Текст книги "Насмешливое вожделение"

Автор книги: Драго Янчар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава пятая
ОДИНОКОЕ ДРЕБЕЗЖАНИЕ ТРАМВАЯ

1

На другой стороне улицы, на втором этаже, у окна стоят мужчина в майке и женщина со светлыми спутанными волосами, свисающими вниз. Она разворачивает из бумаги мясо и сует ему под нос – понюхай. Мужчина ее отталкивает, женщина опять приближается. Наконец, он нюхает. Оба заливаются громким смехом, Стелла и Ковальский.

Соседнее питейное заведение подобно многим другим во Французском квартале. Нечто среднее между английским пабом и южной неразборчивостью, клубной чопорностью и потной расслабленностью. И еще с чем-то, неуловимо особенным. Люди здесь особенные, как и во всех других заведениях Квартала.

У входа в бар «Ригби» каждый вечер большеголовый пес лежа грызет кубики льда. Бар «Ригби» не для художественных натур и меланхоликов. Они сюда ни ногой. Здесь татуировки на руках и язык, на котором они не говорят. Художественные натуры и меланхолики, создатели сбалансированного чеснока и бестселлеров о велосипеде выстаивают на вечеринках, держа в руках бокалы, поглощают бобы с рисом, и vice versa, и дискутируют об алиенации. Иногда в «Ригби» играет Иисус. Иисус – чернокожий, иногда он играет на губной гармонике. Когда играет, что случается довольно редко, то все его слушают. Потому что Иисус играет божественно. В «Ригби» то и дело раздается громкий смех официантки Дебби, которая носит зеленые подтяжки. Она носит зеленые подтяжки, чтобы привлечь внимание к тому, что находится между ними. За барной стойкой сидят Боб и Мартин. Боб сильный и хитрый, Боб здесь правит, Мартин старый и мудрый, Мартин здесь философствует. Гамбо размышляет, Иисус играет, Лиана, красивая блондинка, ждет туристов из Техаса. Боб – сутенер, Мартин – бывший актер, Лиана – девушка легкого поведения, Гамбо – художник-фотограф. Бар «Ригби» работает круглосуточно. Пес Мартина иногда всхрапывает, тут все смеются.

Гамбо не знает, что такое меланхолия, не знает этого и официантка Дебби. Мартин, может и знал бы, но слышать о ней не хочет, Боб слишком ушлый, чтобы озадачиваться этим вопросом. В «Ригби» никто не знает, что такое меланхолия, весь квартал бежит от нее, как черт от ладана. Вот, может, Иисус ее чувствует, когда играет. И еще пес Мартина, который всю ночь лежит в дверях бара, время от времени поднимая тяжелую обломовскую голову. Когда Мартин бросает ему кубик льда, пес оживляется. Жмурится и тут же его разгрызает. Если бы Гамбо узнал об исследованиях профессора Блауманна, он тотчас бы углубился в меланхолические проблемы.

«Вы видели того придурка, который застрелился?» – спрашивает Боб, на руке него вытатуирован орел.

«Придурок – он и есть придурок. Что ты ему скажешь?», – говорит Лиана.

«Если уж он в это ввязался, – замечает Гамбо, – то сначала бы учредил фирму для самоубийц. И смотался бы в Дельфы».

«Гамбо – мыслитель, – со смехом произносит Дебби. – А я даже ставку сделала – двадцатку. Знала, что так и будет».

Мартин молча бросает своему псу кубик льда. Грегор Градник сидит в углу за круглым столиком. Там сидят туристы. Завсегдатаи «Ригби» сидят на барных стульях. Входят, пошатываясь, два джентльмена в галстуках. Боб и Лиана переглядываются, Лиана улыбается, Боб кивает.

Почему-то они напоминают Грегору тараканов.

В задней комнате играют в покер. Когда на улице появляется полицейский, Боб свистит, и игроки прячут карты. Словно у полицейского других дел нет, и вообще он может прийти в штатском. Но карты все равно убирают. По привычке. Среди игроков сидит и Митч. Грегор часто слышит Бланш, ее смех… она все еще должна быть где-то рядом.

2

Таракан у него был только один, но такой, которым можно было гордиться. Возможно, он обосновался здесь раньше, возможно, его принесло ураганом и дождем, как самого Градника. То есть, проник в квартиру вместе с ним. Ураган задел город своим хвостом и накрыл ливнем. Потом еще поморосило, воздух стал густым и влажным, люди сквозь него едва передвигались. Резко потеплело, хотя был только конец февраля. Все заговорили о тараканах. По мере приближения Марди Гра с его парадами, Новый Орлеан начинает кишеть тараканами. Когда-то они предвещали чуму и желтую лихорадку, теперь – безумие карнавала. Таракан, это презираемое на родине Градника существо, здесь пользовался огромным уважением. Даже в сине-голубой профессорской столовой о нем было позволено говорить. Куда пробрался и как пытались от него избавиться, и где он потом опять появился.

Таракан Градника был красивым, упитанным и шустрым. Сразу после вселения Грегор хотел его убить. В руках уже была вилка, которая пригвоздила бы отвратительную спинку к полу. Потом он вспомнил, что уже видел эту сцену, видел, как в таракана запускали яблоком, и как оно расплющилось о панцирный покров и там застряло. И всякое желание убивать пропало. Но именно тогда его таракан получил имя: Грегор Замза. В память о дне, когда ему даровали жизнь. Или в память об урагане, во время которого они оба заселились на Сент-Филипп-стрит, 18. Сейчас он обнаружил его на полу, в другой раз на полке или высоко на стене. Таракан никогда не переступал порога кухни. С дикой скоростью убегал от электрического света в свою щель. Плоскотелые представители отряда прямокрылых бегут от света. Питаются остатками хлеба, мукой, зерном и всем остальным. Этот был не каштаново-коричневым, как написано в учебнике. Он был черным. Он был особенным тараканом, настоящим луизианцем. Его предки жили в болотах в согласии с людьми, там поселившимися. Ползали по пустым панцирям ракообразных, кучами возвышавшимися вокруг постелей.

Таракан никогда не залезал к нему в постель. Сам Грегор никогда не мечтал о таракане. Тогда Грегор Градник еще не знал, что его ждет жизнь среди тараканов.

3

Гамбо чем-то напоминал джамбалайю. Джамбалайя – блюдо из морепродуктов, креветок, маленьких омаров, риса и разных приправ; иногда в него добавляют рыбу, иногда бобы. Вот и Гамбо такой, и одновременно не совсем такой. В чем отличие, знают там, откуда Гамбо родом, в болотистых местностях дельты великой реки, в Каджун Кантри. На самом деле его имя было Ористид, но все звали его Гамбо, чем, он, казалось, был вполне доволен. На его округлом, но гибком теле располагалась крупная – обломовская, как у пса Мартина, – голова. И весь он был округлый, но двигался быстро, а мысли его шныряли как луизианские тараканы. Гамбо был Ористидом, имена всех его братьев и сестер тоже начинались на «О»: Овидий, Орест, Олив, Онезия, Отео, Одалиа, Октав, Олит, Ористид. Он не был последним на этой лествице, далее следовали еще Одетта, самая любимая его сестра, и Одессон, самый любимый брат. Перед буквой «О» стоит буква «Н», отца звали Николя. За буквой «О» следует буква «П», мамочка была Полетт. Грегор Градник не был уверен, что Гамбо всегда, в каждый момент жизни, говорит правду. Собственно говоря, дело даже не в правде, а в его неограниченных изобретательских способностях. Знай Гамбо о меланхолии, занимайся ею семь лет, из этого наверняка что-нибудь дельное, да вышло. Гамбо был творцом всё новых и новых идей, философом успеха. Философии обогащения. Enrichissez-vous[6]6
  Обогащайтесь! (франц.) – призыв к французскому народу министра иностранных дел Франции Франсуа Гизо, произнесенный 1 марта 1843 года в парламентском выступлении.


[Закрыть]. Гамбо был на пути к великому успеху. Он еще не знал, в какой области это произойдет, но произойдет обязательно.

Сейчас он занимался художественной фотографией. Особого успеха не ожидал, это был временный бизнес, подготовка к большому начинанию. У Гамбо был ответ на любой вопрос. Когда выяснилось, что речь идет о художественной фотографии особого рода, для комиксов с текстом в облачках, но с подлинными снимками особого рода, он виртуозно извлек из рукава нужный аргумент:

«Каждый, кто творит, содействует пониманию жизни. Историк и поэт содействуют. И художник-фотограф со снимками особого рода тоже».

Творческих усилий так же было немало:

«Ты не знаешь, что такое – дождаться момента пенетрации, чтобы сделать снимок. Это, как поэт ждет вдохновения».

Возможно, сравнение и покажется ему неуместным, но, великодушно извините: покупатели-то хотят именно этого. Книгу для быстрого чтения, экшн-фильм, именно этот момент на фото. Вообще-то, вкус сильно снизился. Все движется и все сгущается, даже вот это пиво в руках. – Эту фразу Грегор не совсем понял, но в целом формулировки Гамбо были нестандартными и непредсказуемыми. Однажды, увешанный камерами, он крикнул Граднику с другой стороны улицы:

«Sacre bleu! Весь день по нулям! Трех девиц сменили, укол ему вкатили! Ноль эффекта».

И показал этот ноль свободной рукой. Как раз такой художественный опыт подталкивал Гамбо к новым размышлениям. Гамбо постоянно размышлял. Гамбо был из католической семьи.

«Августин пишет, что у Адама эрекция возникала усилием воли. Воля давала команду, у него вставал. А вожделение, в принципе, не связано с волей, вожделение – следствие греха. Волевое усилие – вот естественное положение вещей».

Гамбо не просто постоянно размышлял, он все время стремился обратить свои мысли в практическое русло.

«Если бы каким-то образом удалось добиться естественного положения вещей, – задумчиво заметил он, – волевого усилия, это бы значительно облегчило нашу работу. Одного вожделения здесь крайне мало, а волевое усилие всегда существует».

Устранением вожделения и стимуляцией волевого усилия он занимался неделями. Открытие дало бы фантастический бизнес-результат. Enrichissez-vous, enrichissez-vous. Но между идеей и ее реализацией зияла глубокая пропасть. И Гамбо вскоре ее забросил. Но тут же придумал что-то новое. Правда, заниматься проблемами художественной фотографии особого рода больше не захотел.

«C’est awful!» – сказал он и потом несколько дней не выходил из квартиры.

4

C’est awful!

Все было как-то по-дурацки. Медленно. Но по-настоящему. Вентилятор остановился. Кондиционер отказал. И внутренний стержень, который всегда держал его, словно вынули. Все вокруг пребывало в осмысленном движении. Все, кроме него. «Печаль и страх так сердце угнетают». Не только Венеция опустела, и Новый Орлеан может внезапно опустеть. Фред Блауманн изучает меланхолию и бегает с Мэг Холик. Ирэн Андерсон ездит на велосипеде Питера Даймонда. В сине-голубой столовой тихо позвякивают приборы. Студенты приносят свои исповеди. Библиография бежит по экрану компьютера. По Бурбон-стрит ходят хохочущие туристы. На той стороне Канал-стрит заключают сделки. Трещат и попискивают компьютерные мозги. По Сент-Питер-стрит волной прокатывается китч. В «Презервейшн Холл» играет старый джаз. На Роял-стрит светловолосая студентка продает картины. Гамбо – художник-фотограф. Боб и Лиана ждут клиентов. Дебби получает выигрыш в двадцать баксов. Пес Мартина грызет лед. Тараканы лезут из щелей. Вдоль реки через чрево континента медленно двигаются в теплый город бродяги. Чернокожие слоняются без дела в порту. Река течет, тараканы шныряют, Дебби смеется, воздух теплый и густой, кофе благоухает, над утренними бобами поднимается пар.

На горизонте ни одного трамвая. Хотя ночью он иногда слышит дребезжание вагона, идущего в сторону Елисейских Полей. Тогда, когда бирюзовое небо темнеет, и отовсюду раздаются звуки одиноких пианино. И музыкальных автоматов.

5

Глядя во время утреннего бритья в зеркало, он заметил синяки под глазами. На носу выскочил дурацкий прыщ. Казалось, сердце опутали и сжимают водоросли тоски, поднявшиеся ночью с илистого дна близлежащей реки. Он выбежал на улицу и вдохнул холодную свежесть, которой тянуло с реки, и которая разряжала густой воздух. Растрепанные люди выползали из своих нор забрать оставленное у порога молоко. В патио шумел фонтан. Двое бродяг на берегу реки вылезали из пакетов. Один воткнул трубку в щель на заросшем лице и уставился на отчаливающий корабль, на его гигантский гребной винт, который брызгал струями пены, перемалывая бурую воду под собой. Этому бродяге было доступно что-то такое, что Грегор Градник вдруг перестал понимать.

Одиночество.

Не ностальгия. Одиночество. Город и окраины, учреждения и люди, телефоны и замочные скважины, законы и фразы, все то, что питало любознательность – все поглотило, всем завладело одиночество. И он оказался абсолютно вне всего происходящего. Просто наблюдатель. Существо живое и неживое. Не связанное ни с чем, связанное с ничем. В состоянии до Сотворения. Ощущая себя брошенной женщиной, бродящей по пустой квартире после ночи страстной любви.

Впечатления, которые несет в себе путешествующий человек, по мере его передвижения дополняются новыми. Новые оттенки накладываются на цвета, которые помнят глаза. Новые лица пополняют галерею уже знакомых. Слова сортируются по смыслу. Эмоции раскладываются послойно на пережитое ранее. Только это уже не путешествие. Настоящее путешествие – это как дышать, как есть, когда голоден. Это поездка с Анной в Тунис, его арабский шумный колорит и яркие краски. Путешествие с Анной по Адриатическому морю, с его низким солнцем, низким сводом неба, по которому ветер гонит облака. Совместное катание на лыжах, когда выдыхаемый воздух инеем замерзает вокруг губ. Это громадная картина Матейко в Кракове. Скомканные простыни в обшарпанном номере какой-то гостиницы в Чехии, где по утрам под окнами грохочут фуры. Долгие ночные армейские караулы на какой-то залитой лунным светом балканской возвышенности. Путешествие с Итало Звево[7]7
  Итало Звево (1861–1928) – итальянский прозаик и драматург.


[Закрыть], короткое сентиментальное путешествие, когда в коляске, лежа на животе, отправляешься на Марс. Спонтанно, когда само по себе движение – и есть цель. Движение туда, где человек почувствует себя более одиноким и более свободным. Туда, где нет никого, перед кем он мог бы похвастаться этой своей свободой. Туда, где это просто невозможно, раз там нет ничего подневольного.

Сейчас он находился именно там. На Марсе. От широкой реки веяло влажной прохладой. Он был на том самом секретном месте в лесу, где время тогда, для него, мальчишки, остановилось. Время, которое есть у всех предметов и людей, которое всегда с ними, которое есть даже у этой текущей воды, это время проходит мимо него, движется навстречу ему. Он выхвачен из его обморочного ожидания, при котором в груди и в мозгу – везде только речные водоросли, он в состоянии до Сотворения мира. Где никто никуда не бежит, где есть только цель, где все живое и неживое неподвижно и в предвкушении просто ждет. Только он и брошенная женщина, в пустой квартире, в полдень, знают, что они одиноки и недвижимы, и что все уходит безвозвратно.

Уходит в гостиничных номерах и одиночестве пустых вагонов. О, как хорошо они ему знакомы, всю свою кочевую жизнь он с ними сталкивался. В гостиничных номерах и одиноких пустых вагонах он иногда пытался зафиксировать ощущение чего-то всеобъемлющего. Но каждый раз ловил себя на том, что смотрит со стороны, что это просто наблюдение. Что снаружи, через окно мчащегося поезда видит себя, прислонившегося к стеклу. Мальчишкой он часами бродил по заброшенному железнодорожному пути, который абсолютно бессмысленно обрывался где-то в лесу, недалеко от его родного города. Сейчас он снова был там. И здесь. Когда-нибудь, когда-нибудь он обязательно отправится туда, посмотреть, что осталось от той колеи.

На другой стороне улицы у окна стоял Ковальский. Его дородное тело выпирало из майки. Он медленно поглаживал свое небритое лицо, снизу вверх, до редких волос на висках. Позади Стелла встала с кровати и пристально на него смотрела. Что-то спросила, он неслышно ответил. С реки послышался хриплый гудок парохода по имени «Натчез».

Глава шестая
СБАЛАНСИРОВАННЫЙ ЧЕСНОК

1

«Не ручаюсь, что она ему полностью верна».

Сказал Фред, когда они пересекали на пароме широкий канал. Он произнес это неожиданно и как-то отрешенно, словно разговаривал сам с собой.

«Говорят, не совсем».

Произнес Фред Блауманн и больше ничего не прибавил. Не совсем верна была та, за которую он не ручался, та, что стояла, прислонившись к поручням, и смотрела на грязные воды широкого канала. Ирэн Андерсон, женщина со светлыми волосами, неопределенного возраста. Грегор Градник решил, что ей чуть больше тридцати или чуть меньше. На этот возраст выглядят все женщины в этой стране. Те, кому до тридцати, стараются казаться взрослее, а те, кому за тридцать, прилагают усилия, чтобы выглядеть моложе. Фред часто удивлял его своим протестантскими поучениями, но они всегда рассказывались до середины. Начинает историю, потом бросает, и она повисает в воздухе. Возможно, это было его авторское изобретение, возможно, этот прием он использовал на занятиях креативного письма со своими студентами. А тот, к кому женщина со светлыми волосами была не совсем лояльна, держал в руках фотоаппарат. Писатель нового направления, автор востребованной книги «По Новому Орлеану на велосипеде», почти полностью распроданной, получившей превосходные отзывы в газете «Пикаюн». Он пытался поймать какой-то художественный мотив, отблеск утреннего солнца на волнах бурого речного рукава.

Ирэн Андерсон и Питер Даймонд. Грегор Градник наблюдал за ними, в конце концов, он ведь был наблюдателем, наблюдал и пытался понять, напал ли он на след чего-то, не совсем ему ведомого, незримо присутствующего, чего-то блауманнского.

2

В воскресенье утром они выехали из города в бухту Баратария. Пять человек на большом старом «бьюике». Мелькал залитый солнцем южный пейзаж, светлые дома в колоритных оттенках, редкие деревья, ухоженные плантации, потом кустарники, неторопливые беседы, музыка в машине, кинематографическая езда по гладкой коже Америки.

Дом, Анна, друзья, тишина домашнего кабинета, все, все это вдруг оказалось очень далеко. Он почувствовал, как давно он здесь, очень давно. Бесконечное пространство дало ощущение перемены: куда ни кинь взгляд, не только в конце этой прямой дороги, но и там, до горизонта, везде новые лица, улицы и пейзажи. Здесь была жизнь. Все остальное осталось по ту сторону горизонта, а перед краем горизонта поблескивала поверхность океанской бездны. И вдруг протяженность пространства благодаря неуловимой метаморфозе сменилась протяженностью времени. Он пробыл здесь всего-то несколько месяцев, и вот уже весь мир, которому он принадлежал всем своим существом, погрузился в размытое и безмолвное прошлое. Он знал, что в любой момент может призвать этот мир со всеми его образами и голосами обратно, поэтому бросил его в ожидании, что рано или поздно он снова к нему вернется. Его размышления прерывал уличный крик, музыкальный аккорд, мельтешение кадров на экране телевизора. Новый мир был хрупким, как хрусталь, надо быть осторожным, чтобы его не расколоть. Всего одна живая история из прошлого объединила бы оба мира, воображаемое бы разрушилось. Но предметы, картины, книги с той стороны не разбивали хрусталь. Их присутствие позволяло верить, что есть что-то еще, что-то из прошлого, то, что нерушимо продолжает жить своей жизнью, вот только жизнь эта без живого контакта, она абстрактна. Там воображаемое, а реальный мир здесь. Почерк Анны, ее живой голос по телефону, это, конечно, что-то другое. Это живые вибрации сердца, которые рука передает почерку на бумаге, а голос – телефонной трубке. Но это все равно далеко, так далеко. Она именно так и говорила: как ты от меня далеко, как далеко. Не может быть не далеко, ведь так и было задумано.

В сиротливом магазине жена Фреда вдруг прямо затряслась от случайной находки: нашла бутылку вина из Словении, из окрестностей Марибора. По ту сторону хрустального колокола возникли образы: покрытые виноградниками холмы, осеннее солнце, родина сквозь призму разрозненных фрагментов. И представление, что вот оно, живое соприкосновение с той жизнью. Но если пространство искажает временное измерение, то эта бутылка все ставит под сомнение. Ведь жизнь в ней продолжает свое независимое течение. Она в рождении, взрослении и смерти этого вина, сейчас едва живого на нагретой полке какого-то магазина в безымянном месте нижней оконечности Луизианы.

И снова вперед, езда по ровной дороге, по пронизанной солнцем упругой коже Америки, под музыку кантри и обрывки разговоров. Мгновение, вмещенное в пространство, измеряемое счетчиком пробега автомобиля, мгновение еще длящейся где-то жизни.

3

В каком-то баре у дороги, здесь все происходит у дороги, они ели розоватое мясо крабов, оставив после себя гигантское кладбище их панцирей. Грегор попросил бокалы и откупорил бутылку словенского рислинга. Этикетку сохранил, как почившее доказательство существования здравствующего вина. Фред вино похвалил, похвалил и его текстологический анализ воскресной телевизионной проповеди. – Исторический контекст! – воскликнул он, – исторический контекст! Его-то американским студентам не хватает. У Джойса этот контекст есть, у Джойса каждая фраза … Спустя минуту они с Мэри поссорились из-за слишком шумных арендаторов, придется их из той половины дома выселить. Но похвалу Ирэн услышала, похвалу вину, похвалу историческому контексту. Говорят? Не совсем?

Сбалансированный чеснок. Сбалансированный чеснок.

Ирэн Андерсон изложила свою идею какому-то биологу. – О бизнесе и чесноке? – поинтересовался Питер. – О поцелуях и чесноке? – Так Питер мило подтрунивал. Питер был творческой личностью, подтрунивать ему разрешалось, это относилось к искусству. Но биолог, говорят, был абсолютно серьезен. Концепция корректная, коммерчески интересная, возможно, даже осуществимая. Но! Ирэн подняла голову, милый подбородок вздернулся, она потребовала внимания. Но если они лишат чеснок той или иной кислоты или того, что вызывает неприятный запах, то разрушат внутренний органический баланс. За этим последовал вывод: мир пребывает в состоянии напряженного внутреннего баланса. Если убрать или изменить одну из молекулярных связей в этой структуре, то можно разрушить и изменить всё. В том числе свойства организма. У этого объекта больше не будет неприятного запаха, но он больше не будет чесноком. Он станет чем-то другим. Но этого Ирэн Андерсон и не хотела. Она хотела того же самого, но без дурного запаха.

То же самое. Но сбалансированно.

На обратном пути Фред и Мэри сидели на заднем сиденье. Известный профессор здешнего известного университета пререкался с женой о жильцах-арендаторах, которых он не может просто так выселить, он же не какой-то, извините, еврей-скупердяй. Далекие предки Фреда Блауманна были евреями, поэтому Фред имел право так сказать. Даймонд был за рулем и радовался появлению каждой велосипедной дорожки вдоль трассы. Ирэн сидела посередине и рассказывала о последнем случае изнасилования, который рассматривали в суде. Мужчина вломился в спальню женщины через окно, когда муж находился в командировке в Аризоне. Приставил ей нож к горлу. Пять лет – мягкое наказание для такого человека. Хотя машина была большой, втроем на переднем сиденье было тесновато. Ирэн сидела между Питером и Грегором, рассказывала о суде над циничным преступником. Грегор следил за мелькающим справа пейзажем, думая о ее горячем бедре под тонкой тканью, к которому все время невольно прикасался. Внутренний баланс молекул несколько раз нарушался. Каждый раз, когда это происходило, Питер Даймонд ударял по приборной доске, от чего стрелка на счетчике пробега неизменно странно колебалась, подобно магнитной стрелке компаса, качающейся между полюсами.