Текст книги "Насмешливое вожделение"

Автор книги: Драго Янчар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава восемнадцатая
РАГМЕНТЫ ПОДСЛУШАННЫХ РАЗГОВОРОВ

1

Фред Блауманн на занятии по креативному письму: Напишите мне диалог, обыкновенный повседневный разговор. Все знают, что три четверти времени мы болтаем чепуху, за которой скрывается незримый процесс интенсивной коммуникации. Включите память, скопируйте разговоры, в мозгу есть своя магнитофонная пленка. Зафиксируйте, запишите. Потом отредактируйте. Повторы, наложение шаблонов, Хемингуэй, лаконизм выражения, точность. Никогда не начинайте с «Привет», никогда не заканчивайте восклицательным знаком. Никогда!

Магнитофонная пленка, – сказал Фред Блауманн. – Воспроизведите мне ее. Попробуйте услышать эхо пустой комнаты на магнитофонной пленке. Разговор двух людей в квартире, который вы подслушали. Незамысловатый диалог, свидетелем которого стал полицейский. Отзвуки голосов в спальне, общение под рокот автомобиля, беседу двоих под треп людей в ресторане. Прислушайтесь, не анализируйте, будьте подслушивающими.

2

Г.: Landlord сказал, что он не вернет мне залог.

И.: Какой?

Г.: Четыре сотни.

И.: Четыре сотни?

Г.: Ага.

И.: Пусть только попробует, старый жмот. Должен вернуть.

Г.: Не вернет. Пожарные вломились, все разнесли, дверь разнесли – всё. Я сам виноват, оставил газовый вентиль открытым.

И.: Ты же сказал, что он неисправен.

Г.: Ну, да.

И.: Тогда должен вернуть.

Г.: Не хочет.

И.: Он должен.

Г.: Он сказал, что знает таких типов, как я, и что он меня еще достанет.

Смех.

И.: Ну так сам достань его, в суде.

Г.: Ты спятила?

И.: Ты оплатил счет за дверь. Он не заменил предохранители на газовом вентиле. Подай на него в суд.

Г.: Ты спятила?

И.: Как его зовут?

Г.: Landlord, какое может быть имя у арендодателя?

И.: А этот перец, с которым ты тусуешься?

Г.: Какой перец?

И.: Этот, корпулентный, раскатывает везде.

Г.: Гамбо.

И.: Чем он занимается, что делает?

Г.: На данном этапе занимается производством и продажей любовных порошков.

И.: Мне не нравится.

Г.: Порошки?

И.: Он. Он мне не нравится. Я видела его в суде.

Г.: Его где только ни увидишь. Даже на кладбище.

И.: Держись от него подальше.

Г.: Что ты говоришь?

И.: Я сказала только, держись от него подальше.

Г.: Тебя же тоже можно каждый день увидеть в суде.

И.: И от меня можешь держаться подальше.

Молчание.

Г.: Это что сейчас?

И.: Иди, давай. Я устала.

Г.: Нет, что-то другое.

И.: Конечно, другое. Питер будет звонить.

Г.: Ясно.

И.: Ничего тебе не ясно. Иди, давай.

Так, Фред? Или как-то по-другому? Так записывается пленка памяти, никак иначе.

3

Она начала разговаривать с восклицательными знаками. Иронично улыбаясь, но с восклицательными знаками. Фред был бы недоволен. Восклицательный знак разрушает фразу, ломает ритм. Восклицание начинается с вопроса:

Ты больше не бегаешь?

Я езжу на велосипеде.

Это не одно и то же!

Все вдруг стало по-другому. Близился час ее отъезда, целыми днями она была занята, по вечерам ждала звонка Питера. Питер в Нью-Йорке обустраивал квартиру. Подготовительный период близился к завершению, квартира уже была оклеена новыми обоями.

4

Ваш взгляд на Америку!

Чей?

Ваш, всесторонний! Вы сталкиваетесь с интересными явлениями, а затем делаете обобщающие выводы. Армрестлинг! Воскресные проповедники! Гарлем!

Ты мое совершенно особое обобщение.

О чем мы с тобой сейчас говорим?

О тебе. И обо мне.

Ни о чем, мы с тобой говорим ни о чем.

Им бы следовало поговорить совсем о другом. О том, что неотвратимо приближалось. О чем-то, что возникло в то мгновение, когда они стали друг другу по-настоящему близки. Прощание всегда начинается тогда, когда замыкается круг движения навстречу. В этот момент fortunae rota, колесо фортуны перемещается, ангелы его укатывают, крутятся колеса, жарким майским вечером ноги давят на педали. Навстречу прощанию. О нем ни слова. Все слова о чем-то другом.

5

О велосипеде. О беге.

Больше Грегор Градник не бегал, никогда. Он перепахивал груды материалов об анатомии меланхолии, буравил в них проходы, отверстия, чувствуя себя чернорабочим на шахте Блауманна. По вечерам катался на знаменитом велосипеде. На ее, на их с Питером велосипеде. Он был на нем третьим. Книгой Питера Даймонда он больше не пользовался. Его раздражала фотография автора. Как только он начинал следовать его замысловатым маршрутам, его урбанистическим, историческим и этнографическим комментариям, то всегда терялся. О велосипеде они с ней никогда не говорили. Велосипед был священен и обожаем. И он его немилосердно эксплуатировал. С удовольствием. Жаркими майскими вечерами гонял по пахучим черным кварталам, каменным кладбищам, среди потоков машин, по длинным аллеям вдоль белых заборов деревянных особняков, по мягкой сеяной траве вдоль каналов. Лежал рядом с велосипедом, смотрел на чужие звезды, звезды южного неба, слушал гул великой реки.

6

О зловонии. Первый раз.

Драго, владелец устричных плантаций, приехал в Америку с одной парой ботинок на ногах и одной в коробке. В эту коробку он положил первую пачечку заработанных долларов. В банк отнести боялся.

А у вас доллары в банк относят?

Мы их засовываем в носки. Кладем под матрасы. В коробку из-под обуви, в носки, деньги воняют.

7

О зловонии. Во второй раз.

У вас в Европе все как-то кучнее.

Как это – кучнее?

Ну, кучнее. Дома стоят ближе друг к другу. Улицы узкие, я видела в Греции. В воздухе пахнет едой, чесноком и мясом. Чеснок воняет.

8

О реке.

У вас человек может в одиночку добиться успеха. Сегодня ты в тюрьме, а завтра президент корпорации. Как этот Валенса.

Он не президент корпорации. Он лауреат Нобелевской премии мира.

Еще хуже. Взлет круче, усилий меньше. У нас ты должен знать, чего хочешь. Каждый знает, чего он хочет. За исключением моей сестры в Индиане. Она сидит и смотрит, как течет река у излучины, как течет ее жизнь.

9

О чернокожих и разных предрассудках.

Он отвез ее в бар, где играл Иисус. В крохотную неопрятную дыру на вокзале. С людей, которые там бывали, музыканты еле наскребали скудную плату. Пахло марихуаной и немытым телом. Иисус был уродлив, но играл божественно.

«Да, он уродлив, – сказал Грегор, когда они ехали домой, – но играет превосходно. Чем ужаснее внешность, тем лучше игра».

Она крепче вцепилась в руль.

Чернокожего, которого Грегор в этот вечер угостил выпивкой, звали Иисус, он играл на губной гармонике и еще немного на гитаре. У него было рябое лицо. Играл Иисус божественно.

«Он рябой, и попахивает от него, потому что пьет не в меру, но играет этот негр…»

Машина резко затормозила, Грегор чуть не ударился головой о лобовое стекло.

«Никогда больше так не говори, – отчеканила она, – никогда не говори ничего подобного в Америке!»

«А где мне можно так сказать? На Мадагаскаре?»

«По мне так хоть на Мадагаскаре, но только не в Америке, не в Луизиане».

«Это свободная страна. Но оказывается здесь нельзя сказать, что вот есть такой парень, Иисус, глубоко симпатичный мне негр, с оспинами на лице и отнюдь не благоухающий».

«Так говорят красношеие, реднеки».

«Вы называете реднеками людей, которые тяжко трудятся».

«Не в этом дело».

«У них красные шеи, потому что солнце их обжигает».

«Не в этом дело».

Молчание.

«Мне стоит извиниться?»

«Разве нет?»

«Что мне такого предпринять после этого культурного конфликта?»

«Ничего. Пригони мне велосипед. Мне нужно погрузить его в поезд».

«Увидимся завтра?»

«Нет, я занята».

«С седым джентльменом?»

«С ним».

10

О, Градник!

Час ее отъезда приближался, и встречи были все реже. Жизнь была разбита на фрагменты. Poudre de Perlainpainpain больше не действовал. Как порошок Гамбо неожиданно заработал, так же неожиданно и перестал работать. Капризный порошок. Однажды вечером они сидели вдвоем в «О’Брайене» и пили коктейль флуоресцентного цвета. Он хотел проводить ее домой, но она отказалась еще за столом. По правде говоря, она его мягко отшила. В «О’Брайене». О, Градник, ничего-то ты не понял.

Седовласый мужчина, судья с высокими моральными принципами, уважающий женщин и никогда никак не высказывающийся о неграх, сидел в машине возле ее дома. Грегор, который прикатил велосипед, остановился на углу. Мужчина с высокими принципами зевнул и посмотрел на группку темнокожих девушек, которые с визгом катили по проезжей части на роликах. Ирэн вышла из дома с большим бумажным пакетом в руках и села в машину к судье. Оба смеялись. В ушах вдруг раздался змеиный голос жены Фреда. Может, она ему не совсем верна. А Фред прибавил: говорят, совсем. Эта женщина уходила из его жизни, и он ничего не понимал.

Хотя все было ясно, как всегда бывает во всех вечно одинаковых историях.

Девятнадцатая глава
ПРОДЫРЯВЛЕННАЯ ДУША

1

Несчастье произошло одним теплым майским вечером, когда он переулками пробирался домой на велосипеде. Если то, что случилось, можно, конечно, назвать несчастьем. Это было бы кощунством, нет, это был перст судьбы, который ясно указывал вниз: отныне все двинется под уклон.

Днем он попытался добраться до реки. Ехал мимо промышленного порта вниз по течению. В душном мареве перед глазами воображалась полоска травы у воды, и, пожалуй, заросли ив, склонившихся над ней. Ни один из десяти маршрутов, описанных в книге Даймонда, не предусматривал такого финиша или стоянки. Но он был уверен, что писатель-велосипедист всех своих возможностей не исчерпал. Оставив позади нескончаемые корабельные доки, набитые ржавым железом, он оказался в длинном ряду пакгаузов. Пот тек по лицу, сочился из всех пор тела, он бешено жал на педали, рассекая густой, пахучий влажный воздух. Он отдалился от реки и на каком-то путепроводе попытался осмотреться. Пустыня промышленного порта с горами контейнеров и железа казалась безбрежной. Он спустился в пригородный поселок, где среди ветхих домов сидели черные люди. К реке? Ему показали разные направления, он повернул налево, направо, все время чувствуя близость воды. Слышал гудки пароходов, но широкая Миссисипи все еще была далеко. На каком-то перекрестке, сжимая зубы среди выхлопных газов огромных грузовиков, он сдался. Никакой травы у воды, никаких ив не будет. Приближался вечер, грузовики, рыча, извергали ему в лицо облака горячего, вонючего воздуха. Словно в насмешку, раз он не поверил книге Даймонда и ее велосипедным маршрутам. Вернувшись к гигантским пакгаузам, он снова оказался в бесконечном лабиринте, среди куч металлолома и демонтированных контейнеров. Он устал, хотел пить, ощущал себя потерянным посреди чудовищного индустриального пейзажа. В душе копилась злость на Даймонда, на самого себя, на весь двадцатый век, перекрывший ему доступ к реке. На велосипед, довезший его сюда. Он бросил его на кучу ржавого железа. Сел на пустой ящик и в поисках выхода из лабиринта углубился в карту велосипедных маршрутов.

Когда он начал вытаскивать велосипед из груды железа, то услышал змеиное шипение. Шипение и шорох. Заднее колесо, злобно шипя, медленно, но верно, испускало дух. Но он все равно сел на велосипед и погнал. Только оказавшись на пригородной улице, заметил, что едет на ободе. Знаменитый велосипед, благодаря которому была написана знаменитая книга «По Новому Орлеану на велосипеде», был продырявлен, и с этим уже ничего нельзя было поделать.

Он тащил велосипед как искалеченную клячу по задворкам пакгаузов, пустынным улицам и пригороду, где жили чернокожие, и ему приходилось терпеть насмешки, отпускаемые с порогов домов. И кучу визгливых черных сорванцов, бегущих за такой скорбной процессией.

Домой, совершенно разбитый, он притащился часам к одиннадцати. Втащил велосипед в холл и когда он зажег свет, его затрясло.

Перед дверью Гамбо стояли двое мужчин. Один прижал палец к губам, другой нервно махнул рукой: быстро убирайся!

И он убрался. Кое-как рухнул в постель и сразу заснул. Ночью он вроде бы слышал голоса, два черных мужика явились к нему во сне из темноты. Потом ему снилась глубокая яма, полная ржавеющего железа и шипящих змей.

2

Велосипед был не только знаменитым, но и священным. Благодаря ему была создана книга. О нем Питер и Ирэн любовно беседовали вечерами. Это был старый хромированный велосипед, каких больше не делают. На фотографии автор стоял рядом с ним в теннисках и бабочке. На исключительно удачной фотографии. Велосипед был на титульном листе книги, стоящей на полках книжных магазинов. На рекламном плакате книги-бестселлера была его фотография. Этот велосипед принес писателю удачу. Этот велосипед отправится в Нью-Йорк. Этот велосипед однажды окажется в мемориальной квартире писателя. Велосипед, который Питер трепал по шее как коня. Велосипед, который Ирэн называла «он».

Грегор вспомнил тот воскресный день в парке. Питер подарил ему книгу, с автографом. Друзья аплодировали. Все фотографировались с велосипедом.

Утром он с ужасом обнаружил, что шина не только спущена, но и порвана. И обод слегка погнут, потому что какое-то время он ехал только на нем. Он пытался понять, получилось ли это преднамеренно, как говорится, по злому умыслу, или по неосторожности, при смягчающих обстоятельствах, как квалифицируют юристы. По всей видимости, ночью на велосипед с разбега всем своим весом налетел пьяный Гамбо. Или его помяли те двое, что ночью стояли у двери. Велосипедная цепь волочилась по полу.

3

В любом случае все было хуже, чем он ожидал. При виде изуродованного колеса Ирэн побледнела, как будто перед ней бесценный жеребец, у которого сломана нога. Он хотел сказать, что сделает все, чтобы вернуть велосипед в прежнее состояние. Хотел сказать, что найдет мастера. Сказать, что он, в конце концов, сам умеет чинить велосипеды. Он не полный идиот по части техники, хотя, конечно, и не гений. В детстве умел натянуть слетевшую цепь. Отец его хвалил.

Ничего сказать не получилось. Вид искалеченного существа был ужасен. Легкий румянец окрасил ее бледные щеки.

Ах, надо все же заметить, что дело было не только в продырявленной душе велосипеда, хотя, конечно, и в ней тоже. Дело было в том, что продырявлено было все.

А кроме всего прочего еще и это:

«А сосед позвонил Питеру и сказал, что кто-то каждый вечер стоит под моим балконом».

И это:

«А вверху этого идиотского стишка, который ты бросил на веранду, было написано: „Анне“. Ты, что, был пьян?»

И это:

«А разве у тебя нет больше никакого чертового дела в университете, кроме как списывать стишки и стоять под балконом?»

«И крушить велосипеды».

Это было немыслимо. Ее душа шипела. Как велосипедная шина. Это была не злость, а что-то совершенно непонятное. И абсолютно несусветное. Это был какой-то другой человек. Шипящая, выпускающая воздух велосипедная камера.

«На самом деле мне есть, чем заняться», – сказал он.

«Ну, так займись», – сказала она.

Румянец на ее щеках, румянец, как после короткой пробежки, сменился бледностью. Бледность души, из которой выпустили воздух.

Итак, это был конец. Он не хотел ни о чем думать. Все концы банальны. Этот был простым, конец должен быть банальным и простым. Мое несчастье в том, сказал он, что я люблю двух женщин.

Это не несчастье, заметил Мартин, а широта души. Только один вопрос, как он не путал их имена? И которую из двух любил, когда происходило это? – Обеих, – констатировал Мартин, когда вечером за бурбоном они пытались разгадать эту загадку, обеих, это же, как известно, возможно. – И, кроме того, – добавил Мартин, – если у тебя их две, то в конце, по крайней мере, одна останется. В этом есть определенное преимущество. Потому что, если она у тебя только одна…

Всю ночь он лежал на кровати и смотрел на крутящийся над головой вентилятор. Воздух становился все горячее и влажнее. Это мешало думать. Невозможно было ничего понять. Голова была тяжелой, как будто это была голова Гамбо. Ему казалось, что на подушке лежит большая, уставшая, скучающая голова Обломова. Потом она медленно превратилась в голову большого ленивого пса, которому жарко и все безразлично. Из какого-то бара доносилась медленная негритянская мелодия. Какие-то слова о бобах и рисе.

Глава двадцатая
БОБЫ С РИСОМ ИЛИ ЗАВТРАК С ДЖАЗОМ

1

В какой-то момент он почувствовал за своей спиной чье-то тело. Он сидел на барном стуле и почувствовал, что кто-то за ним стоит. Но подумал, если вообще этой ночью мог соображать, что это за ним стоит один из тех завсегдатаев «Ригби», которые, если не отсиживаются в своих берлогах, то привыкли стоять или сидеть, где им вздумается, не отдавая себе отчета, почему они выбрали именно это место. Тебя спрашивают, сказала Дебби и многозначительно подмигнула.

Она была здесь впервые. Раньше это бы его удивило, она никогда не приходила в этот бар, в такой бар. Откуда многие, должно быть, попадали сразу пред светлые очи ее седовласого мыслителя. Того, к кому она села на переднее пассажирское сиденье с пакетом в руках. С пакетом, полным чего?

«Я пришла попрощаться», – сказала она.

«Уезжаешь?»

«Уезжаю».

Он заказал обоим выпить, она села рядом, Мартин привел в порядок место, Дебби и Лиана обменялись долгим, глубокомысленным, понимающим женским взглядом.

«Значит, уезжаешь?»

«Да».

Мартин почесывал пса за ушами. Пьяный черный Иисус встрепенулся, поднял рябое лицо и сделал глоток из бутылки. Дебби откинулась назад и забарабанила пальцами. Лиана навострила уши. В соседней комнате за покерным столом зашумели и тут же затихли. Краем глаза он видел ее левый глаз юриста, пристально смотревший на бокал перед собой. Глаз понимал, где он находится. Но она была спокойна. Она хотела это сделать – попрощаться. Что его тоже не удивило. В конце концов, она придерживается либеральных взглядов. А ее жених как-никак творческая личность. Когда-то подарил ему свою книгу. А вслед за книгой он, Грегор, забрал и ее. И их общий велосипед.

«Завтра утром уезжаю».

«Летишь?»

«Да».

«А велосипед?»

Она молчала. Бутылка выпала у Иисуса из рук. Пес Мартина гавкнул.

«Велосипед поехал поездом».

Пальцами она достала из бокала лед и начала грызть.

«Смотри, – сказал он. – Вот пес, о котором я тебе рассказывал».

Бросил псу кубик льда, тот цапнул его и захрумкал. «Это пес Мартина. А это рядом со мной Мартин».

Мартин что-то приветственно проворчал, Ирэн спросила, можно ли ей тоже бросить псу лед. Мартин кивнул. Пес захрумкал. Все ждали, когда она засмеется. Она засмеялась. Все тоже смеялись.

«Всего через месяц, – сказал Грегор, – я тоже буду в Нью-Йорке, всего-то через месяц».

«По дороге домой, – добавил он, – пробуду там недолго».

И произнес: «Могу тебе позвонить».

Опустошил свой бокал. Она попросила воды. Дебби решительно поставила перед ней стакан с водой.

«Я не хочу, чтобы ты мне звонил».

«Не хочешь?»

«Нет».

Это была категоричность юриста. Она не вязалась с этим местом. Здесь категоричные фразы звучат не слишком хорошо. Здесь категоричные фразы вызывают смех и разного рода комментарии.

«Хорошо, – сказал он, – я не буду звонить».

2

Пожалуй, с самого начала все развивалось в этом направлении, подумал он, с самого начала, хотя это было давно, и то, что она была ему, как говорят, не совсем верна, – чистое совпадение, она оставалась одна во время своей стажировки в суде, ставшей стажировкой в жизни… стажировкой чего?.. жизни с писателем-велосипедистом в Нью-Йорке, она оставалась одна, когда они вдруг по-настоящему сблизились, ее раздирали противоречия… из-за величайшего противоречия, primae noctis, которое каждый из них двоих понимал по-своему, сначала, как нечто происходящее по ее желанию, в какой-то момент, наоборот, – против ее воли, из-за неожиданного импульса, спровоцированного лежащей на столе книгой Питера, лежащим на столе письмом Анны, чувством приличия, принципами седовласого судьи, насилием, потенциальным троехкратным насилием за ночь… так что ей все время казалось, что тут что-то происходит против ее воли, почему у нас каждый знает, куда он хочет, давай, давай… из этого потом рождается напряжение, короткие встречи, нетерпение, которое невозможно, невозможно побороть… для него – внезапное вторжение меланхолического вещества, spleen, селезенка, из души в тело, из тела в душу, внезапное расстройство всего, о чем знает компьютер Блауманна со сведениями о меланхолическом веществе … детали здесь не важны, а все вместе… это… все вместе это просто сбалансированный чеснок, хотя тот биолог ей хорошо объяснил, что тогда эта субстанция больше не является тем, чем была… чеснок жжется, пахнет, ударяет в нос, живет своей жизнью, ради бога, не надо его переделывать. Оставьте несчастный чеснок в покое. Марди Гра показал себя с плохой стороны. С хорошей и плохой одновременно. А моллюски? А устрицы? А сбежать до полудня с работы? А эта поездка в бухту, когда стрелка закрутилась и мир пошатнулся. И где это всё? Где всё это сейчас?

Бессвязные, хмельные мысли. Медленная и тягучая негритянская мелодия, звучавшая накануне всю ночь напролет. Обо всем этом и не только он должен был ей сказать. Может быть, сказать так: несмотря ни на что, нам было хорошо. И пусть я тебя больше никогда не увижу и не услышу. Пусть ты никогда больше не поднимешь голову, как сейчас. Когда ты серьезна, ты напрягаешь подбородок. Но вместо слов, которые должны были быть сказаны сейчас, из темных глубин поднялось нечто, что сопротивлялось категоричному голосу, непререкаемому тону.

3

«Хорошо, – сказал он, – я не буду звонить».

Секунду помолчал.

«Как я вообще могу осмелиться тебе позвонить? Как покажусь на глаза Питеру, другу, который подарил мне свою книгу? А я продырявил ему велосипед… И невесту».

Она не шевельнулась. Только пальцы, сжимавшие стакан, заиграли по его стеклянной поверхности. Встала, не поднимая взгляда. Ее голубые глаза за контактными линзами были пусты. Но пальцы, все еще остававшиеся на барной стойке, подрагивали.

Лиана бросила на Дебби долгий многозначительный взгляд, Дебби еле заметно кивнула. Пес Мартина улегся в дверях. Иисус поднял бутылку, из которой что-то все еще медленно вытекало.

4

Он догнал ее у витрины, в которой мерцал гигантский телевизионный экран.

«Больше ни слова», – сказала она.

«Прости», – ответил он.

«Все это так жалко, – произнесла она, – так обидно, что становится плохо».

«Прости, – сказал он, – это из-за селезенки. Дефект органа».

«Отвали», – отрезала она.

Он отвалил. За ее головой мерцал телевизионный экран. Американка в мыльной опере: средних лет, хорошо одета, красиво причесана. Она говорит, он прохаживается перед камином с бокалом в руке.

«И вот еще что, – сказала Ирэн. – Только одно».

Женщина с прической за ее спиной тоже что-то говорила. Звука слышно не было.

«Я пришла, чтобы кое-что тебе сказать. И я сделаю это. Только потому, что мы больше не увидимся, не услышим друг друга. Никогда. Окончательно и бесповоротно».

Изображение в витрине увеличилось, камера приблизилась к женскому лицу. Глаза ее блестели, возможно, от слез. Грегор знал, что за этим последует. Сколько раз мы уже видели эту знаменитую сцену современного лицедейства. Она тихо, спокойно произнесет: я беременна. Медленно, робко улыбнется. В словенском или венгерском фильме она бы разразилась плачем и нетвердыми шагами пошла бы по улице под дождем. В американском она будет улыбаться. Она улыбнулась.

«Я выхожу замуж, – сказала Ирэн. – Теперь все равно».

У мужчины на экране, за минуту до этого сердито ходившего туда-сюда, дрогнули уголки губ. Камера замерла на его лице. В словенском фильме он бы нервно сжал ладони. Мужчина с блестящим лаком на безукоризненно причесанных волосах засмеялся, потом начал хохотать, подхватил ее на руки, это был сильный мужчина, и закружился с ней перед камином. Камера погрузилась в камин, в жизнерадостно горящий огонь. Замелькала реклама.

«Все равно, – сказала Ирэн, – теперь я могу тебе сказать. Я выхожу замуж из-за тебя».

Он почувствовал, как дрогнули уголки его губ. Она бросила на него быстрый взгляд: дошло ли до него?

«Как это…», – начал он.

«Молчи, – сказала она. – Этой весной я влюбилась. Впервые в жизни. Я выхожу замуж за Питера сейчас, потому что я была влюблена в тебя».

«До сих пор я думал, – осторожно заметил он, – что в таких случаях женщины разводятся».

«Со мной не должно было такого случиться», – тихо сказала она, и ее руки, произвольно тянувшиеся к волосам, снова дрожали. – «Это было против моей воли… и потом… ты, конечно, уедешь, и все это не будет иметь никакого значения».

О, Градник! О, Грегор! Теперь ты понимаешь?

«Я хочу сказать, что это может снова повториться в любой момент, если я не остановлюсь. Сейчас. Немедленно. Бесповоротно».

Она не фразы сейчас произносила, она выносила приговор.

«И это единственный способ. Однозначно».

Приговор. Точка. Без суда высшей инстанции. Без кассации.

«Это очень необычно, если я вообще хоть что-то понял, – осторожно сказал он, в то время как по его лицу скользили экранные блики, – если ты выходишь за другого, но делаешь это ради меня, хотя, наверное, и ради себя тоже, тогда могу ли я на прощание пригласить тебя в „Лафитт“. Там поет Леди Лили. С сильным славянским акцентом».

Это было можно. Именно так она и представляла себе прощание. Печально. Хотя обычно расставания бывают такими, как то, что сейчас закончилось в «Ригби». С внезапным уходом, догонялками на улице и громким смехом Лианы, продолжающим звучать в ушах.

5

Там не было ни телевизора, ни армрестлинга, ни мыльной оперы. Бар опустел, снова был поздний воскресный вечер, туристы разошлись, тараканы спали, Леди Лили пела, и снова были рядом та единственная поездка к бухте Баратария, и одинокие птицы, кружащие над болотом, и голос в пустом зале, время воспоминаний, время тишины.

Внезапно его затрясло. За стойкой сидела Луиза Димитровна Кордачова. Сцена была настолько знакома, знакома во всех деталях, что он подумал, вдруг это алкогольный бред. Маленькая официантка, по веснушкам которой текли слезы, опять сидела там и что-то рассказывала официанту.

Увидев, что он ее заметил, она заволновалась. Начала подавать ему какие-то знаки, что-то хотела ему сообщить. Но он не мог подняться, не мог выслушивать ее сетования, сейчас здесь разворачивался один из судьбоносных эпизодов его жизни. Происходящий с ним и с Ирэн. Он был пьян, и ему было по барабану, что там происходит с этой девушкой, которую добрый ангел все время бросает.

Ирэн сказала, что в «Сторивилле» играет «Грязная дюжина». Она захотела еще раз послушать их, портовых музыкантов. Когда они вдвоем проходили мимо барной стойки к выходу, Луиза низким, чужим, старушечьим голосом сказала:

«Происходят ужасные вещи».

И он похолодел от этого неестественного голоса, не от слова «ужасный», а от страха и ужаса, которые были в этом изменившемся голосе. Таким голосом говорят не о парне, оказавшимся подлецом, не о провале фирмы Perlainpainpain, таким голосом угрожают. На мгновение перед глазами возникли те двое мужчин, что топтались под дверью Гамбо, и нехорошее предчувствие подсказало ему, что это ужасное связано с ними. Но думать об этом он не мог, просто не мог. Не мог все держать под контролем. Мыльную оперу и вдобавок криминальный детектив. Так не пойдет. Это не его дело. Его дело Ирэн, курс на «Сторивилль». «Грязная дюжина». Он вырубил ее голос, вырубил предчувствие. Они двинулись в «Сторивилль». На улице взялись за руки. Жаркий майский воздух подрагивал.

6

В «Сторивилле» дело шло к закрытию. Народ с террасы перемещался в зал, в зал и на выход. Дюжина музыкантов играла на духовых свою последнюю мелодию. В почти пустом зале она звучала особенно пронзительно, как клинок, вонзавшийся в страдающую душу.

Было три часа, и Ирэн сказала, что надо позавтракать. Это называется, уточнила она, если ты еще не знаешь: jazz breakfast. Я буду бобы с рисом. У них всегда есть. Они кладут туда много чеснока. В Нью-Йорке сама буду их готовить.

Его не интересовало, что она будет готовить сама, его интересовало, сочетается ли это блюдо с виски. Сочетается, со всем сочетается. Прежде чем я сяду в самолет, сказала она, я еще хочу утром выпить кофе на Французском рынке, горячий, с горячим молоком. В эту последнюю ночь она хотела всего, абсолютно всего, до донышка.

Музыканты «Грязной дюжины» убирали инструменты. Чернокожий из зала подсел к пианино, и его пальцы заплясали по клавишам. Большой зал отозвался гулким эхом.

Она подозвала официанта и потребовала два стакана воды. Из-под крана. В Новом Орлеане никто не пьет водопроводную воду. Вода из-под крана – это вода из Миссисипи. Да, это то, что она хочет.

Точно из-под крана?

«Нет проблем, – сказал чернокожий, – можешь помыть ею ноги, детка». – И улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами.

«Говорят, – произнесла она, – что тот, кто выпьет воду из реки, обязательно сюда вернется. В других местах бросают монеты в фонтаны, здесь пьют воду из Миссисипи». Эту, буро-коричневую, которая, случалось, приносила желтую лихорадку.

Она задорно подняла стакан к свету.

И сказала: Вот вода из Миссисипи.

И оба выпили до дна.

Плечи у нее затряслись, и она вдруг заплакала. Глазам больно, – сказала она, – я потеряла контактную линзу. Они вдвоем начали искать, и она подцепила линзу с грязной скатерти кончиком пальца.

Я пьяна, – сказала она. – Боже, как я пьяна.

Они ели рис с соусом из черных бобов. Пахло чесноком, духами, виски, ранним утренним часом.

Как насчет ранних утренних часов, которые, кажется, существуют специально для писателей?

Чернокожий за пианино поднес ко рту микрофон.

Вон там, – начал он, – и его голос гулко разнесся по залу, – во втором ряду двое, они едят бобы и рис. Это для них.

И он заиграл и запел удивительный блюз, который Грегор никогда больше не слышал:

 
I love you once,
I love you twice,
I love you next to beans and rice.
 

7

Они не пошли пить кофе. Они не пошли к нему. Они пошли к ней, в ее квартиру. Первый раз. И последний раз. Они курили на балконе, прислонившись к парапету, смотрели на улицу. Вдалеке над набережной уже светало. Какие-то ранние птицы будили утро своими трелями. На углу кто-то струей из шланга мыл улицу, так что тротуар переливался в лучах бледного рассвета. Потом они шагнули в пустую, совершенно пустую квартиру. Легли в гостиной на пол возле собранных чемоданов и свертков.

Там они дождались утра и такси, которое долго сигналило снизу.