355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джайлс Блант » Нежная буря » Текст книги (страница 14)
Нежная буря
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:17

Текст книги "Нежная буря"


Автор книги: Джайлс Блант



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

– Понимаю, – откликнулась Делорм. – Или объявить, что смерть Дюкетта – случайность, и тогда все сочтут их неуклюжими дилетантами, или же объявить, что они его казнили, а значит, они все же настоящие революционеры, пусть и безжалостные.

– Именно так. И они решили выглядеть настоящими революционерами и придерживаться первоначального плана. Группа берет на себя коллективную ответственность за действия любого своего члена, вне зависимости от того, кого арестуют, а кому удастся уйти. Они заявят, что это была групповая акция.

И вот, погрузив труп в багажник, они отправляются в аэропорт Сен-Юбер, оставляют там машину и сообщают журналистам о ее местонахождении. После чего уезжают в свое убежище на южном берегу. Три недели спустя на этот дом выходит полиция, и всем троим удается втиснуться в каморку, устроенную в шкафу. Они сидят там все время, пока копы обыскивают дом, и слышат все, что те говорят. Когда полиция уходит, они выжидают еще двенадцать часов и среди ночи снимаются. Полиция не оставила часовых, и они просто убегают через заднюю дверь.

Бернара и Лемойна нашли меньше чем через неделю: они жили в сарае, как бродяги. А Гренель исчез.

Миссис Теру глубоко вздохнула и закусила губу.

– Единственный, кому удалось исчезнуть.

– Почему вы никому раньше об этом не рассказывали? – негромко спросила Делорм.

– Во-первых, мы все давали клятву верности. И потом, Бернар не хотел никому говорить. Он хотел, чтобы прошлое осталось прошлым. – Из соседней комнаты донесся очередной взрыв детских криков. – Не шуми так, Саша! Здесь разговаривают!

– А никому не приходило в голову, что Гренель мог солгать? Возможно, он чувствовал, что его братья по оружию колеблются – то есть, с его точки зрения, проявляют слабость? И во имя революции убил Дюкетта по своей собственной инициативе?

– Конечно. Такая мысль возникала у всех, несмотря на все его рыдания. Гренель был из числа горячих голов. Ему всегда хотелось действий поактивнее, взрывов помощнее, статей поскандальнее. Во время процесса мы спорили об этом с Бернаром. Сначала он даже думать об этом не хотел, но потом, в тюрьме, он решил, что ему все равно, что сделал Гренель на самом деле. Вспомните, моего мужа обвинили в похищении, а не в убийстве.

– Меня вот еще что удивляет, – заметила Делорм. – Если Гренель был такой пламенный революционер, почему он не взял на себя ответственность за это убийство? Почему он сказал, что все произошло случайно? Ведь ему, вероятно, представлялось, что он ведет войну. Значит, он мог бы считаться героем?

– Конечно. Он вечно расписывал свои подвиги с бомбами и прочие дела. И он всегда первым брал на себя ответственность за любые активные действия группы. В каком-то смысле он имел на это право, потому что сам постоянно подстрекал других на такие действия.

– Но вместо того, чтобы расписывать, как он убил Дюкетта, он ударяется в слезы. Это как-то выпадает из его образа, который вы тут мне нарисовали.

Миссис Теру пожала плечами:

– Может быть, он всегда так реагировал… Не знаю, я никогда никого не убивала.

В отличие от Делорм. Была одна женщина – Эди Сомс, серийный убийца. Потом Делорм несколько недель ощущала страшную подавленность. Не обошлось и без слез.

– Я начинаю подозревать, что на самом деле вы не вызывали никакого такси.

– Ничего страшного, дождь, по-моему, уже кончается. Спасибо за кофе. – Делорм надела куртку. – Вы говорите, что ваш муж не хотел даже думать о том, что Гренель убил Дюкетта намеренно. Почему вы так считаете? Ведь намеренное убийство помогло бы ему считать себя и своих товарищей по борьбе «настоящими революционерами».

Миссис Теру встала одновременно с Делорм и теперь стояла полуотвернувшись, руками собрав фартук в складки. Она посмотрела в окно, за которым свисала бахрома сосулек.

– Он никогда не говорил с вами о других версиях?

Миссис Теру с видимым усилием покачала головой.

– Может быть, какие-нибудь детали, что-то на месте преступления? В спальне, куда они с Лемойном вошли и где они увидели тело Дюкетта? Он что-нибудь рассказывал о том, как там все выглядело? Все ли соответствовало рассказу Гренеля – о попытке к бегству, о разбитом окне, о драке?

– Моему мужу было тогда девятнадцать лет. И он был плотником, а не судебным экспертом.

– Да, но в ситуации, которая могла оказать такое огромное влияние на их жизнь, а может быть, и на ход истории, они бы наверняка захотели разобраться, что правда, а что – нет. В конце концов, Лемойн и ваш муж на двенадцать лет сели в тюрьму. Если бы не Гренель, они могли бы благополучно перебраться на Кубу, а после возвращения отсидеть года два. Итак, я вам задаю вопрос: было ли на месте преступления что-то, что заставило вашего мужа усомниться в правдивости Гренеля?

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Уверена, что понимаете. Более того, вы наверняка думаете об этом все тридцать лет.

– Вам лучше уйти. Бернар прав: от разговоров с копами никакой пользы, одни неприятности.

– Почему сюда звонил Майлз Шекли, миссис Теру? Меньше чем через месяц после этого звонка его убили.

– Я же вам говорю, я не знаю никакого Майлза Шекли. Но примерно месяц назад действительно звонил какой-то незнакомый человек. Назвался двоюродным братом Ива Гренеля. Мол, живет в Труа-Ривьер. Бернар сказал, что Гренели действительно там живут, но кто знает, были у Ива двоюродные братья или нет? Так или иначе, этот «кузен» сообщил нам, что его отец умер и часть его имущества должна отойти к Иву, так вот – не знаем ли мы, где его найти? Мы заподозрили неладное, но кто бы стал сейчас его разыскивать? Конная полиция? Там вообще не знают о его существовании.

– И что вы ему сказали, этому незнакомцу, который искал Гренеля?

– С ним разговаривал Бернар. Ответил ему, что никогда не слышал ни о каком Иве Гренеле.

Делорм оглядела кухню, детские рисунки. Здесь царила атмосфера безобидного домашнего уюта.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Спасибо вам большое.

– Мой муж никогда не станет с вами разговаривать, а я вам рассказала все, что знаю. Надеюсь, вы не придете снова.

– Нет. В этом нет необходимости.

Тут к миссис Теру явилась делегация из трех малышей, призывавшая ее вернуться к исполнению обязанностей главного чтеца домашнего детского сада «Бо-Солей», и она исчезла в соседней комнате. Делорм не стала ее ждать, сама добралась до входной двери и вышла.

Дождь почти перестал, и омытые улицы Монреаля казались словно бы обновленными.

21

Возвращаясь в город после своего неудачного визита к бывшему капралу, Кардинал позвонил Кэтрин. Она сообщила, что его отца выписали из больницы и он уже дома.

– Я ему предложила пожить у нас, но он и слышать не хотел. Я не настаивала. Ты его знаешь.

– Как он? Как тебе показалось?

– Сравнительно неплохо. Немного нетвердо стоит на ногах, но вообще он у тебя очень крепкий старик.

Кардинал сказал, что вернется домой к завтрашнему дню.

– Только постарайся выехать не поздно. Дождь идет, а потом все, наверное, опять замерзнет. Неприятно ездить по таким дорогам.

Кардинал договорился с Делорм встретиться в кафе на улице Сен-Дени, но получалось, что он окажется там слишком рано, к тому же опять заморосило, поэтому он нырнул в один из подземных торговых центров под улицей Сен-Катрин. Такие центры есть в большинстве современных крупных городов, особенно в тех, которые славятся долгими зимами. Но Монреаль прячет под своими мостовыми целый мир. Всевозможные магазины и магазинчики – аптеки, универмаги, табачные лавки, меховые салоны – тянутся миля за милей. Кардинал вполне понимал эту идею, особенно в такой дождливый день (а уж тем более – если бы температура упала до минус тридцати), но сам он предпочитал проводить свободное время иначе. Под землей он ощущал подавленность, от которой не помогала избавиться окружавшая его роскошь, а яркое освещение делало все вокруг каким-то слишком промытым и словно бы ненастоящим.

Он дошел до перекрестка – площади размером с хороший аэропорт – и внимательно изучил указатели и вывески: пребывание под землей дезориентирует. Его внимание привлек магазин косметики. Какое-то время он стоял перед витриной, размышляя, нет ли здесь чего-нибудь, что он мог бы подарить Кэтрин. Он заметил туалетную воду «Торс» во флаконе соответствующей формы, но это сразу напомнило ему о вскрытиях.

В час дня он поднялся на поверхность и встретился с Делорм, как они и договаривались, в заведении «Тассе-Туа». Это была маленькая, кишащая туристами блинная, к потолку были приклеены сувенирные спичечные пакетики со всего мира. Среди посетителей, судя по всему, преобладали необъятные жительницы Техаса.

– Бог ты мой, как я рад тебя видеть! – сказал он Делорм.

– Я знаю, что ты жить без меня не можешь, Кардинал. Я только поэтому и пришла.

Оба заказали по «блинчику дня» и по чашке кофе, Кардинал – без кофеина.

– Как у тебя прошло с Бернаром Теру?

– Я виделась с Франсуазой Теру. Но, пожалуй, это было даже к лучшему.

Кардинал безмолвно выслушал ее, изредка делая заметки в блокноте. Он прислонил к чашке снимок молодых членов ФОК.

– Итак, его зовут Ив Гренель, и Майлз Шекли разыскивал его незадолго до своей гибели. Если, конечно, мадам Теру можно доверять.

– Это женщина средних лет, у нее домашний детский сад, и она хочет одного – забыть прошлое. Мне кажется, ей можно верить. А что тебе удалось узнать от Совэ?

– Ничего.

– Совсем ничего? После такого долгого пути?

– Похоже, ему не понравился мой французский.

– Очень его понимаю.

– И потом, нам не за что его зацепить. Он отсидел свое, он живет своей жизнью, какое ему дело до того, что там хотят два каких-то копа из Онтарио? На его месте я, наверное, вел бы себя так же.

Когда им принесли счет, Кардинал заметил:

– Многовато для двух чашек кофе. Как им это сходит с рук?

– Сумма удваивается, если ты из Онтарио.

Они оставили одну из машин у здания Главного управления Конной полиции и отправились через весь город в район Хочелага. Делорм разложила на коленях карту и давала Кардиналу указания, пока тот боролся с целой паутиной улочек с односторонним движением.

– А напрямую по Сен-Катрин мы проехать не можем?

– Нет. Если ты, конечно, хочешь успеть доехать сегодня. Теперь сюда.

Кардинал свернул в угрюмый переулок, где тоже было одностороннее движение.

– Вот это да, – проговорила Делорм. – Отсюда рукой подать до того дома, где живет Теру.

Она вспоминала, что им сегодня утром рассказывал о Симоне Руо сержант Дюшарм. По словам сержанта, это был уникальный экземпляр. Помимо всего прочего, она была полицейским осведомителем. Вообще же ее можно было бы назвать сложной личностью. То она всей душой выступает за добро, порядок и законность, «давайте посадим этих негодяев в темницу и выбросим ключ» и все такое прочее. А вот она уже взрывает динамит на горе Монт-Ройал. Бешеный темперамент. Женщина, полная противоречий. Убежденная сепаратистка и при этом – информатор Антитеррористического отряда. Если сумеете понять, почему это так, дайте мне знать. Чудовищно своенравная. После встреч с ней Фогер приходил в таком виде, словно сражался с бешеной рысью. Но тут есть и светлая сторона, поведал им сержант: дайте Симоне Руо выпить, и она вам мать родную продаст.

По указанному адресу располагался маленький домик на две семьи с проржавевшим красноватым балконом, прогибавшимся, как заячья губа. Прошла целая вечность, прежде чем на звонок ответили: к двери подошла, опираясь на палку, дряхлая старуха. В углу рта у нее торчала сигарета, на которой наросло не меньше трех сантиметров пепла.

– Извините, что побеспокоили, – сказала Делорм по-французски. – Нам нужна Симона Руо.

– Симона Руо – это я. Что вам надо?

Скорострельный французский сержанта Делорм был Кардиналу не по зубам. Он почти ничего не разобрал в ее речи, кроме слова «Онтарио». Миссис Руо ответила еще более неразборчиво. Кардинал маячил за спиной Делорм, стараясь выглядеть достойно и серьезно, но не угрожающе.

Наконец женщина посторонилась, и Кардинал с Делорм прошли в комнату, которая была ненамного больше спальни Кардинала в его собственном доме.

– А вы что? – резко окликнула его женщина. – Глухонемой, что ли?

– Боюсь, я не очень хорошо говорю по-французски.

– Онтарио, одно слово. Ладно. Будем говорить по-английски. Уродливый язык, но сойдет.

Она двигалась с видимым трудом, сильно налегая на одну ногу и при каждом шаге глотая воздух. Медленно опустилась в кресло. Сидеть здесь больше было не на чем, разве что на раскладном диване, который она не удосужилась собрать. Впрочем, подумал Кардинал, вряд ли ей хватило бы для этого сил.

– Ничего, – сказал Кардинал. – Я постою.

– Да сядьте вы, ради бога. Это просто диван, он не кусается. Черта с два я стану складывать для вас это чудовище.

Кардинал с Делорм сели, и ложе прогнулось под ними сантиметров на десять.

– Миссис Руо, – начал Кардинал, – мы расследуем дело, в котором фигурирует по меньшей мере один человек, активно участвовавший в действиях ФОК в семидесятом году. Нам нужно поговорить с вами о том времени. Ни о чем не волнуйтесь, нам нужна только информация.

– Волноваться? Деточка, мне не о чем волноваться. Я заложила дюжину бомб, написала двадцать пять манифестов, укрывала преступников, содействовала врагам государства и подстрекала их к преступлениям, а еще я организовала семь ограблений банков. Нате, арестуйте меня. – Она протянула вперед свои искривленные, истерзанные руки, словно чтобы на них надели наручники.

– Мы пришли не за тем, чтобы вас арестовать.

– Уж конечно. А то бы вам пришлось заодно посадить всю Конную полицию. Мои сподвижники сели в тюрьму. Мои любимые сели в тюрьму. Даже мой лучший друг и тот угодил в тюрьму. Но я осталась на свободе, и этому есть объяснение.

– Мы понимаем, – ответил Кардинал. – Но все-таки странно, что вы все еще живете в Монреале, под прежним именем.

– А вы поглядите на меня. Что они мне теперь могут сделать? Вломиться и пристрелить меня, маленькую старушонку? Ну и пускай, мне плевать.

– Мы надеемся, что вы сможете…

Она перебила его:

– А вы знаете, что мне нельзя с вами разговаривать?

– События, которые нас интересуют, происходили больше тридцати лет назад. Думаю, вы не нарушите никаких соглашений о соблюдении секретности.

– А Канадская разведслужба думает по-другому. Мне сегодня утром оттуда звонили. Велели ничего вам не говорить.

– Вам звонил Келвин Сквайр?

– Он не представился. Какой-то пожилой человек. Франкоканадец. Мол, если я вам что-нибудь сообщу, то поставлю под угрозу национальную безопасность. Даже угрожал лишить меня социального пособия. А я вот не считаю, что я им что-то должна. Сами видите, как я живу. Сомневаюсь, чтобы лейтенант полиции Жан-Поль Фогер жил так же – в своем Нью-Брунсвике или где он там обретался, когда ушел в отставку. Теперь-то он уже помер. Разведслужба – такие же мерзавцы, просто называются по-другому. Если бы они мне не стали звонить и угрожать, черта с два я бы вам что-нибудь рассказала. Пошли они на хрен со своими угрозами, мне плевать.

Делорм вынула из сумки продолговатую коробку.

– Франсуаза Теру говорила мне, что вы обожаете эту штуку.

Женщина взяла у нее коробку и осмотрела ее, словно какой-то редкостный музейный экспонат. Не без труда она извлекла бутылку и стала баюкать ее на руках, словно младенца.

– Как они там устроились, эти Теру?

– Похоже, неплохо зарабатывают.

– У Господа Бога есть чувство юмора, а? Убийца неплохо зарабатывает, а я перебиваюсь на пособии.

– Мы хотим узнать вот об этом человеке. – Кардинал передал ей фотографию Шекли в молодости.

Она некоторое время с безразличным видом смотрела на снимок, потом вернула его обратно. На сухих, растрескавшихся губах появилась слабая улыбка, и она слегка покачала головой.

– О, я вам расскажу эту историю. – Она кивнула на шампанское. – Вы мне его не откроете?

Кардинал взял бутылку и стал снимать фольгу.

– Всегда такое удовольствие, правда? – обратилась она к Делорм. – Смотреть, как сильный мужчина работает руками.

Делорм не стала реагировать на это двусмысленное замечание.

– Бокалы вон там, дорогой. – Она указала на металлические полки над маленьким холодильником. – Присоединитесь?

– Я бы с удовольствием, – ответил Кардинал. – Но, к сожалению…

– Конечно, конечно. Обидно. Впрочем, мы же не хотим, чтобы тут у нас скакали пьяные лошадники, верно?

– Мы не лошадники, – возразила Делорм.

– Я говорила метафорически, милочка. Не стоит понимать все так буквально.

Кардинал принес открытое шампанское и мутноватый бокал. Он налил ей и поставил бутылку на стол.

Женщина поднесла бокал к носу и вдохнула.

– «Veuve Clicqout», – произнесла она. – Всеми обожаемая вдова.

– «Veuve» значит «вдова», – объяснила Делорм Кардиналу.

– Спасибо. Я догадался.

– Были времена, когда я не пила ничего другого. – Мисс Руо деликатно отпила, подержала перед собой бокал, любуясь цветом напитка, и сделала еще один глоток. – Оно совсем не переменилось. В отличие от меня.

Кардинал и Делорм молча ждали.

– Я была красивая, – заявила она. – Вот что вы должны себе уяснить прежде всего. Я была очень красивая.

– В это легко поверить, – проговорил Кардинал, глядя на ее лицо. Сеточка лиловых вен не скрывала изящного очерка скул. Брови изгибались плавной дугой. Серые глаза, почти не видные теперь в складках кожи, были широко расставлены и в ее молодые годы наверняка придавали ей необычайно мудрый вид.

– У меня была особая энергетика, – сообщила она как о давно известном факте. – Неотразимое сочетание страстности и холодности. – Сделав мучительное усилие, она дотянулась до книжного шкафа и вынула фотографию молодой женщины, смеющейся в объектив. У женщины на снимке были чудесные зубы, соблазнительно пухлая верхняя губка и широко распахнутые серые глаза, чистые и кристально ясные.

– Лето семидесятого. Пляж. Мне тридцать один.

Значит, сейчас ей немногим больше шестидесяти, посчитал Кардинал. А выглядит она на все восемьдесят.

– Остеопороз, артрит и прочие радости, – пояснила она, словно угадав его мысли. – Никогда не любила пить молоко и прочую мерзость. А вот эти штучки – обожала. – Она вытащила пачку сигарет «Житан» и закурила. Потом снова взяла в свою иссохшую лапку снимок и ткнула пальцем не в свое юное личико на фото, а в облака на заднем плане, потом указала на холм слева, на листву справа. – Видите? Знаете, что это? Или, вернее, что это было?

Кардинал пожал плечами:

– Вы сказали, что были на пляже.

– И этот слишком буквально все понимает. Вам бы пожениться, вы отлично друг другу подходите. Я вам показывала свое будущее, вот что. Что оно мне сулило. И вот каким оно стало. Не возражаете? – Она протянула опустевший бокал Кардиналу, и он снова его наполнил. Сделав громкий глоток, она опустила бокал на колено. – Мое будущее, – повторила она. – Странно подумать, что это тело, это лицо, эта комната – все это должно было стать моим будущим. Если бы я тогда это знала, я бы повесилась. У вас ведь есть время, как я понимаю?

Кардинал и Делорм кивнули.

– Это большая роскошь – когда есть время. Bon.[17]17
  Хорошо (фр.)


[Закрыть]
У меня есть внимательные слушатели, сигарета и полный бокал. Сейчас старая дама расскажет вам, как она дошла до такого будущего.

Мне было двадцать девять. Не так уж много. Но в те годы очень ценилась молодость, она сама по себе была достоинством, как раньше старость сама по себе считалась достижением человека. И то и другое – чушь собачья. Возраст есть возраст, и вы с этим ничего поделать не можете. Но в те годы, в шестьдесят восьмом, шестьдесят девятом, считалось, что если тебе за тридцать, то тебе пора отправляться на свалку. Битлы тогда были в зените славы. А трюдомания? Трюдо был молодой и красивый – как Кеннеди. Скажем спасибо телевидению. Была даже такая государственная организация – Общество молодых канадцев. Конечно, ее главной целью было замаскировать высокий уровень безработицы, но название звучало ужасно романтично.

Пятьдесят процентов населения страны были тогда моложе тридцати, а значит, мы представляли собой реальную силу. Политикам приходилось к нам прислушиваться. В университетах студенты то и дело устраивали забастовки, если им не нравился учебный план или преподаватели, если кого-то пытались отчислить – и так далее. И конечно, все эти бесконечные демонстрации против войны во Вьетнаме. Да, это было бурное время.

На маршах или сидячих забастовках не было практически ни единого человека старше тридцати. Это такой восторг – когда тебя окружают тысячи таких же, как ты. Все говорят одно и то же, поют одно и то же, верят в одно и то же. Разумеется, в этом было и что-то пугающее, только представьте себе: люди в летных куртках и джинсах, пестрых хипповских футболках и джинсах, индийских сари и джинсах, – все похоже одеты, и все говорят одно и то же. Чистый Оруэлл.

Она отхлебнула из бокала и затянулась. Потом медленно выдохнула, задумчиво глядя на сигаретный дым.

– Я боялась постареть. Это была не просто моя личная фобия – такие уж были времена. Это во-первых. А во-вторых, я рано и неудачно вышла замуж. Мой супруг считал себя великим художником, но все остальное человечество не желало соглашаться с этим его мнением, и он обрушивал свое недовольство на меня. Так или иначе, у нас с ним все кончилось, и к тридцати годам я чувствовала себя полной неудачницей.

Мне уже было слишком много лет, чтобы участвовать в студенческой деятельности. Перед этим я два года проучилась в Монреальском университете, но ушла оттуда, когда вышла замуж. После нашего разрыва я очень тяжело приходила в себя. Устроилась в нефтяную компанию – более тоскливую работу трудно себе представить – и серьезно увлеклась политикой, главным образом просто чтобы разнообразить жизнь.

Я тогда была сепаратисткой. Рене Левеск создал Партию Квебека, и я совершенно беззаветно верила в ее идеи. Квебек должен иметь собственное правительство, но у него останутся экономические связи с остальной страной: та же система, что в нынешних государствах Евросоюза. ПК планирует достичь своих целей демократическим путем: провести своих представителей в правительство провинции, затем организовать референдум по вопросу о независимости, а потом – создать новое государство.

Я была одинокая женщина, мне отчаянно хотелось чем-то заполнить свободное время, и я была рада заклеивать конверты, лизать марки, бегать по городу, разбрасывая листовки. Мне помогало множество молодых квебекцев, так что у меня появилось много друзей. Я поднималась в шесть, чтобы пойти стоять у метро рядом с нашим кандидатом, а потом проделывала то же самое после работы, плюс бесконечные организационные собрания вечерами.

Но мы были молоды и, конечно, думали, что все у нас получится мгновенно. Когда на выборах проиграл и наш кандидат, и Рене Левеск, я впала в ужасно подавленное состояние. А знаете, почему мы проиграли? В частности, из-за ФОК. Либералы быстро обвинили ПК во всех этих взрывах бомб в Вестмаунте, и это отпугнуло избирателей. Левеск мог сколько угодно заявлять, что он не одобряет насильственных действий, что ПК выступает за демократию: ФОК испугал население, и мы потерпели поражение. Сокрушительное поражение.

На активистов партии это подействовало по-разному. Луи Лабрек, один из молодых людей, с которыми я работала, сказал, что это побудило его вступить в ФОК. Он и меня спрашивал, не вступлю ли я, а я была в такой депрессии, что сказала – может быть. Я не думала, что этот разговор будет иметь какие-то последствия. Да я о нем, честно говоря, попросту забыла.

Bon. Проходит полгода, и он является ко мне домой и спрашивает, хочу ли я помочь революции, имея в виду ФОК. Я ответила, что не хочу иметь отношение ни к какому насилию. Он сказал: нет-нет, никакого насилия. Деньги, вот что им было нужно. Он спросил, по-прежнему ли я работаю в нефтяной компании. Я ему когда-то рассказывала о своих должностных обязанностях, вернее – об одной из них. Раз в месяц компания развозила по предприятиям крупные суммы – на выплату жалованья. Сами понимаете, электронных переводов тогда не существовало. При этом деньги возили не в инкассаторском фургоне, а просто мы с шефом садились в машину и ехали по конторам, везя с собой большие конверты из плотной бумаги. Пока я ходила относить конверты, он ждал меня в машине.

Я ответила, что не собираюсь воровать у компании, где работаю. Он сказал: нет-нет, конечно нет. Оказывается, мне предназначалась роль жертвы ограбления. Во время одной из поездок на нас с шефом нападут. Ближайшая выплата была через две недели, они наметили операцию на этот день. Я сказала, что мне нужно время подумать.

Тут он поглядел на меня иначе. Ему это не понравилось. Я буквально читала в его глазах: ага, если она сразу не согласилась, значит, я зря раскрыл этой гадине секретный план, и ФОК меня за это по головке не погладит. Его взгляд меня напугал. Он дал мне три дня на размышление.

Мне было так страшно, что я даже не могла спать. Я думала: если я не соглашусь, меня убьют, а если соглашусь – посадят в тюрьму. Через два дня, поздно вечером, я надела светлый парик и отправилась в полицейский участок. Сказала, что у меня есть информация о ФОК. Так я и познакомилась с лейтенантом Жан-Полем Фогером, пусть земля ему будет пухом.

Она глубоко затянулась.

– Жан-Поль Фогер… Жан-Полю Фогеру было тридцать пять. Стройный, невысокого роста, изящный – насколько это слово уместно применительно к мужчине. Даже его движения меня сразу очаровали. Это было огромное удовольствие – просто смотреть, как он закуривает, как держит сигарету, пока разговаривает, как стряхивает ее в пепельницу. Это было как спектакль.

За несколько месяцев он многое мне о себе рассказал, но вам сейчас это знать незачем. Достаточно сказать, что он входил в руководство Антитеррористического отряда и безнадежно желал внедрить в ФОК своего человека. Копы не знали, когда террористы планируют нанести следующий удар, они не представляли себе масштабов опасности. Они знали имена многих членов ФОК – левых экстремистов, коммунистов, профсоюзных активистов. Но доказать они ничего не могли. Им нужен был агент внутри движения.

Их попытки завербовать информаторов были смехотворны. Жан-Поль просто с ума сходил. Вы знаете, как они пытались набрать себе агентов? Просто хватали человека на улице, затаскивали его в какую-нибудь паршивенькую гостиничку и там часами запугивали. Наставляли на него пистолеты и все такое прочее. И это должно было заставить беднягу работать на силы правопорядка! Или еще был такой способ: они угрожали парню, что выставят его гомосексуалистом. Может, это и сработало бы, если бы им удалось взять кого-то, кто действительно был близок к ФОК, – но это им не удавалось. Повсюду в Монреале и Квебеке рвутся бомбы, а Объединенный антитеррористический отряд топчется на месте. Шеф Жан-Поля жаждет крови, премьер-министр жаждет крови, но ни у кого ничего не выходит. И тут появляюсь я со своей нравственной дилеммой насчет этого ограбления.

– Вас им словно Бог послал, – вставил Кардинал.

– Жан-Поль просто не мог поверить, что ему так повезло. «Что мне делать? – ныла я. – Они меня убьют, если я не соглашусь». – «Конечно, вы должны согласиться, – ответил он, – несомненно». Так и сказал. Я подумала, что он сошел с ума. Я не хотела, чтобы меня грабили. А если при этом меня и шефа пристрелят?

Она прервалась, чтобы налить себе еще шампанского: с хирургической точностью наполнила бокал до краев, внимательно следя, чтобы пена не вылезла за край. Закурила еще одну сигарету, хотя предыдущая еще дымилась в пепельнице и дым уже начинал есть Кардиналу глаза. Некоторое время она задумчиво потягивала шампанское. Потом, держа бокал на колене и глядя в бледно-золотистую жидкость, словно в магический кристалл, она тихо произнесла:

– Так я стала осведомителем.

Делорм наклонилась вперед. Кардинал чуть не забыл, что она тоже здесь. Была у нее эта способность – затихать, да так, что вы вообще забывали, что она рядом.

– Они не предупредили вашу компанию об ограблении? – спросила она.

Руо покачала головой, осыпая пеплом грудь и колени.

– В компании ничего не знали. Фогер договорился с банком, чтобы тот подготовил меченые купюры, но в остальном все проходило как обычно: пришел день зарплаты, и мы с шефом поехали ее выдавать.

– А кто совершал само ограбление?

– Трое: Лабрек, потом мужчина постарше – Клод Ибер – и еще Гренель, ярый сторонник ФОК. Именно Ив Гренель повел себя в этой истории по-дилетантски.

Итак, в три часа дня мы с шефом повезли деньги в первую контору. Остановились у входа в здание, в том же месте, где и всегда, и не успела я выйти из машины с деньгами, как слева и справа появились два человека. Третий ждал в машине на другой стороне улицы. Как я потом узнала, это был Ибер. Они потребовали все деньги, какие у нас при себе были, первым делом бумажник и мою сумочку, чтобы это не выглядело сговором. И потом, якобы по наитию, Лабрек выхватил у меня конверт.

Пока все шло гладко. Но потом, совершенно без всякой причины, Гренель вдруг сильно ударил моего шефа по голове – по-моему, дубинкой. Шеф ничего такого не делал, не сопротивлялся и вообще не давал никакого повода. Но Гренель вломил ему так сильно, что тот потерял сознание. Поймите, это глупо: он ни с того ни с сего превратил вооруженное ограбление в ограбление с применением насилия. Я недолюбливала своего шефа, он вечно строил мне глазки и норовил меня ущипнуть, но ненависти у меня к нему не было. Он на три дня попал в больницу, я совершенно не хотела, чтобы так случилось, Это ведь только в кино вам наносят сокрушительный удар по голове, а через две минуты вы снова как огурчик.

– Как в ФОК отреагировали на ваше участие в деле? – спросил Кардинал.

– Они были от меня в полном восторге. Лабрек сказал, что никогда не видел их в таком воодушевлении. Он, конечно, заработал немало очков на моей вербовке. При ограблении они взяли пять тысяч долларов – конечно, еще не зная, что банкноты были меченые. И они меня полюбили всей душой.

– А после этого вы встречались с Гренелем?

– Когда Лабрек сообщил, что меня приняли в ФОК, я первым делом заявила, что не желаю больше работать с Ивом Гренелем. Не хочу идиотского насилия.

Мисс Руо налила себе еще шампанского.

– В следующие несколько месяцев они использовали меня главным образом для того, чтобы вербовать новых членов. Они не просили меня совершать какие-то радикальные действия. Я просто сидела в кафе «Шат-Нуар», где обычно собирались все партийные активисты, и ждала, пока со мной заговорит кто-нибудь из молодых сепаратистов. Мы немного говорили с ним о революции – и вскоре он уже готов был записаться в ФОК. Удивительно, как легко красивая женщина может завлечь юношу в беду.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю