Текст книги "Разреши любить (СИ)"

Автор книги: Джейн Анна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 14. Принятие

После похорон лучшей подруги – единственной подруги – Стеше было плохо. Так плохо, что хотелось выть, но она молча сидела в своей комнате. Свет был выключен, за окном в рассветной дымке дрожали холодные звезды. Стеша с ногами сидела на расправленном диване, который служил ей кроватью, и покачивалась из стороны в сторону. Рядом валялись обертки от шоколадок – вернувшись домой, Стеша зачем-то достала шоколад и съела, сама не понимая, как это произошло. Она пихала в рот куски шоколада, буквально давилась им, и плакала. Слезы попадали на шоколад и становились сладкими, хотя в душе было горько.

Раньше еда помогала справиться с эмоциями, почувствовать себя в безопасности хотя бы на время, сейчас же ничто не могло справиться с болью утраты. Стеша не знала, как справится с горем – никогда раньше она не сталкивалась со смертью близкого человека. Ей хотелось, чтобы кто-то родной обнял ее, погладил по волосам, сказал, что все будет хорошо... Но у Стеши был только шоколад, таявший на пальцах. Когда Стеша вернулась, ее мама, конечно, в очередной раз запричитала, сказала, как ей жаль бедную Ярочку, но почти тут же стала выпытывать, какие были похороны – шикарные или нет? Где справляли поминки? Какая там была еда – дорогая или не очень? Ей было интересно, как проходят похороны в богатых семьях, и мама Стеши будто бы не понимала, что испытывает ее дочь. Отец же вообще ничего не сказал – на эмоции он был скуп. Просто выпил за упокой Яры и ее матери.

Стеша всю ночь просидела одна. Пересматривала общие фотографии с Ярославой, читала переписки, слушала голосовые. Ей до сих пор не верилось, что подруги больше нет. Это не она лежала в гробу. Это не она осталась там, на кладбище за городом. Нет, нет, нет...

Почему-то ей вспомнилось, что Ярослава так и не завершила книгу про девушку со звездой вместо сердца. И стало еще тоскливее – теперь

Стеша никогда не сможет прочитать эту историю до конца.

Недописанная книга. Бедная-бедная Яра. Недожитая жизнь.

–Спи спокойно, моя хорошая, – тихо проговорила Стеша, глядя на единственную распечатанную фотографию в своей комнате. На ней были изображены они вместе с Ярославой прошлым летом, обе веселые и краснощекие – слишком долго пробыли на солнце.

Вытерев слезы, Стеша поставила фотографию на полку с самыми любимыми книгами, рядом с виниловыми фигурками Малефисенты и Круэллы. Почему-то ей нравились такие героини больше нежных и добрых. Может быть, потому что Стеше самой хотелось быть похожей на них?..

Затем девушка достала ноутбук, положила его на колени и открыла документ. Свою многострадальная история, которую никак не могла дописать, постоянно находя отговорки. То нет вдохновения, то желания, то времени. Вместо того, чтобы писать дальше, Стеша редактировала – долго и тщательно, правя едва ли не каждое слово, чтобы потом, месяц или два спустя снова начать редактировать. Яра всегда говорила: «Сначала допиши, потом правь, иначе никогда не напишешь», но Стеша ее не слушалась. Она как будто боялась писать дальше, понимая, что после того, как завершит историю, придется что-то делать. Показывать кому-то, выставлять где-то, может быть, посылать в издательство... А вдруг никто не захочет читать? А вдруг откажут? А вдруг она поймет, что труд нескольких лет обернулся прахом? Стеша вдруг поняла – ей было страшно. Ей все это время было страшно писать.

Хотя, может быть, она просто боялась жить? А вот Яра любила жизнь. Она умела ценить ее. Умела наслаждаться мелочами. Не строила особых планов, но Стеша знала, что подруга хотела бы заниматься творчеством, выйти замуж за Игната и, может быть, даже родить от него ребенка. Они обсуждали это вскользь, и Ярослава засмущалась, когда Стеша в шутку сказала: «Я хочу быть первой, кого ты пригласишь на вашу свадьбу!»

Сейчас, после всего этого ужаса последних дней Стеша вдруг с неожиданной ясностью решила. Она должна закончить свою книгу. Хотя бы одну. И она посвятит ее Ярославе.

Она склонилась к ноутбуку – синеватый свет озарил ее лицо в полутьме комнаты. Не глядя на клавиатуру, Стеша начала печатать. Пальцы

привычно скользили по клавишам, на которые попадали срывающиеся со щек слезы.

«Посвящается Ярославе, которая всегда останется в моей памяти лучшей из всех подруг».

***

Ранним утром Серж находился в кабинете психотерапевта – сидел в знакомом кресле кофейного цвета, а напротив расположилась Татьяна Ивановна, которая внимательно слушала его, ни разу не перебив. Серж рассказывал ей о случившимся обычным голосом, который со стороны звучал спокойно и даже как-то равнодушно. Он будто пересказывал ей события фильма и переживания его главного героя, а не рассказывал о случившейся трагедии, которая унесла жизнь двух человек. Унесла жизнь девушки, которую Серж полюбил.

А потом он замолчал – будто некая сила оборвала его, заставив закрыть рот. И замер.

– Мне очень жаль, – прошептала Татьяна Ивановна, держа его за руку. – Мне безумно жаль, что так получилось. Примите мои соболезнования, Сережа.

В ее глазах за стеклами очков заблестели слезы, но она быстро взяла себя в руки. Начала говорить о том, как справиться со страданием, как принять утрату, как найти силы жить заново. Ее слова были бережными и тактичными – Серж чувствовал ее поддержку, и от этого лед, сковавший его душу, начинал трогаться. В конце концов, он опустил голову, чувствуя, как в глазах появляются слезы, а в горле – ком. Словно поняв это, психотерапевт пододвинула к нему салфетки, словно намекая, что в слезах нет ничего такого. И что он может плакать. Ведь это нормально.

Он действительно заплакал – разрешил себе это. И вспоминал Славу. Забавно, Игнат называл ее Ясей, а он – Славой.

– Что вы будете делать теперь, Сережа? – спросила Татьяна Ивановна в конце встречи.

–Я хотел уехать в Лондон, оставив Игната и Ярославу. Но... Теперь я не могу его бросить. Ему слишком тяжело, – признался Серж.

–Ему – это вашему другу? – уточнила она.

–Да. Когда Игнат сказал мне о том, что Яры больше нет, я... Знаете, какой была моя реакция? Я вдруг испугался, что он может что-то с собой сделать, – признался Серж. – Я ехал к нему и боялся, что Игнат себе навредит. А потом я понял одну вещь. Я не жалею, что Ярослава была не со мной. Она была с тем, кого любила сама. И была счастлива.

–Сережа, а знаете, когда вы станете счастливым? – вдруг спросила Татьяна Ивановна.

–Когда? – вымучено улыбнулся он.



–Когда разрешите себе любить. И быть любимым – по-настоящему.

После встречи с психотерапевтом Серж зачем-то поехал на кладбище, хотя холод стоял собачий и ветер дул промозглый. Он по памяти нашел могилы Ярославы и ее матери, цветы и венки на которых уже завалило снегом. И увидел смутно знакомого грузного мужчину, который стоял напротив и смотрел на могилы немигающим, будто оценивающим взглядом. В его руке был телефон – он будто делал фотографии.

Заметив Сержа, мужчина убрал телефон и поспешил прочь. Вскоре он скрылся за заснеженными памятниками.

Серж положил на могилу Ярославы ромашки и книгу, которую она хотела прочитать, но не успела купить. Они разговаривали как-то об этой книге, и он запомнил это. И зачем-то заехал в книжный, чтобы привезти Славе томик. Хотя, наверное, зря. Теперь у нее есть доступ в вечную небесную библиотеку. Она сможет прочитать любые книги – там, за гранью.

Сунув озябшие руки в карманы пальто, стоял напротив фотографии Ярославы и мысленно с ней разговаривал. Он все-таки признался ей в любви. Зачем, и сам не знал. Но стало легче.

Глава 15. Новая не-я

После демонстрации силы, которую Мне устроил проклятый Стас, прошла неделя. А может быть, две. Или даже три. Я сбилась со счета, да, если честно, и считать мне не особо хотелось. Я просто лежала целыми днями на кровати и делала то, что мне говорили. Как безвольная кукла. Рабыня.

Я смирилась. Это участь проигравших.

Меня меняли. Резали, зашивали, собирали заново. Мое лицо почти всегда было перебинтовано, я привыкла к запаху лекарств и боли. Я была сломана изнутри и позволяла делать с собой все, что хотели доктора. Но я так и не знала, как выгляжу. И не знала, что с мамой. И с Костей, у которого были проблемы с сердцем. И с моим Игнатом...

Медсестру Дарью я больше не видела и не знала, что с ней и ее сыном. Она пострадала из-за меня, и я корила себя за то, что втянула ее в эту страшную игру. Но у меня не было другого выхода.. Я не могла не использовать этот шанс. А еще я все время думала о маме, которая оказалась во власти Стаса. Каждое мгновение было страшно, что он начнет делать ей больно, и этот страх настолько сильно въелся под кожу, что стал частью меня.

Однажды утром мне дали увидеть свое лицо. Привели в один из кабинетов на этаже, разбинтовали, осмотрели и.. наконец подвели меня к зеркалу. С опаской – возможно, ждали, что я снова впаду в истерику, увидев новую себя. Но я ничего не делала. Не кричала и не умоляла спасти меня. Просто смотрела на свое отражение. Новое отражение. На новую себя.

Новую не-себя.

Волосы все еще были мои, но обрамляли они чужое лицо, все еще с отеками и синяками, но чужое. Более узкое, с более резкими выразительными чертами лица. Лоб стал чуть ниже, а скулы, напротив, выше и ярче. Нос казался более вздернутым, подбородок чуть заострился, и губы приняли другую форму – стали четко очерченными и увеличились. Поменялось все! Даже пропорции лица. Даже расстояние между бровей! Даже разрез глаз, Господи, разрез глаз! Даже впадинка между носом и верхней губой! И даже цвет глаз... Они стали карими благодаря особым силиконовым имплантам, которые помещают между роговицей и радужной оболочкой.

Все стало другим.

Чужим, не моим.

Искусственно созданным умелыми руками хирургов.

Я сама себе стала чужой. Смотрела на себя и не понимала, что эта незнакомка с болезненным взглядом – Я. Касалась пальцами кожи и удивлялась, не узнавая свое лицо, но чувствуя прикосновения. Но самое поразительное – фактически не было видно шрамов. Наверное, именно в тот момент я поняла, что современная пластическая хирургия – это чудо и одновременно проклятье.

Меня прокляли. Меня изменили. Убили и воскресили с новым лицом. Теперь у меня внешность той, которой больше нет в этом мире.

Это завораживало и пугало с одинаковой силой.

Девушка, которую я видела в зеркале, была хороша собой. Наверное, если бы не отеки и синяки, которые еще не сошли, ее можно было бы даже назвать красивой. Но она была бесконечно чужой. И я не знала, смогу ли я когда-нибудь принять ее.

Я не могла оторвать взгляда от зеркала, и когда меня уводили, едва не свернула шею. Нет, я не любовалась собой. Мне вообще было плевать на это. Я жадно хотела запомнить, как выгляжу. Кем стала. И в то же время боялась, что забуду свою настоящую внешность.

На следующий же день в палате появился Стас. Когда он пришел, я лежала в кровати, но, услышав, как открывается дверь, вскочила.

Увидев себя, эта мразь радостно зааплодировала.

– Ну ничего себе! Да ты изменилась, милая! Не ожидал, не ожидал. Конечно, не полная копия, но сгодишься... – Забормотал Стас, рассматривая меня с восторгом. – Ну-ка, встань. Покрутись. Профиль-то как похож... Ну молодцы, айболиты, свои бабки отработали на славу. Видишь, как похожа. – Стас протянул мне фото с девушкой, смутно кого-то напоминающей. Понадобилось несколько секунд, чтобы я поняла – она напоминает мое отражение.

Она была мною. Или я была ею.

Темные волосы, карие глаза, ухмылка на пухлых губах. Жесткое выражение чуть прищуренных глаз. Ни грамма косметики, одежда в стиле унисекс: огромный пуховик, широкие джинсы, тяжелые ботинки, рюкзак на плече. Симпатичная, но как будто прячущая свою женственность.

Если я всегда была домашним котенком, то она была уличной дворнягой, привыкшей биться за свое место под солнцем.

– Кто это? – едва разлепляя губы, спросила я.

– Та, чье место ты займешь, – ответил Стас, не переставая рассматривать меня со всех сторон – как товар, который нужно было как можно более выгодно продать. – Ее зовут Владислава, вернее, тебя зовут Владислава. Запомни это. А свое прежнее имя забудь. Ярослава Черникова умерла. Погибла в аварии и сгорела вместе с машиной.

Он сунул мне новую фотографию – уже с кладбища. Я в ужасе увидела две могилы – свою и... мамину. Наши фото, наши даты рождения и смерти. И множество занесенных снегом мертвых цветов и венков. Сердце забилось чаще. Мы умерли? Мы действительно для всех умерли?

– Даже твой всесильный отчим считает вас мертвыми.

– Как он? – с трудом вымолвила я. – Что с ним?

– Жив, – поморщился Стас. – Все еще. А я-то уж обрадовался, что коньки отбросил. Да многие обрадовались. Но нет. Еще пожить хочет. Рада? Видишь, я и хорошие новости приношу. А хочешь, чтобы мать еще пожила? Тогда нужно делать все, как я говорю – ты же знаешь.

Я сглотнула.

– Можно встретиться с ней?

– Можно. Но не нужно. Ладно, разрешу. Ты ее увидишь, если хорошо сыграешь свою роль, – расплылся в улыбке Стас, хотя его поросячьи

глаза оставались холодными.

– К-какую роль? – выдавила я.

– Свою. Ту, к которой я тебя с таким усердием готовлю. Скоро ты встретишься с новым папашей, объявил Стас.

Мои плечи вздрогнули.

– Что?..

– Твой новый папаша на днях приедет навестить тебя из другого города. Для него ты попала в аварию, поэтому тебе делают операции.

Запомни, Ярочка, твой будущий папочка – криминальный авторитет. Не дерзи ему. Не перечь. И, разумеется, не сболтни лишнего. Если он узнает о том, что его настоящая дочурка умерла, он убьет всех. И меня, и тебя. И мать твою. Поняла?

Стас больно сжал меня за плечо, и я кивнула.

– Поняла, – сказала я, и мой собственный голос показался мне эхом.

– Вот и умница. Для папаши мы придумали легенду. Слушай и запоминай. Ты убежала от меня, села в машину, но так спешила, что не справилась с управлением, и врезалась в другую машину. Я спас тебя и привез в больницу. Тебе делают операции, потому что ты слегка повредила лицо.

– Думаете, он поверит? – спросила я тихо.

– А куда ему деваться? – хохотнул Стас. – Владислава не виделась с папашей с самого детства. Он ее и помнить не помнит. Видел только то фото, что я тебе дал. Вот тебе краткий экскурс в прошлое. Когда-то давно ее мамаша забеременела от Вальзера. Вальзер, к слову, фамилия папаши. Зовут его Илья Васильевич. Стали они вместе жить да добра наживать. А нажили дерьма! – Он захохотал, довольный своей глупой шуткой. – Короче, посадили папашу. А пока он на зоне был, его дружки стали подкатывать к матери Владиславы – думали, знает, где Вальзер бабло схоронил. Уж не знаю, что там случилось, но в итоге она просто сбежала вместе с дочуркой в другой город. Прям вашу с Ленкой историю напоминает, да? Только Ленке я помог и человеком сделал. А мать Владиславы спилась, сама девка в детском доме оказалась. Короче, жилось ей несладко. Но, видимо, гены папаши взяли свое. За ней и мелкое хулиганство числится, и драки, и грабеж. Она даже год отсидела. Вышла, непонятно чем занималась, курила дрянь. Короче, оторви да выбрось, а не девка. Языкастая была, наглая. И какого черта в тачку к твоей матери залезла! – в сердцах сплюнул Стас. – Все планы мне поломали! Ладно, милая. Слушай меня и запоминай. Все запоминай. Теперь ты Владислава.

Стас долго рассказывал мне какие-то факты о жизни той, роль которой я должна была играть. Где училась, чем занималась, что делала. Как я должна себя вести и что говорить этому неведомому Вальзеру. Я слушала его, послушно повторяла, когда он заставлял, но думала про себя – разве получится? Разве я смогу стать другим человеком?

Оказалось, что да. Ради мамы.

Этим вечером мне покрасили волосы в темный цвет. Ночью приехал какой-то парень, который оказался тату-мастером. Он набивал на моей шее татуировку, и я с ужасом поняла потом, что это была татуировка змеи – прямо под правым ухом.

Я медленно превращалась во Владиславу. И у меня не было пути назад.

Глава 16. Мой новый отец.

Он пришел за мной следующим утром. Мой новый отец. Новое чудовище, которое вернулось на место старого. Почему-то на ум пришел Кронос – титан из древнегреческой мифологии, что пожирал своих детей. И сидя на своей кровати, я вдруг подумала – может быть, и мне суждено умереть от рук того, кто будет называться моим отцом?

Я знала, что монстры всегда прячутся под личинами людей, и знала, что мой новый папочка, как и старый, будет выглядеть нормально. Как обычный человек. Быть как все – привилегия монстров, их дар, их талант. И когда мой новый отец вошел в палату, поняла, что не ошиблась.

Вальзер был обычным. Ничем не выдающимся. Среднего роста, среднего телосложения, с незапоминающимся лицом – такой пройдет в толпе и не заметишь. Коротко стриженный, с залысинами, опрятный. Одетый в хорошо выглаженные брюки, светлую рубашку с длинными рукавами и ботинки – несколько старомодно, но аккуратно. На его плечи был накинут медицинский халат. На запястье я разглядела дорогие часы, а на пальцах – темно-синие наколки. Кажется, такие делают в тюрьме.

Он молчал и смотрел на меня в упор, без радости и улыбки, будто и не был отцом, который много лет не видел свою дочь. Его взгляд был

таким тяжелым, что я не выдержала и опустила

глаза, комкая на коленях ткань пижамы. От этого пронзительного взгляда мне стало страшно. А вдруг этому человеку известна правда? Он знает, что я не его родная дочь, а поддельная. И знает, что настоящая Владислава умерла... Сейчас он что-нибудь сделает – сначала со мной, потом с проклятым Стасом, а потом, может быть, доберется до мамы... Не зря Стас так сильно боится его.

Мужчина шагнул ко мне, и я сжалась от страха, ожидая, что он ударит меня, но... Вместо этого он вдруг опустился передо мной на одно колено и взял за руку – его ладонь была твердой и грубой.

– Прости, дочка.

Это были первые слова, которые я услышала от этого человека. И они ввергли меня в ступор. Я просто молчала и с ужасом смотрела на него, чувствуя, как дрожь охватывает руки и плечи.

– Прости, – повторил мужчина. – Виноват перед тобой. Перед матерью. Оставил вас. Молодой был, горячий. Не до семьи было. Хотел жить по понятиям. Жил. И хорошее делал, и плохое. А на старости лет в голове многое поменялось. Решил найти вас с матерью. Попросить прощения. Помочь.

Он встал и сел рядом со мной, не отпуская мою руку. Странно, но в его голосе появилась едва уловимая тоска:

– Знаю, дочка, у тебя жизнь несладкой была. Когда меня на зону отправили, вам с матерью пришлось бежать. Пока я сидел, ты в детском доме была. Я же сам там несколько лет провел, когда мать родительских прав лишили. Дрянное место.

Я сглотнула. А мужчина продолжал:

– Долго думал и решил найти вас. У меня детей-то кроме тебя нет. И не будет уже. Ты у меня единственная дочка.

«Дочка». Это слово резало слух. Оно пугало больше, чем могли бы напугать крики ярости. Потому что именно это простое слово подчеркивало безысходность моего положения. Я больше не я. Я – дочь Вальзера. Человек-функция. Заложница.

– Я не каяться пришел – это уж твое дело, прощать меня или нет. Я помочь пришел. Не хочу, чтобы ты по моим стопам пошла. Или по стопам матери – знаю, что с ней и где она. Хочу из тебя достойного человека сделать. Я тебе все дам, Влада. Все, что хочешь. Денег у меня много – нам с тобой на сто лет вперед хватит. Так что не убегай больше, не обижу. Слово даю. Я и на мать твою руку ни разу не поднимал. Не обижал. Бабла отваливал. Гулял, да, дело молодое. Но любил ее. Все ждал, когда она на свиданку ко мне приедет, думал, кинула. Потом уже узнал, что сбежали вы.

Он тяжело вздохнул, будто вспомнив что-то, а я все так же молчала – не знала, что сказать, и продолжала дрожать от страха. Чувствуя это, Вальзер неловко похлопал меня по плечу. Какое-то время мы просто сидели на кровати, и в ушах звенела пронзительная тишина. За окном было темно – небо насупилось свинцовыми тучами, отчего казалось, что на улице не утро, а вечер. Ты хоть слово скажи.

– Я не знаю, что говорить, – прошептала я едва слышно.

– Ты хоть рада? Не отвечай, раз убегала, значит, не рада, – сам себе ответил Вальзер и усмехнулся. – Не убегай больше. С собой тебя заберу. Все дам, всем обеспечу. У меня кроме тебя родни больше нет. Все померли. И пацаны мои полегли давно – в живых только пронырливая дрянь вроде Стасика осталась. А одному плохо. Человек – животное социальное. Чувствуешь-то себя как? – спросил он без перехода.

– Н-нормально, – с трудом отозвалась я.

– Говорят, лицо себе повредила, руку. Не убегай, глупая, – повторил Вальзер и встал. – Тебя с собой заберу. У меня дом загородный шикарный, квартиры, тачки – все твое будет. Любые шмотки куплю, любую косметику, любые телефоны. Да все, что захочешь. Будешь жить, как в сказке. А ты в детстве такой была, – вдруг сказал он, изучая меня.

– Какой?

–Молчаливой. Сидела все в углу да молчала. Глазастая такая была. А когда я к тебе подходил, плакать начинала. Ты как будто поменялась, а как будто вроде и та соплюха. Выросла. – На его лице промелькнуло подобие улыбки.

Когда мой новый отец ушел, я несколько минут сидела в ступоре. А потом легла на кровать и зарыдала. Впрочем, меня быстро успокоили – очередным уколом.

Когда я проснулась, было уже темно, и рядом со мной сидела чья-то фигура. Я не сразу поняла, что это Стас, устроившийся на стуле с каким-то журнальчиком в руке. Увидев, что я пришла в себя, он заулыбался.

– Очнулась, спящая красавица? Ну давай, рассказывай, как прошло? Как тебе новый папочка? Впечатлил?

– Впечатлил, – ответила я тихо. Горло было пересохшее.

– Мы уже разговор с ним имели. Понравилась ты папаше. Говорит, молчаливая, стеснительная. Думал, ты дикарка, а нет – нормальная.

Стас был довольным. Аж лоснился от счастья.

– Он хочет забрать меня, – прошептала я.

– Все правильно. Поедешь с ним и будешь играть роль его дочурки, – закивал этот подонок. – Если хочешь мне возразить, я на всякий случай напомню про твою маму. Она у меня. Но раз ты хорошо себя вела, я начну лечение. Дорогое лечение, но раз ты помогаешь мне, я буду помогать тебе. Баш на баш. Справедливо, да?

Этот урод и слово «справедливость» были совершенно несовместимы, но я промолчала. Сил на то, чтобы спорить с ним, не было.

– Отправишься с Вальзером, и чем ближе ты к нему будешь, тем ближе к нему буду я, – сказал загадочную фразу Стас.

– Вы не боитесь? – спросила я.

– Чего?

– Что он узнает правду.

Стас некоторым

– Это ты бойся, лапа. Если Вальзер правду узнает, тебя первую порешает. Теперь ты в игре. Хода назад нет. Да и не позволю я тебе назад пойти. Тебя похоронили, так и ты сама себя похорони.

Перед глазами появилось то самое фото с нашими могилами, которое Стас показывал мне. Стало жутко. Но все, что мне оставалось – действительно себя похоронить. Навсегда.

На следующий день меня выписывали – с предписанием, что еще несколько раз мне придется приехать в клинику. У меня не было вещей, но Стас привез мне рюкзак, который принадлежал Владе, и одежду: джинсы, футболку, куртку, белье. Все брендовое, дорогое. Перед тем, как покинуть клинику, меня напоследок отвели в смотровой кабинет, и когда закончили, я вдруг спросила:

– А что с Дарьей? – спросила я

Доктора переглянулись. В их глазах появился страх, и я почувствовала неладное.

– Пожалуйста, скажите, что с Дарьей? – повторила я. – Мне важно знать.

– Умерла она. Сердечный приступ, – неохотно ответил один из докторов.

– А с сыном ее? – выдохнула я испуганно.

Клиника выделила деньги на его лечение. В знак помощи семье, – скупо ответил второй доктор. – Владислава, вам пора, вас ждут. Не смеем задерживать.

Мне ничего не оставалось, как уйти. Чувство вины давило с такой силой, что я едва передвигалась. Медсестра погибла из-за меня.

Как мне с этим теперь жить?

«Не жить, а существовать», – поправил внутренний голос.

Вальзер вместе со Стасом и какими-то крепкими парнями встретил меня в холле. Снова осмотрел с ног до головы, будто бы проверяя, точно ли я – его дочь. После чего молча проводил меня до машины и даже открыл передо мной дверцу. Прежде чем сесть в огромный черный автомобиль, я оглянулась – по иронии судьбы, клиника, в которой меня заперли, находилась всего лишь в нескольких кварталах от нашей с мамой квартиры. Наверное, в моих глазах появилось такое отчаяние, что Стас занервничал. Он незаметно достал из кармана телефон и потряс им, явно намекая на видео с мамой.

Я хотела ненавидеть его в это мгновение, но для ненависти не было сил. Сломанные куклы не способны бороться.

Я села в салон автомобиля, Вальзер занял место рядом со мной, и мы поехали в аэропорт. За моей спиной оставалась вся моя жизнь. Все мои

мечты, стремления и цели. Моя любовь.

«Прости, что сделала больно, Игнат. Надеюсь, ты будешь счастлив».