Текст книги "Тонкая темная линия (ЛП)"

Автор книги: Джо Лансдейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Джо Р. Лансдэйл
Тонкая темная линия

В память о Кутере.

Храбром, верном и благородном защитнике.

Друге.

Собаке нашей семьи.

Хотя фильмы, музыка и некоторые события, перечисленные здесь, действительно относятся к 1958 году, я уплотнил даты появления некоторых из них, чтобы они соответствовали моему рассказу. Простите меня за эти неточности. Городок Дьюмонт и «Капля Росы Драйв-ин» – мои творения, и, насколько мне известно, их не существует, а если они и существуют, то не имеют никакого отношения к моим вымышленным творениям. Некоторые части этого романа вдохновлены автобиографическими событиями, но они служат лишь отправной точкой и не претендуют на то, чтобы отображать подлинные события или реальных людей.

Дж. Р. Л.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
«Капля Росы Драйв-ин» и концессия. 1958 год

1

Меня зовут Стэнли Митчел-младший, и я хочу записать всё, что помню.

Это произошло в городке под названием Дьюмонт, и это правдивая история. Все это произошло за короткий промежуток времени, и это произошло со мной.

Дьюмонт получил свое название в честь одного из первопоселенцев по имени Хэмм Дьюмонт. О нем мало что известно. Он появился, дал свое имя этому месту, а затем исчез из истории.

На заре своего существования Дьюмонт представлял собой жалкое скопление деревянных хижин, примостившихся на берегу реки Сабин в самом сердце Восточного Техаса, в месте с красной глиной и белым песком, огромными соснами и болотами угодьями, кишащими змеями.

В библиотеке Дьюмонта есть выцветшие фотографии нескольких хижин первопроходцев на берегу реки, снятые на объектив примитивного фотоаппарата. Вы бы не подумали, что из этого места может что-то получиться, кроме, может быть, падения хижин в реку после сильного дождя, но с годами, по мере того как могучие деревья падали и превращались в бревна, эти простые хижины постепенно превратились в город, ознаменовавший переход от девятнадцатого века к двадцатому.

Позже городок разросся до небольшого города с населением около ста тысяч человек, но эти события произошли раньше, когда моя семья, Митчелы, переехала туда в конце 1950-х годов.

До того, как мы переехали в Дьюмонт, мой папа работал механиком в маленьком городке с населением в триста человек и очень точным называнием – Безынициативный. Однажды он пришел домой, устав от работы под машинами, лежания на холодном цементе и скрипучих лиан. Он сделал заявление, которое удивило нас всех. Включая маму.

Папа любил кино, и каким-то образом он услышал о том, что кинотеатр «Дьюмонт Драйв-ин» выставлен на продажу. Первоначальный владелец вскоре после открытия кинотеатра умер от инсульта. Его семья очень хотела переехать куда-нибудь на запад, поскольку долги липли к их задницам, как перья к дегтю.

Итак, папа собрал наши сбережения и, используя их в качестве первоначального взноса, перевез мою маму, которую он называл Гэл[1]1
  Гэл (амер. разг.) девчонка. Здесь и далее прим. переводчика.


[Закрыть], меня, мою старшую сестру Кэлдонию и мою собаку, Нуба, в Дьюмонт.

Дьюмонт представлял собой длинную улицу с кирпичными зданиями по обе стороны от Мэйн-стрит, в их число входил и наш конкурент – театр «Палас» с крытым залом.

Я помню, как мы только приехали. Был жаркий ясный день, и над головой было голубое небо, усеянное облаками, и, взглянув на Мэйн-стрит, можно было увидеть припаркованные у обочины машины и снующих людей, а вдали и за ними – высокие деревья.

Наш «Капля Росы Драйв-ин» был расположен недалеко от города, рядом с престижным жилым районом.

Я уверен, что взрослые в этом районе неодобрительно относились к находящемуся рядом «Драйв-ин» и к тому, что он обслуживает немытых горожан или, если уж на то пошло, их собственных детей, приезжавших к нам по доллару за тачку.

«Капля Росы» был одним из тех автокинотеатров, где экран был полноценным местом жительства. Такие сооружения были редки, обычно экраны представляли собой не что иное, как щит из дерева или металла, закрепленный на большой раме, но создатели «Капли Росы» были прогрессивными и пошли на все.

Экран «Капли Росы» на самом деле представлял собой массивное здание, спроектированное так, чтобы снаружи оно выглядело как форт из вестерна. На нем была нарисована фреска с изображением индейцев в пышных перьях верхом на лошадях, преследуемых кавалеристами в ярко-синих мундирах и белоснежных шляпах. Клубы снежно-белого дыма свидетельствовали о стрельбе из пистолетов и винтовок солдат, а один индеец, очевидно, был ранен и упал с лошади, и уже больше никогда бы не смог ни оседлать её, ни снимать скальпы.

Необъяснимым образом над всем этим на крыше, прикрепленная к металлическому каркасу, висела огромная капля росы цвета океанской синевы, выглядевшая так, словно вот-вот капнет и расплещется, разбившись о крышу и заливая весь мир.

С другой стороны, там, где машины стояли перед экраном, стена была белой и служила этим самым экраном. Над ним, с этой стороны, капля росы была выкрашена в зеленый цвет, причём не в приятный зеленый, а в цвет, который наводил меня на мысль о нарыве, наполненном гноем. Я недоумевал, зачем её вообще нарисовали. Ночью, когда показывали фильм, она терялась в темноте, на фоне залитого светом на экрана.

За экраном, внутри нашего дома, все выглядело вполне обычно. На первом этаже располагались кухня, гостиная, ванная и спальня Кэлли. К нашим жилым помещениям примыкал киоск, где продавались хот-доги, попкорн, конфеты и безалкогольные напитки. Вскоре после перехода его в наши руки, мы добавили в меню жареную курицу и сосиски на палочке.

На втором этаже были две спальни, одна для меня, другая для мамы и папы. Я был в восторге от этого. В нашем старом доме в Безынициативном была только одна полноценная спальня, и мы с Кэлли спали ночью в гостиной на тюфяках. Здесь, в «Капле Росы», у нас были свои кровати, свое личное пространство, и это было здорово, поскольку я как раз недавно открыл для себя прелести мастурбации. Хотя я еще не совсем понимал, что это такое, но это было лучше, чем играть в шашки с самим собой.

Над всем этим был еще один этаж, что-то вроде чердака с лестницей, ведущей на крышу автокинотеатра, где находилась большая капля росы.

Оттуда, с крыши, было видно, как подъезжают машины, а если подойти к другой стороне крыши, то можно было увидеть, что представляет собой наш задний двор: колонки на столбах аккуратными рядами, а ночью – машины и множество людей.

Рядом с автостоянкой находился сарай для инструментов, запертый на висячий замок, а сбоку от него была детская площадка с качелями и горкой, на случай, если детям наскучит смотреть кино. Все это было обнесено забором. В основном жестяным, и цепным возле качелей.

–

В то лето я работал в нашем кинотеатре с Калдонией. Проектором заведовал чернокожий по имени Бастер Эббот Лайтхорс Смит, работавший ещё у предыдущего владельца. Он был старым, угрюмым, крепкого телосложения, говорил очень мало. В основном занимался своим делом. Он был таким тихим, что можно было забыть о его присутствии. Он приходил за час до начала сеанса, делал свою работу, убирал плёнку, когда всё заканчивалось, и уходил.

Мои мама и папа открывали драйв-ин с понедельника по субботу, за исключением дождей или зимних холодов. Даже в Восточном Техасе иногда становилось слишком холодно для посетителей автокинотеатров.

По этой причине мы закрылись за неделю до Рождества и открылись только первого марта. В это время папа ремонтировал колонки, привез свежий гравий, красил и столярничал.

Когда он не был занят этим, то, если ему нужны были деньги, подрабатывал механиком на лужайке перед драйв-ин. Он ненавидел это и мечтал о том дне, когда больше не будет крутить гайки и прислушиваться, не секут ли выхлопные газы из прохудившегося коллектора.

Папа любил драйв-ин так же сильно, как ненавидел работу механика. Иногда по воскресеньям, когда он был закрыт, папа любил посидеть перед входом в него в металлическом садовом кресле, а я садился на землю рядом с ним и обычно травинкой гонял муравьев. Он пялился на этих ковбоев и индейцев на лицевой стороне так, словно действительно смотрел фильм.

Думаю, в его сознании они двигались. А может быть, его завораживала идея собственного бизнеса. Папа был из небогатой семьи, у него было образование примерно в три класса. Он упорно боролся за все, чем обладал, и гордился этим. Для него владеть этим кинотеатром было все равно что стать врачом или юристом. Для того времени и для его происхождения, он считал, что зарабатывает неплохие деньги.

Я был самым младшим в клане Митчелов, и к тому же не слишком искушенным тринадцатилетним подростком. Я был так же мало осведомлен об устройстве мира, как свинья – о столовых приборах и манерах поведения за столом. Я думал, что секс стоит после цифры пять и перед цифрой семь.[2]2
  Шутка основанная на созвучии слов «sex» и «six» (шесть).


[Закрыть]

Как ни печально это признавать, но я совсем недавно перестал верить в Санта-Клауса и очень злился из-за этого. За полгода до того, как мы переехали в Дьюмонт, ребята в школе рассказали мне правду, и я здорово поругался по этому поводу с Рикки Вандердииром. Я вернулся домой с разбитой щекой, синяком под глазом, хромотой и общим чувством поражения.

Моя мать, расстроенная побоями и немного смущенная тем, что ребенок моего возраста все еще верит в Санта-Клауса, усадила меня рядом и произнесла речь о том, что Санта хоть и не существует, но живет в сердцах тех, кто в него верит. Я был ошеломлен. Я был до крайности ошеломлен. Я не хотел, чтобы в моем сердце жил Санта. Я хотел толстого бородатого мужика в красных одёжках, приносящего подарки на Рождество и умевшего протискиваться в дымоход или замочную скважину, как мама рассказывала мне, когда Санта приходил в наш дом, а не какое-то ничтожество, живущее в моем сердце.

Осознание этого факта привело меня к немедленному выводу: если не было толстого, веселого старого эльфа в красных одёжках, разъезжающего на волшебных санях, то не было и пасхального кролика, прыгающего вокруг с крашеными яйцами, не говоря уже о зубной фее, одной из немногих мифических существ, насчёт существования которой у меня были искренние подозрения после того, как я обнаружил, что один из зубов, который она должна была обменять на четвертак, лежит у меня под кроватью, вероятно, там, где его уронила моя мама – настоящая зубная фея.

Меня обманули, и мне это не понравилось. Я чувствовал себя большим ослом.

Мое невежество не заканчивалось на Санте и прочих мифологических существах. В школе я не был вундеркиндом. Хотя я был умнее и начитаннее большинства детей, математика давалась мне так плохо, что хоть стреляйся.

Приехав из Безынициативного, городка с тремя улицами, двумя магазинами, двумя переулками, заправочной станцией, кафе на шесть столиков и городским пьяницей, которого мы знали по имени и которого, как ни странно, уважали за преданность своему занятию, Дьюмонт казался настоящим мегаполисом.

И все же со временем Дьюмонт стал казаться сонным. По крайней мере, на первый взгляд. Особенно в течение долгого жаркого лета.

Потрясения 1960-х были еще впереди, но Дьюмонт все равно уже остался далеко позади. Люди одевались и вели себя так, словно на дворе были 1930-е или, самое позднее, 1940-е годы. По воскресеньям мужчины носили тонкие черные галстуки, плотные черные костюмы и теплые шерстяные шляпы. Они всегда снимали шляпы, когда заходили в дом, и по-прежнему приподнимали их, приветствуя дам.

Из-за того, что кондиционеры были редкостью даже в магазинах, в помещении и на улице стояла невыносимая жара, как будто тебя покрыли тонким слоем теплой патоки. Летом эти мужские костюмы тяжело давили на своих жертв, словно одежда, предназначенная для пыток. Тонкие галстуки лежали мертвым грузом на рубашках с пятнами пота, хлопок на плечах костюмов легко сминался, образуя комки; материал впитывал пот, как губка воду; поля шерстяных шляп обвисали.

Ближе к вечеру люди раздевались до рубашек с короткими рукавами или даже до маек, садились на веранды или на металлические садовые стулья и оживленно беседовали еще долго после того, как начинали мерцать светлячки. В помещениях они сидели под вентиляторами.

Летом темнело довольно поздно, и солнце, не закрытое высокими зданиями или жилыми комплексами, опускалось за деревья Восточного Техаса, как огненный шар. Когда оно садилось, казалось, что оно поджигает леса.

Некоторые выражения, сейчас звучащие как нечто само собой разумеющееся, редко можно было услышать в приличном обществе. Даже слово «черт» в присутствии женщин могло заглушить разговор так же верно, как молоток на бойне может оглушить корову.

Великая депрессия давно миновала, хоть и не была забыта теми, кто ее пережил. Вторая мировая война закончилась, и мы спасли мир от плохих парней, но времена экономического подъема, охватившие остальную часть страны, не коснулись Восточного Техаса. А если и коснулись, то не надолго. Пришли вместе с нефтяными спекулянтами, ищущими, где бы урвать куш, а потом так быстро ушли, что трудно было вспомнить, что когда-то были хорошие времена.

По радио крутили рокабилли, или рок-н-ролл, как его стали называть, но в воздухе, где мы жили, не чувствовалось избытка рок-н-ролла. Просто кучка ребятишек, днем и вечером зависавших в «Dairy Queen», особенно много народу было по пятницам и субботам.

У некоторых парней, как, например, у Честера Уайта, были дактейлы[3]3
  Дактейл (утиный хвост) – стиль мужской стрижки, популярный в 1950-х годах. Волосы зачёсывают назад по бокам и разделяют пробором по центру на затылке.


[Закрыть] и хотроды[4]4
  Хотрод – автомобиль, изначально американский, с серьёзными модификациями, рассчитанными на достижение максимально возможной скорости.


[Закрыть]. У большинства парней были довольно короткие волосы с помпадуром[5]5
  Помпадур – причёска, получившая своё название в честь фаворитки французского короля Людовика XV. Основной признак – высокий начёс на макушке головы, который создаёт иллюзию объёма.


[Закрыть] спереди обильно смазанным маслом для волос. Носили отутюженные брюки, накрахмаленные белые рубашки и начищенные коричневые туфли, ездили на отцовских машинах, когда могли их раздобыть.

Девчонки носили юбки-пудели[6]6
  Юбка-пудель – это широкая фетровая юбка-качель однотонного цвета с рисунком, нанесенным аппликацией или перенесенным на ткань.


[Закрыть] и хвостики, но самое радикальное, что они делали – это снова и снова включали одну и ту же мелодию в музыкальном автомате, в основном Элвиса, а некоторые дети-баптисты танцевали, несмотря на нависающую над ними угрозу ада и вечных мук.

Цветные знали свое место. Женщины знали свое место. Слово «гей» по-прежнему означало «счастливый». Многие по-прежнему считали, что детей лучше всего видеть, а не слышать. Магазины закрывались по воскресеньям. Наша бомба была мощнее, чем их бомба, и никто не мог победить армию Соединенных Штатов. Включая марсиан. Президент Соединенных Штатов был веселым, похожим на дедушку, толстым и лысым человеком, любившим играть в гольф и бывшим героем войны.

Пребывая в блаженном неведении, я думал, что в мире все в порядке.

2

После переезда в Дьюмонт я познакомился с одним пареньком, с которым вскоре подружился. Его звали Ричард Чепмен. Он был немного старше меня, но учился в том же классе, потому что оставался на второй год.

Как и Гекльберри Финн, Ричард был не из тех, кто мог бы стать великим взрослым, но он был чертовски способным ребенком. Он мог ездить на велосипеде быстрее ветра, мог зажать перочинный нож между пальцами ног и не пораниться, знал лес, мог забраться на дерево, как гиббон, и жонглировать четырьмя резиновыми мячиками одновременно.

У него была копна каштановых жирных волос, которые становились еще более жирными благодаря обильным дозам Виталиса[7]7
  Виталис – тоник для волос, популярный в 50-е годы.


[Закрыть], пота и масла для тела. Ричард зачесывал свою копну назад, как Джонни Вайсмюллер[8]8
  Джонни Вайсмюллер (настоящее имя – Петер Йоханн Вайсмюллер) – американский спортсмен-пловец, пятикратный олимпийский чемпион. Первый пловец, преодолевший дистанцию 100 метров быстрее минуты.


[Закрыть], на которого он был похож.

Непослушные волосы Ричарда постоянно норовили испортить прическу, и он тратил большую часть времени на то, чтобы вернуть их на место резкими рывками головы, а зная, что там живут вши, это занятие заставляло нервничать. И все же в то время, когда у меня был хохолок и проплешина на макушке, я завидовал его жирной копне и мускулам.

Я думал, что если бы Ричард оказался в самолете, разбившемся в джунглях, он бы выжил и стал кем-то вроде Тарзана. Он бы научился охотиться, строить хижины и сражаться с туземцами.

Я же, с другой стороны, был бы съеден львами или забит до смерти обезьянами в считанные секунды.

Однажды субботним утром Ричард пришел ко мне, чтобы посмотреть по телевизору шоу «Театр джунглей». Пока он смотрел, он держал в руках мои ковбойские сапоги от Роя Роджерса[9]9
  Рой Роджерс (при рождении Леонард Франклин Слай; 5 ноября 1911 – 6 июля 1998), прозванный Королём ковбоев, американский певец, актёр, телеведущий и участник родео.


[Закрыть] и любовался ими. Он был неравнодушен к этим сапогам; они были из красной кожи, а на ремешках серебряными буквами было написано «Рой Роджерс».

В семье Ричарда не было телевизора. Точнее, у них был когда-то телевизор, но однажды, когда шторм повалил их антенну и скрутил ее, как крендель, его отец решил, что это знак Божий, и продал телевизор грешнику.

Еще до окончания шоу «Театра джунглей» Ричард приложил один из моих ковбойских сапог к своей ноге, чтобы проверить, подойдет ли он, и сообщил мне, что ему пора идти, ему нужно вернуться домой, заняться делами по дому и получить взбучку, потому что он опаздывает и ушел из дома без спроса.

– Почему ты не отпросился?

– Потому что папа сказал бы «нет».

– Тогда зачем ты пришёл?

– Я хотел.

– А как насчет взбучки?

Ричард пожал плечами.

Ричард, привыкший к побоям, не слишком боялся этого. Он сказал мне, что если представить себя Тарзаном, которого пытают туземцы, то можно проявить твердость и выдержать их.

Ричард часто притворялся Тарзаном.

Когда Ричард говорил о работе по дому, он имел в виду работу взрослого мужчины на обветшалой ферме мистера Чепмена. Я собрал свою одежду и еще кое-что в этом роде, но Ричарду нужно было покормить кур, помыть свиней, заготовить сено для коров, посадить и собрать урожай. Он чинил изгородь и рубил столбы для забора, а однажды перед завтраком вырыл траншею длиной шесть футов и глубиной двенадцать футов для их пристройки.

Его отец заставлял его работать так же усердно, как и людей, которых он нанимал для работы на полях. Как правило, это был бесконечный цикл, в котором участвовали один или два цветных, иногда мексиканцы, которые, независимо от того, были ли они родом из Техаса или из-за границы, назывались «мокрыми спинами».

Эти рабочие, мигранты и временные работники – все, кто жил в Дьюмонте, знали, что на Чепмена лучше не работать – недолго задерживались на ферме и вскоре уходили, уволенные либо за лень, либо за религиозные прегрешения.

Мистер Чепмен считал себя призванным Богом и устроил в своем сарае что-то вроде церкви. Ричард сказал, что ему и рабочим приходилось заучивать отрывки из Библии и слушать проповеди Чепмена. Ричард полагал, что многие уволившиеся рабочие, уходили из-за этого, или же они просто уставали от такого количества работы за столь низкую плату.

Такая жизнь была мне чужда. Мой отец мог на меня обидеться, и я иногда получал по заднице. Но это было не так жестоко, как то, что случалось с Ричардом, и я не жил в страхе перед этим и не ожидал этого постоянно. На самом деле, с одиннадцати лет меня ни разу не шлепали.

Честно говоря, в тот день меня не волновали ни домашние дела Ричарда, ни то, какую порку он получит. Я был больше разочарован тем, что мне предстоит провести целый летний день, субботу, без кого-либо, с кем можно было бы поиграть.

После того как Ричард ушел, а телепередача закончилась, я избавился от комфорта нашего оконного вентилятора с водяным охлаждением и вышел на ослепляющую жару.

Мы с Нубом стали играть на опушке леса, за нашим участком, но недалеко от забора. Забор был высотой около восьми футов, из жести, и опирался на прутья размером два на четыре и два на шесть дюймов. Это было сделано для того, чтобы предотвратить проникновение в кинотеатр тайком.

Внешняя сторона жести изначально была расписана в виде фрески, и кто-то потрудился разрисовать четыре длинных куска красочными рисунками с изображением летающей тарелки и маленьких зеленых человечков, прежде чем послать все к черту и выкрасить оставшуюся часть заднего и бокового ограждения в тот же зеленый цвет, в который был раскрашен символ кинотеатра ввиде капли росы и придавал оттенок коже пришельцев.

Я играл в то, что называл «Бегством от Нуба». Это была простая игра. Я бежал, а Нуб пытался меня поймать, и, конечно, у него всегда получалось. Когда он догонял меня, то вцеплялся зубами в мои синие джинсы, а я все пытался убежать, а он висел у меня на штанине, рыча, как медведь гризли. Я некоторое время таскал его за собой, вырывался и снова убегал.

Он послушно следовал за мной, и мы повторяли этот процесс, преодолевая расстояние в сто ярдов между забором и лесом. Мы занимались этим большую часть лета, наряду с другими играми, такими как блуждание по лесу и бросание камней в пруд, к которому мне не разрешалось приближаться. Пруд был большим, а вода – зеленой, как наш забор. На его поверхности плавали болотный мох и листья кувшинок.

Я часто видел больших лягушек, сидевших кучками на палой листве, бревнах и просто вдоль берега. В этом месте стоял своеобразный запах, наводивший на мысли о чем-то первобытном, о доисторическом болоте с дохлыми динозаврами. Мне нравилось представлять, что там живут динозавры в состоянии анабиоза, и что в любой момент один из них, разбуженный раскатом грома или, может быть, ударом молнии в поверхность покрытого водорослями зеленого пруда, вылезет оттуда, разбрызгивая воду, и начнет бесчинствовать в центре Дьюмонта, и я надеялся, что сначала он разнесёт школу.

Мне нравилось ходить туда, чтобы наблюдать за лягушками и голубыми и зелеными стрекозами. Однажды я даже наткнулся на толстую водяную мокасиновую змею, гревшуюся на солнышке на берегу, а изо рта у неё свисали задние лапы лягушки.

Но в тот день, играя на территории между забором и лесом и убегая от Нуба, я вдруг споткнулся и упал. Падение было тяжелым, и лодыжка моей ноги, зацепившейся за что-то верхней частью моих черных теннисных туфель с высокими голенищами, почувствовала себя так, словно на нее уронили наковальню. Я сел, вскрикнув, потер ногу, снял обувь, чтобы убедиться, что все не так плохо, как я думал. Когда туфель и носок были сняты, я увидел только красную отметину, становящуюся фиолетовой в верхней части стопы и вдоль лодыжки.

Я потер ступню, а Нуб лизнул мои пальцы. Когда я посмотрел в ту сторону, где только что споткнулся, то увидел что-то темно-коричневое и острое, торчащее из земли.

Я надел носок и туфлю и, не завязав её, захромал посмотреть. Это был край металлической коробки, торчащий из земли. Я сразу же пришел в восторг, подумав, что, возможно, обнаружил какой-нибудь пиратский сундук с сокровищами, обломок летательного аппарата с Марса или, возможно, как в одной из книг, что я читал тем летом, «В центре Земли» Эдгара Райса Берроуза, наконечник металлической машины-крота, добравшейся до поверхности.

Я сразу отказался от последней идеи. Эта штука ничего не рыла. Она просто торчала из земли. «Возможно, – подумал я, – это наконечник механизма, и он заглох, а герои романа – Эбнер Перри и Дэвид Иннес – оказались в ловушке внизу и нуждаются в моей помощи».

Так вот, я на самом деле не верил в это, как не верил, что динозавр вылезет из того старого пруда и прогрызет себе дорогу через Дьюмонт, хотя должен добавить, что какая-то часть меня всегда верила в это и думала на каком-то уровне, в какой-то вселенной, в каком-то дальнем уголке в моем сознании, это могло быть на самом деле. Но, по большей части, я понимал, что это был край металлической коробки.

Я попытался раскопать её руками, но находящиеся в почве корни травы были слишком переплетены друг с другом.

Я зашел в сарай, воспользовавшись ключом от навесного замка, спрятанным под кирпичом рядом с сараем, взял там лопату и вернулся.

Когда я вернулся к тому месту, где мы с Нубом нашли наше сокровище, Нуб уже начал откапывать неопознанный наземный объект. Ему удалось довольно успешно воспользоваться своими лапами и зубами.

Я осторожно отодвинул Нуба в сторону и, не обращая внимания на боль в ноге, принялся копать.

Пару раз мне пришлось остановиться и перевести дух. Было так жарко, что казалось, будто с каждым вдохом я втягиваю в себя комки шерсти. Тогда я пожалел, что не наполнил и не захватил с собой армейскую флягу, подаренную мне дядей Беном, и даже подумал, не сходить ли за ней, но не стал этого делать.

Я продолжил в том же духе, и довольно скоро маленькая коробка была свободна. Она была примерно в два раза больше коробки из-под сигар, и ее скреплял маленький ржавый замок. Я подергал замок, и, ржавый он или нет, он все еще был крепким; на самом деле, ржавчина, возможно, только сделала его крепче. Замочная скважина была забита грязью и корнями.

Начался летний дождь. Только что на небе не было ни облачка, а в следующее мгновение набежали тучи и пошел дождь, мягкий и непрекращающийся, придававший земле тот сладкий запах, от которого хочется либо сажать, либо грешить.

Я знал, что мне нужно закончить то, что я делал, потому что мама захотела бы, чтобы я укрылся от дождя, да и время приближалось к обеду.

Я подумал, не воспользоваться ли лопатой, чтобы сбить замок, но засомневался. Я боялся, что в итоге сломаю лопату.

Я решил, что лучше всего будет взять из сарая более подходящий для такой работы инструмент. Но когда я вернулся в сарай с коробкой, то услышал, как мама зовет меня есть.

Я задвинул металлическую коробку на полку, поставил перед ней засаленную картонную коробку, набитую электрическими предохранителями и выключателями, и пошел мыть руки и есть.

Хотя сейчас я и представить себе этого не могу, но то, что произошло за обедом, заставило меня на время забыть о коробке.

–

Я полагаю, папа мог бы выбрать более подходящий момент, чтобы поговорить с Кэлли, и я думаю, он бы так и поступил, если б не то внезапное и шокирующие открытие, но мой отец никоим образом не был похож на отцов, которых вы видели по телевизору в 1950-х годах, спокойных, собранных и полных мудрости.

Мы сидели за столом и ждали его, в центре стола стояли тарелки с жареной курицей, картофельным пюре и соусом, и вот появился он, держа что-то пинцетом.

Я подумал, что это воздушный шарик. Он безвольно свисал с пинцета, был завязан наверху узелком и чем-то наполнен, и папина рука, державшая его, дрожала.

Он посмотрел на Кэлдонию и сказал:

– Я нашел это в твоей комнате.

Калдония покраснела, как костюм Санты, и сползла со стула. Даже ее конский хвост, казалось, поник.

– Ты не мог… – сказала она.

Но он смог.

Позже мы узнали, что он зашел в комнату Кэлли, чтобы закрыть окно от дождя, и увидел то, что теперь держал пинцетом. Но в тот момент все, что я знал, это то, что перед мной находился очень расстроенный человек, стоящий у стола со странным шариком, свисающим с пинцета.

– Тебе всего шестнадцать, – сказал он. – И ты не замужем.

– О, папочка, – воскликнула Кэлли и со скоростью молнии вскочила со стула, бросившись в свою комнату.

Все еще держа эту штуку пинцетом, папа посмотрел на маму, которая очень медленно встала, задвинула свой стул под стол и, всхлипывая, вышла из комнаты. Я услышал, как она плачет идя по коридору, а поверх этого – рыдания Кэлли.

Папа посмотрел на меня и сказал:

– Я просто избавлюсь от этого.

Не зная, от чего он собрался избавиться и что на самом деле произошло, я кивнул, а когда он вышел из комнаты, я просто остался сидеть в недоумении. В конце концов он вернулся. Он сел во главе стола и уставился в пространство. Наконец он заметил, что я тоже тут сижу и сказал:

– Ешь давай, Стэнли.

Я наполнил свою тарелку и принялся за дело, мне было любопытно, что происходит, но я ни в коем случае не собирался откладывать обед в долгий ящик. Я расправлялся со вторым кусочком курицы, когда вернулась мама, села за стол и стала деловито раскладывать салфетку на коленях.

Папа спросил:

– Ты говорила с ней, Гэл?

Мамин голос прозвучал довольно резко:

– Немного. Я еще поговорю с ней.

– Хорошо. Хорошо.

Она подняла на меня глаза, слабо улыбнулась и сказала:

– Кэлли не присоединится к нам за столом, Стэнли. Передай, пожалуйста, цыпленка.

3

Было воскресенье, и кинотеатр был закрыт. В те времена христиане относились к воскресенью серьезно, и ни один законный бизнес не работал. Некоторые христиане утверждали, что суббота – это истинный день хвалы Господу и отдыха, но закон считал, что это воскресенье.

В течение многих лет в Техасе действовал так называемый «голубой закон»[10]10
  Голубой закон (или пуританский закон) – закон или подзаконный акт, ограничивающие осуществление деловых операций в воскресные дни (по религиозным причинам). В основном такие акты пуританского характера вводились в колониях Новой Англии. В ряде штатов законы о закрытии магазинов по воскресеньям существовали и в XX в. – в 1961 Верховный суд США подтвердил их конституционность. Возможно, название происходит от свода законов г. Нью-Хейвена, шт. Коннектикут, напечатанного на бумаге голубого цвета.


[Закрыть], означавший, что некоторые товары нельзя было покупать по воскресеньям. Например, алкогольные напитки. Или вы могли купить молоток, но не могли купить гвозди, дрель, но не свёрла. Все, что может помочь успешно завершить работу. Если кто-то увидит вас за работой, он посмотрит на вас так, как будто вы только что подожгли здание суда, в то время как оно было набито розовощекими девочками-скаутами и их печеньем.

Насколько я помню, продажа некоторых предметов для ванной комнаты тоже считалась запретной.

Итак, в те времена по воскресеньям кинотеатр не открывался. Мои родители не ходили в церковь, и, насколько я помню, религия никогда всерьез не обсуждалась, по крайней мере, с теологической точки зрения.

И все же, независимо от того, во что верила семья, не было никаких сомнений в том, что в основе ошибки Кэлли лежало какое-то моральное событие. Достаточно того, что я слышал, как мама взывала к Богу. Дважды. Я думаю, она угрожала ему.

Папа, поняв, что я озадачен историей с завязанным шариком, попытался объяснить мне это в тот же день.

Мы были на заднем дворе, внутри кинотеатра, под навесом перед киоском, сидели на стульях, смотрели на зеленую изгородь вдалеке, наблюдая за тем, что осталось после дождя.

Папа, не глядя на меня, сказал:

– Сынок, ты знаешь, что случилось с Кэлли?

– Ты нашел в ее комнате кое-что, чего там не должно было быть.

Папа на мгновение замолчал. Я взглянул на него краем глаза, потому что каким-то образом понял, что это не разговор лицом к лицу.

– В каком-то смысле это верно, – сказал папа. – Сынок, ты знаешь о птицах и пчелах?

Конечно, знаю. Он спрашивал меня, о различиях между ними? У нас был разговор о птицах и насекомых? Я ответил:

– Думаю, да.

– Что ж, есть время и для птиц, и для пчел. Ты должен понимать, о чем идет речь.

– Да, сэр.

– Ну, Кэлли узнала об этом слишком рано. Или, может быть, она знала, но слишком рано увлеклась.

– Птицами и пчелами?

– В некотором роде.

– Ты злишься из-за этого?

– Да. Мне обидно. И мне немного страшно.

Я всё-таки посмотрел на него. Я ничего не мог с собой поделать. Папа испугался? Мой папа казался мне непобедимым. Он был из тех людей, что ходят на медведя с хлыстом и заставляют медведя отнести хлыст домой. А тут он расстроился из-за каких-то птиц, жуков и завязанного воздушного шарика.

– Почему, папочка?

– Потому что Кэлли – моя маленькая девочка, и я хочу для нее самого лучшего, а она еще слишком мала, чтобы заниматься подобными вещами.

– Она бросала их в своей комнате?

– Что бросала?

– Шарики с водой?

Папа долго смотрел на меня, потом моргнул и сказал:

– О… О, я понимаю… Ну да, сынок. Бросала. Я этого терпеть не могу… Вот что я тебе скажу. Мы поговорим позже.