Текст книги "Твой личный ад (ЛП)"

Автор книги: Джессика Оливейра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

ГЛАВА 19

Резкий металлический лязг двери разрезает воздух, возвещая о ее открытии. И хотя в моей голове звучат оглушительные тревожные звоночки, я все равно делаю шаг вперед, полностью их игнорируя.

Сердце колотится в груди, когда я захлопываю за собой дверь. Комната маленькая и минималистичная, здесь только самое необходимое: железная кровать с выцветшей желтой простыней, потертое коричневое кресло и крошечное зарешеченное окошко с видом на тюремный двор. В воздухе смешиваются запах дезинфекции и насыщенный аромат плесени, въевшейся в белые стены. Но главным в этом пространстве остается Корбин. Он сидит на краю кровати, скрестив ноги, и смотрит на меня с непроницаемым выражением пронзительно-голубых глаз.

Оранжевый тюремный комбинезон подчеркивает рельеф его мышц. Черные волосы коротко подстрижены, идеально обрамляя угловатое лицо, но особенно выделяется дерзкая кривоватая улыбка, с которой он наблюдает за мной – застывшей посреди комнаты, словно статуя.

Я сглатываю ком в горле, чувствуя, как напряжение тяжелым грузом ложится на плечи, когда встречаюсь с ним взглядом. Но, несмотря на страх и неуверенность, терзающие мою душу, отступать уже слишком поздно. Почти неделю я одержимо размышляла о той зажигалке Мэддокса, а затем начали всплывать и другие странные совпадения.

Тень проник в мой дом без взлома – точно так же, как это делал Мэддокс.

Мэддокс поддерживает близкие отношения с Корбином и Джимином – об этом сообщил Дэвон в столовой. Если Мэд является Тенью, то Джимин вполне может оказаться Гориллой. Меня бы это нисколько не удивило.

Тень приобрел устройство для изменения голоса.

Мои шины были повреждены ножом, обычным или складным, а у Мэддокса как раз такой есть.

Как я могла не обращать на это внимание? Это было невозможно. Хотя какая-то часть меня упорно отказывалась верить, что Мэд способен причинить мне вред.

Эти дни превратились в настоящее испытание.

Мое тело тосковало по его близости, жадно искало его поцелуев, прикосновений и признаний. Но разум – каждый раз, когда я заглядывала в его глаза – настойчиво шептал, что я не могу больше все это игнорировать.

– Должен признаться, удивлен, что ты согласилась на свидание, – нарушает тишину Корбин. Его голос мягкий, почти дразнящий. Он распрямляет ноги и кладет ладонь на кровать.

– Я здесь не ради игр. Я дам тебе то, что ты хочешь, а ты дашь мне то, что нужно мне.

Его улыбка становится шире, и Корбин поднимается с кровати. Я вздергиваю подбородок, встречая его взгляд, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться.

Он делает шаг, внезапно хватает меня за бедра и вжимает в стену, его тело придавливает мое. Когда он тянется к моим губам, я отворачиваюсь.

– Одно имя сейчас, другое – после, когда закончишь, – выдвигаю условие, впиваясь пальцами в его плечи и пытаясь оттолкнуть.

– Постарайся запомнить, потому что, как только я начну, крольчонок, ты уже ничего не вспомнишь, – его слова вызывают спазм в желудке, и я не уверена, что смогу продолжать.

Кобра резко разворачивает меня и опрокидывает на кровать, устраиваясь между моих ног. Его твердый член упирается в мою лобковую кость. По лбу струится пот, пока он покрывает поцелуями мой затылок и шею. Я впиваюсь ногтями в его грудь, отчаянно пытаясь оттолкнуть. В голове пульсирует мысль: должен быть другой способ! Но его губы находят мое ухо, и он шепчет:

– Мэддокс Найт – тот, кто домогался тебя в ту ночь. Теперь моя очередь.

Мое тело превращается в желе, будто все силы разом покинули меня, пока разум пытается осмыслить услышанное. Руки безвольно опускаются на матрас, глаза обжигают слезы, рвущиеся наружу. Вспышки той роковой ночи переплетаются с недавними воспоминаниями, а в горле разрастается ком отчаяния, душащий меня когтями Тени... то есть Мэддокса.

Корбин отстраняется.

– Я знаю, что ты здесь не по своей воле, но могла бы и посотрудничать.

Шок, боль и неверие накатывают на меня сокрушительной волной. И внезапно, словно лопнула предохранительная пружина в сознании, из самых глубин вырывается истерический смех, сотрясающий все мое тело. Это не смех радости или веселья – это смех, исторгнутый из бездны разорванной души, смех отчаяния и боли.

Мои глаза широко раскрываются и наполняются слезами, пока я смеюсь, заполняя удушливую тюремную тишину какофонией безумия. Каждая хриплая нота – это новый удар по боли, терзающей меня изнутри, отчаянная попытка изгнать ужас той правды, которую я только что выяснила.

Я заливаюсь смехом и рыдаю одновременно, погружаясь в разорванную симфонию противоречивых эмоций. Корбин отстраняется и садится рядом, внимательно наблюдая за мной, будучи не в силах постичь поток моих переживаний. Возможно, даже я сама до конца их не понимаю.

Смех постепенно угасает, оставляя после себя лишь слезы и боль – ту боль, которую невозможно заглушить пустыми смешками, ведь она уже стала неотъемлемой частью меня, вечным клеймом предательства и жестокости Мэддокса.

– Ты что, обдолбанная?

Я поворачиваю голову к Корбину.

– Давай, – протягиваю ему руку. – Я буду сотрудничать, – говорю, вытирая слезы.

– Что это сейчас было? – Корбин поднимается и стягивая комбинезон, обнажая мускулистое тело, испещренное шрамами. Некоторые из них свежие, другие старые.

– Думаю, я окончательно сошла с ума.

Он усмехается, но не понимает, что я говорю серьезно.

Мэддокс затащил меня в ад, и раз я уже здесь, почему бы не обнять самого дьявола?

Я сажусь и снимаю топ, затем откидываюсь назад, позволяя ему стянуть с меня джинсы. Поднимаю ноги на край кровати и выгибаюсь навстречу, давая Корбину возможность изучать мое тело.

Он снимает бокснры, его возбужденный член оказывается напротив моих глаз. Я ложусь на подушки, пока он достает из тумбочки презерватив и надевает его.

Кобра встает на колени между моих ног, сдергивает черные кружевные трусики и издает шипящий звук, когда его взгляд падает на мою промежность. Его пальцы скользят внутрь, затем начинают ласкать мой клитор.

– Хочешь, я вылижу твою киску? – спрашивает он, продолжая ласки. Однако во мне не зарождается ни капли удовольствия.

Я качаю головой. Последнее, чего я хотела в этот момент – близость с еще одним человеком, причиняющим боль. Кобра приставляет член к моему входу и, глядя мне прямо в глаза, проникает внутрь. Я зажмуриваюсь, когда он наваливается и начинает двигаться. Его ладони сжимают мою грудь, а затем губы с жадностью накрывают сосок – кусают и посасывают с такой неистовой силой, что, несомненно, оставят следы.

– Почему ты такая напряженная? – стонет он мне на ухо, перехватывая мои руки и прижимая их к своей шее. – У тебя есть парень? – и добавляет: – Сожми сильнее, крольчонок. – Корбин стонет, проникая глубже.

– У меня был парень, – отвечаю я, сжимая его горло и представляя, что это Мэддокс. – А потом я узнала, что он психопат, преследующий меня в маске, – выдыхаю, вкладывая всю силу в хватку. Его лицо наливается багровым оттенком.

Он останавливается и резко хватает мои запястья, прижимая их к матрасу.

– Ты издеваешься надо мной? – рычит он, его взгляд темнеет.

– Мэддокс Найт на прошлой неделе сделал мне предложение стать его девушкой.

Корбин отшатывается, будто обжегся.

– Ты знала, что это он! – в его глазах пылает ярость. – Тогда зачем ты здесь?

– Мне нужно было убедиться, – я усаживаюсь на кровати. Кобра ложится рядом, его член в презервативе безвольно опускается.

– Почему ты сразу выдал Мэддокса?

– У нас был уговор. Но если бы ты сказала, что принадлежишь ему, я бы не прикоснулся к тебе.

Я закатываю глаза и резко встаю с кровати.

– Я ему не принадлежу.

– И что ты собираешься делать теперь, когда знаешь правду, крольчонок?

– Отомстить.

Корбин фыркает, качая головой.

– Найт – почти два метра сплошных мышц, и не стоит забывать про Джимина. Не думаю, что у тебя это получится.

– Никогда не недооценивай разъяренную женщину, – предупреждаю я, одеваясь.

Корбин усмехается, переворачивается на кровати и опирается на локоть.

– Сможешь держать рот на замке несколько дней? – я застегиваю лифчик.

– Только если ты вернешься и расскажешь, чем все закончилось.

Я пожимаю плечами.

– Конечно. – Мне уже нечего терять.

Я выезжаю на дорогу, ведущую к дому, навстречу закату, все еще переваривая то, что случилось в тюрьме. Чувство предательства и шока тяжелым грузом давит на грудь, смешиваясь с нарастающей внутри яростью.

Мэддокс Найт манипулировал мной, обманывал и использовал.

Как я могла быть настолько слепой? Как могла игнорировать все очевидные знаки, которые были прямо перед глазами?

Я сжимаю руль так крепко, что костяшки белеют. Образ Мэддокса переплетается с воспоминаниями о его голосе, коже, прикосновениях. Все, что я думала, будто знаю о нем, рухнуло в одно мгновение.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь усмирить бушующий внутри ураган. Хочу сломить его так же, как он сделал это со мной. Мой разум бурлит, призывая меня к мести.

Тело торопится домой. Мне срочно нужен душ, очищение, чтобы смыть это чувство отвращения к самой себе. Никогда прежде я не чувствовала себя такой грязной.

Я поворачиваю на свою улицу – и замираю: он здесь. Мэддокс сидит на крыльце, держа в руке сигарету. Один лишь его вид вызывает во мне желание закричать от ярости. Сердце бешено колотится в груди, руки предательски дрожат. Неужели Кобра уже успел его предупредить? Он смотрит на меня с циничной улыбкой, играющей на губах. Та самая улыбка, что когда-то очаровала меня, теперь лишь разжигает во мне ненависть.

Делаю глубокий вдох. Нужно сохранять спокойствие, пока не решу, как действовать дальше. Но это чертовски трудно. Все, чего я хочу, – это выплеснуть ему в лицо всю правду. Паркую машину; в ушах грохочет прерывистое дыхание. Делаю еще один глубокий вдох, собираю остатки мужества и открываю дверцу.

Он поднимается мне навстречу, бросает сигарету и тушит ее подошвой. Я натягиваю улыбку, изо всех сил стараясь выглядеть спокойной и невозмутимой, будто ничего не произошло, хотя внутри клокочет ярость, разогревая кровь до кипения.

– Чем обязана твоему визиту? – мой голос звучит обманчиво мягко, несмотря на бушующие эмоции.

На его лице расцветает приторная улыбка. Это только усиливает мое желание влепить ему пощечину.

– Тебя не было на занятиях, – он притягивает меня в объятия. Его губы находят мои. Я хочу разрыдаться и расцарапать ему лицо, но мое тело вспыхивает от его прикосновения, словно порох от пламени.

Я отстраняюсь, и он достает что-то из кармана.

– Купил тебе кое-что, – произносит он мягким тоном. Я сглатываю, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Облизываю пересохшие губы и встречаю его взгляд. Он раскрывает ладонь – и я вижу изысканное ожерелье из белого золота с каплевидным изумрудом, окруженным мелкими бриллиантами.

– Оно прекрасно, – выдыхаю я, проводя пальцами по украшению и чувствуя, как ком в горле становится все больше.

– Будет еще прекраснее на твоей шее, – Мэд подходит сзади и застегивает ожерелье.

– Спасибо, Мэд, – с трудом выдавливаю слова, будто они застряли в горле. Глубоко дышу, удивляясь, как он умудряется играть так убедительно.

Я улыбаюсь, потому что других слов просто нет. Мэддокс подхватывает меня на руки и несет в дом. Опускает посреди гостиной, где Нотурно трется о мои ноги, жалобно мяукая. Я глажу кота по голове и поворачиваюсь к Мэддоксу.

– Мне нужно принять душ, – предупреждаю его, надеясь, что это заставит его уйти.

– Это приглашение? – на его губах расползается злобная улыбка.

О Боже.

Тень стоит прямо передо мной.

Я встречаюсь с ним взглядом, собираясь принять душ вместе с ним. Мэддокс опасен и проницателен. Если буду продолжать увиливать, он все поймет.

– А ты как думаешь? – улыбаюсь, сдерживая слезы, которые рвутся наружу.

Мэд окидывает меня хищным взглядом, затем перекидывает через плечо и несет наверх. Он приводит меня в ванную при спальне – комнату, в которой я смогла снова ночевать лишь после того, как окончательно выветрился запах чистящих средств. Но кошмары с тем несчастным кроликом все еще преследуют меня по ночам. Желудок сжимается от осознания, что Мэддокс – настоящее чудовище в человеческом обличье.

Он опускает меня на пол, и я торопливо снимаю одежду, пока он даже не успел разуться. Захожу под душ и включаю воду, не обращая внимания на то, что первые струи совсем ледяные.

Откидываю голову назад, позволяя воде струиться по телу. Мэд появляется в дверях – босой, без рубашки, и смотрит прямо мне в глаза, будто хочет вырвать из них всю правду.

– Ты в порядке, Лав?

Я хмурюсь, делая вид, что не понимаю.

– Конечно, а что? – я сглатываю. Мэд делает шаг, и я брызгаю в него водой, улыбаясь во весь рот.

– Ничего, – он будто расслабляется и тоже улыбается, снимая оставшуюся одежду.

Мое сердце тяжелеет в груди. Я облизываю губы, чувствуя вкус собственных слез, смешивающихся с водой. Мэддокс заходит в душ. Его огромное тело почти заполняет все оставшееся пространство.

Он откидывает мои волосы и впивается зубами в изгиб шеи, вызывая дрожь во всем теле. Затем начинает посасывать кожу, одна его рука сжимает мою грудь, другая скользит к клитору. Я вздрагиваю.

Мэд вталкивает свой твердый член между моих ног и щиплет сосок, продолжая терзать набухший нерв, делая его невыносимо чувствительным. Я прикусываю губу, сдерживая стон. Он забрал у меня все и теперь отбирает достоинство.

Мои губы размыкаются, и я стону, чувствуя, как тело поддается его прикосновениям. Мэд разворачивает меня к себе и поднимает за бедра, его губы яростно завладевают моими, а член скользит в мою уже влажную для него киску.

Я прячу лицо в изгибе его шеи, пока он проникает все глубже, нашептывая слова, которые, как он знает, заставят меня стать еще более чувствительной и влажной. Слезы наворачиваются на глаза, горло сжимается от спазма. Мэддокс обращается со мной как с марионеткой, и я чувствую себя в ловушке его безжалостных когтей, не представляя, как можно вырваться.

Я вскрикиваю, когда оргазм накатывает волнами, сотрясая все мое существо. Его пальцы крепко хватают прядь моих волос, резко оттягивая голову назад. Подбородок невольно задирается, и я встречаю его взгляд. Его голубые глаза пылают, темные и яркие, словно драгоценные камни в ночной темноте. Мэд проводит языком по моему подбородку, вторгаясь в рот. Поцелуи становятся все яростнее в такт его мощным толчкам.

Мои губы размыкаются, и я стону ему в рот, погружаясь в долгожданное освобождение. Мэд делает последний мощный толчок, и я чувствую, как его сперма наполняет мою киску. Его лоб прижимается к моему, в воздухе раздается лишь наше тяжелое, прерывистое дыхание.

Мы заканчиваем принимать душ, обмениваясь ничего не значащими фразами – мой разум сейчас не способен на большее. Все, чего я хочу, – это остаться наедине со своими мыслями и попытаться осмыслить происходящее.

Мы ложимся в постель. Мэддокс засыпает первым, наматывая на палец прядь моих волос, а я все еще не могу уснуть. Смотрю на яркую луну за окном, в груди разрастается пустота.

Что же мне с тобой делать, Мэд?

ГЛАВА 20

Я откидываюсь на спинку кресла, растворяясь в полумраке своей комнаты. Лишь тусклый свет компьютерного экрана очерчивает контуры моего лица. Пиво обжигает горло, а пальцы машинально выбивают нервный ритм по ноге, пока я наблюдаю за Лав. Я бы никогда не стал следить за ней через веб-камеру, если бы не ее отстраненность в последние дни.

Я отправил ей сообщение ранее, но она лишь мельком взглянула на телефон и отложила его в сторону, так и не дав ответа. Возможно, я веду себя как настоящий параноик, но если что-то кажется мне подозрительным – значит, для этого есть причина.

Она постоянно зевает – явный признак сильной усталости. Ее взгляд прикован к монитору, однако глаза пустые. Лав потягивается и опирается локтем о стол. Внезапно она выпрямляется и берет в руки телефон. Ее глаза слегка прищуриваются при взгляде на экран, и я задаюсь вопросом: кто же там, на другом конце провода? Волна паранойи пронзает меня насквозь, заставляя задуматься: а вдруг это тот самый ублюдок Маккой?

Она вздыхает, кладет телефон на стол и трет глаза, словно борясь с сонливостью. Затем закрывает ноутбук. Возможно, теперь она отправится спать.

Я закуриваю сигарету, наблюдая, как дым медленно рассеивается в тихой комнате. Часы показывают почти час ночи, и мне тоже пора отдохнуть. Завтра утром экзамен, а вечером я наконец встречусь с Маккоем.

Докуриваю сигарету и поднимаюсь с кресла – мышцы протестующее хрустят. В этот момент телефон начинает вибрировать на столе: звонок с неизвестного номера. В прошлый раз это был Корбин, и новость оказалась дерьмовой. Беру трубку, гадая, что он может сообщить в такой час.

Когда он упомянул о сексе на свидании с ней в тюрьме, мы оба рассмеялись – ведь мы знали, что Лавли никогда на такое не согласится. Но все же мне хотелось перерезать ему глотку за то, что он посмел ей это предложить.

Я отвечаю и жду:

– Найт.

– Какого хрена ты устроил, СиДжей? – рявкаю, узнав его голос.

– Крольчонок не так уж невинна, как мы думали. Она пришла ко мне в тюрьму, Мэд. И это была не просто дружеская беседа, – его издевательский тон заставляет меня сжать трубку так сильно, что она едва не трещит.

– Сука, только не говори, что ты ее трахнул. Конченый выродок, – рычу сквозь зубы, каждое слово пропитано яростью. Мои руки дрожат, кровь бурлит.

– Если тебе от этого станет легче. Она пришла лишь убедиться, что это был ты.

Гнев взрывается в груди, смешиваясь с ревностью, предательством и бешенством.

Как она могла?

Как могла позволить себе трахнуться с этим предателем, готовым продать нас за киску? Образ Лав в руках СиДжея сводит меня с ума, будто нож полоснул по сердцу.

Я мотаю головой, отбрасывая жалкие мысли – сейчас не время для соплей.

– Когда было это свидание? – выплевываю я.

– Дня четыре назад, – отвечает он равнодушно. Этот ублюдок упивается хаосом, даже погрязнув в нем по самые яйца.

– И ты не мог предупредить раньше?

– Я в тюрьме, Найт, а не в чертовом лагере. Если бы ты сказал мне, что играешь в свидания с единственной свидетельницей той ночи, я бы держался от нее подальше, – шипит он.

– Знаю, но теперь это не имеет значения. Когда ты выйдешь, СиДжей, я вырву твои яйца через горло за то, что ты ее тронул.

В ответ раздается презрительный смех.

– Если, конечно, ты доживешь. Крольчонок жаждет крови, – хохочет он.

– Блядь, она единственная, кто может нас сдать, – рычу я.

– Не ссы, она не сдаст. Она влюблена в тебя. Даже не позволила мне полакомиться ее тугой киской. Тебе повезло, Найт, – тянет он с притворным вздохом, прекрасно понимая, что я не могу до него добраться.

Я обрываю звонок, все тело содрогается от неконтролируемого гнева, а глаза застилает пелена слепой ярости. СиДжей умеет превратить любую дерьмовую ситуацию в катастрофу.

Лав знает о нас.

О том, что мы сделали.

Волна леденящего ужаса прокатывается по всему моему телу при этом осознании.

Она никогда не сможет меня простить.

– Блядь! – Мой мозг погружается в полный хаос, где желание все разрушить отчаянно борется с поиском выхода из этой ситуации.

Да пошло оно нахуй.

Я хватаю шлем со стола и выхожу из комнаты решительным шагом. Мне необходимо поговорить с ней, прежде чем она совершит какую-нибудь необдуманную глупость.

Я выжимаю газ до упора, и каждая вибрация мотора словно вторит моему внутреннему гневу и разочарованию. Мысли о визите Лав в тюрьму кружатся в голове подобно разрушительной буре. Она трахалась с Корбином. А потом – со мной. Одна эта мысль заставляет кровь стынуть в жилах, но я усилием воли отгоняю ее, иначе не сдержусь и исполню обещание, данное ей во время нашей последней встречи в лесу. Тогда я поклялся: если она продолжит копать, я трахну каждую ее дырку. Черт возьми, надо было еще тогда прижать ее к дереву – может, держалась бы подальше от СиДжея.

Я подъезжаю к ее дому и резко торможу, оглашая тишину пронзительным визгом. Тяжело дыша, чувствую, как пар вырывается в холодную ночь. Спрыгиваю с байка, оставив шлем покачиваться на зеркале заднего вида. Сердце бешено колотится, в груди бушует смесь ярости и тревоги.

Поднимаюсь к входной двери, мой палец замирает над кнопкой звонка – я не решаюсь нажать. Пробую старый код – тихий щелчок, и замок поддается. Делаю шаг внутрь, дверь за спиной закрывается с мягким щелчком.

Если Лав знает, что это я, почему она не сменила код?

Что же ты задумала, крольчонок?

Я поднимаюсь на второй этаж и иду по коридору к ее спальне. Сердце бешено колотится в груди, ладонь крепко сжимает дверную ручку. Одним резким движением открываю дверь и вхожу.

Мои глаза постепенно привыкают к темноте, пока я направляюсь к кровати. Тишина настолько оглушительна, что мое собственное дыхание звучит как рев дикого зверя.

Но кровать пуста.

Что-то здесь не так.

Ледяной страх пробегает вдоль позвоночника. Не успеваю я отреагировать, как рядом вспыхивает красное неоновое сияние – из темноты появляется маска.

Электрический разряд пронзает тело как острый нож. Я опускаюсь на колени, перед глазами вспыхивают багровые и черные искры, в мышцы судорожно дергаются от боли. Тело обмякает, но продолжает сопротивляться.

Я пытаюсь подняться, но следующий разряд оказывается еще мощнее предыдущего. Тело бьется в конвульсиях, последние силы покидают меня, и я падаю на пол. Сознание затуманивается, мысли растворяются в пелене. Боль пульсирует во всем теле, но кажется какой-то далекой, словно это происходит не со мной, а во сне.

И вот, сквозь кромешную тьму, я улавливаю знакомый аромат Лав. Сознание отчаянно пытается осмыслить происходящее.

– Ты играл с огнем, Мэддокс. И теперь обожжешься, – ее слова словно удар молота обрушиваются на голову, и тьма окончательно поглощает меня.

Сознание возвращается медленно, будто я всплываю из глубины. Сначала приходит ощущение тяжести в конечностях и расплывчатой боли во всем теле. Затем постепенно начинают проступать очертания реальности в полумраке.

Я нахожусь в сыром подвале. Через маленькое окошко пробивается тусклый свет, освещая бетонные стены. Я лежу на холодном полу, спина ноет от жесткой поверхности. Тело словно налито свинцом, руки дрожат, голова кружится.

Где, черт возьми, я оказался, крольчонок? И как ты умудрилась меня сюда затащить?

Я пытаюсь собрать воедино воспоминания: электрические разряды, острая боль, голос Лав... Они с СиДжеем подстроили мне ловушку. Я усмехаюсь – другого объяснения просто не существует.

Крольчонок сумела перехитрить самого Ворона.

Собрав последние крупицы сил, мне удается сесть. Внимание привлекает металлический звон. Пальцы нащупывают на шее что-то жесткое и холодное. Лавли успела надеть на меня кожаный ошейник – достаточно широкий, чтобы не задушить, но слишком узкий, чтобы его снять.

Сучка!

Я ощупываю шероховатую поверхность ошейника, нахожу сзади замок и ведущую к потолочной балке цепь. Сердце замирает.

Она посадила меня на цепь, как собаку.

Адреналин вновь обжигающей волной разливается по венам. Я пытаюсь встать, однако цепь следует за мной по пятам. У балки лежит двухместный матрас. Кипящая ярость накатывает волнами.

Как долго она планирует держать меня здесь?

Я дергаю цепь – она надежно приварена к балке. Ни ключа, ни каких-либо засовов поблизости нет.

Что за херь ты творишь!

– Лавли! – кричу изо всех сил, и мой голос эхом разносится по пустому подвалу, наполненному яростью и отчаянием. Я сжимаю цепь в ладонях и отчаянно тяну ее, но пальцы лишь скользят по шершавому металлу.

Беспомощность, от которой я столько лет убегал, возвращается с неистовой силой. Темное прошлое обрушивается на меня и душит, запирая в своей тесной клетке. Я снова чувствую себя тем мальчишкой в темном шкафу. Без сил, без надежды на помощь.

– Лавли! – рык ярости вырывается из груди.

Эхо моих криков заполняет мрачное пространство подвала. С каждым новым воплем отчаяние накатывает все сильнее, а тьма будто смыкается вокруг плотным кольцом. Господи, я словно испуганная девчонка, боящаяся темноты.

Но Лавли не спускается вниз. Не отвечает ни слова. Здесь есть только глухая ярость, которая разрастается все сильнее и питается осознанием того, что именно она заперла меня в этом подвале.

Я хватаю цепь обеими руками и яростно дергаю – все бесполезно. Металл намертво вмонтирован в потолочную балку. Волна беспомощности отнимает последние силы.

С яростным ревом отбрасываю цепь и направляюсь к матрасу – каждое движение сопровождается оглушительным лязгом металлических звеньев.

Падаю на матрас, грудь тяжело вздымается от прерывистого дыхания. Смирение, словно горькое лекарство, медленно наполняет меня изнутри. Я могу кричать ее имя до хрипоты – она все равно не ответит.

Лав не спустится, чтобы освободить меня, пока не удовлетворит свою жажду мести.

Я смотрю в потолок, и по мере того как ярость отступает, ее место заполняет тяжелое чувство вины. Не перестаю думать обо всем, что ей сделал, о боли и страданиях, которые причинил своими руками.

Может быть, тюрьма действительно станет моим единственным правильным местом.