасты «Pepsodent».

– Вам понравился фильм?

– Да, хороший, – сказала Кэлли.

– Сойдёт, – буркнул Дрю.

Я промолчал.

Джеймс подошёл к нам, оставив надувшую губы девушку за прилавком, она продолжила сгребать попкорн, запихивать его в пакеты и складывать у задней стенки аппарата.

– Мы разве раньше не встречались? – спросил Джеймс Кэлли.

– Думаю, да, – ответила она. – Мы выходили из аптеки, и я видела вас с вашей женой.

– С женой? Нет. Вы видели меня с какой-то спутницей. Не помню даже, кто это был, но уж точно не жена.

– Не помните? – удивилась Кэлли.

– Ну, если бы это были вы, я бы точно запомнил.

– Нам пора идти, – перебил его Дрю.

– Конечно, – согласился Джеймс.

– А как вас зовут? – спросил он у Кэлли.

Она представилась.

Он поинтересовался нашими именами. Мы назвали их – думаю, он даже не слушал.

– А вы Джеймс Стилвинд? – спросила Кэлли.

– Вы знаете моё имя?

– Знаю, что вы владеете кинотеатром, так что полагаю, что вы должны быть им.

– Заходите в любое время. Вот…

Он вернулся за прилавок с конфетами, достал из ящика три билета и вручил каждому из нас.

– Пригласительные, – сказал он. – За мой счёт. Я здесь хозяин. Если я буду на месте, прослежу, чтобы вам дали бесплатный пакет попкорна и напиток.

– Спасибо, – поблагодарила его Кэлли.

– Нам пора идти, – повторил Дрю и взял Кэлли за руку.

На улице Келли сказала:

– Дрю, ты делаешь мне больно.

– Прости. Я не хотел.

– Ничего страшного, – сказала она, потирая руку.

– Какой мерзкий тип, – бросил Дрю.

– А мне он показался нормальным, – возразила Кэлли.

Дрю вздохнула. Даже папин «Кадиллак» не мог тягаться со взрослым красавцем, владеющим кинотеатром и «Тандербёрдом», купленным не на папины деньги.

Я подумал: «Если я и вправду хочу расследовать это убийство, с Джеймсом Стилвиндом нужно поговорить. Бастер не сможет этого сделать. Одна только мысль, что цветной станет расспрашивать белого о таком щепетильном деле, как смерть сестры, может обернуться для него побоями – или чем‑то похуже»