Текст книги "Насмешливое вожделение"
Автор книги: Драго Янчар
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Глава четырнадцатая
БУКВА «Ž»
1
«Что это за буква?»
«Ž [ж], – сказал он, – это буква Ž».
Она сидела за столом и с подчеркнутым интересом рассматривала пишущую машинку. Ударила по клавише с буквой «Ž», как будто ждала какого-то особого звука, особой тональности, которой никогда не слышала, чего-то неконкретного. Потом выбрала букву «Č» [ч].
«Č, – сказал он, – Грегорич».
Она повторила: «Грегорич».
И нажала на букву «Č» мизинцем левой руки. Буква «Č» чавкнула в плотном воздухе. Оба были слегка окосевшими. – Почему мы говорим – окосевшие, а? – подумал он. – Почему бы не сказать – пьяные. Впрочем, и пьяные тоже говорим. Но окосевшие говорим, когда нажремся. Нажравшиеся и окосевшие. Мы же особенные, – подумал он с удовлетворением, совсем как Драго, хозяин ресторана, у нас есть буква «Č», у нас есть слова tolmun – омут и obronek – склон, опушка, которых больше нет ни у кого, и мы говорим: мы с тобой окосевшие. – Это он сказал вслух по-словенски. Она повторила. Здесь было пространство именно для таких слов: tolmun – снова произнес он. И она повторила. Сюда невозможно было переместить мелодию джазовой фуги. Тот кларнет обращался к необозримому затерянному пространству, к машине на пустом шоссе, к птицам над болотистыми рукавами великой реки. Или к пустому в три часа утра залу, когда кто-то вдруг ударяет по клавише рояля, или громко заговаривает, или начинает петь. А здесь место для буквы «Č», для омута, в который можно чебурахнуться. Маленькая комната была переполнена чувственностью, прикосновениями тел друг к другу, дыханиями друг друга.
«А почему у нее крючочек сверху?»
«Потому что это буква Č».
«Только поэтому?»
«Только поэтому».
На полке лежала велосипедная книга Питера. На суперобложке была его фотография. Возле знаменитого велосипеда, в темном костюме и с бабочкой на шее. Это, по мнению всех, было суперпровокационно. Градник так и не понял, почему это было провокационно. Он накрыл книгу газетой. Пошел на кухню и откупорил бутылку вина. Грегор Замза прогуливался по столу, а потом медленно удалился в свою норку. Когда он вернулся, Ирэн все еще занималась буквами с крючочками.
«Как будет называться книга, которую ты пишешь?»
«Не знаю, ничего не пишу».
«Писатель пишет всегда. Даже когда ест устриц».
Это правда. Уж она-то знает, не может не знать. Она живет с писателем, его пишущая машинка в нескольких улицах отсюда, вот его книга, прикрытая газетой «Пикаюн».
Она потрещала пальцами, прямо как пианистка перед концертом, наклонилась над машинкой, немного подумала, потом подняла голову – подбородок! – закрыла глаза и с профессиональной скоростью отпечатала:
Сейчас самое время написать великий американский роман. Первое предложение: ČČČČČČ. Сейчас самое время всем хорошим мужчинам и женщинам пришли на помощь своим ŽŽŽŽŽŽŽ. И, кроме того, своим: ŠŠŠŠŠŠŠ.
Это тайное послание он обнаружил на следующее утро в своей пишущей машинке. Положил его в папку. Когда-нибудь ему найдется место в литературном музее одной далекой страны.
И, кроме того…
2
Они не сверлили, не спрашивали, во взгляде этих светлых, почти серых глаз было смущение, оно не проходило, оно в них оставалось, в этом взгляде продолжало жить тяжкое бремя замешательства. Во взгляде застыл вопрос, что происходит на самом деле, и происходит ли вообще. В школе креативного письма сказали бы – затуманенный взгляд, влажный взгляд, Фред Б. его бы объяснил. В этом взгляде мягкий свинец, свинец любовной усталости и одновременно все более сильных ударов сердца. Приток крови, вырабатываемой селезенкой. Эти дрожащие, влажные руки, обязательно влажные ладони, этот внезапно появившийся румянец на щеках. Это жар, внезапно настигающий теплым мартовским вечером, несмотря на крылья большой птицы-вентилятора на потолке, это высвобождение грубой человеческой страсти, которую воспламеняет скрещение пристальных взглядов. Плоть расширяется и размягчается благодаря триггерной силе этого взгляда и внутренних спусковых крючков где-то там, над желудком, у селезенки, у точки сплина. Это касание тел еще до того, как они реально соприкоснулись, потом липкое прикосновение влажных рук, вязкой теплой влаги, подступающей к сухим губам, к увлажненным губам. Эта то самое меланхолическое вещество, которое витает в пространстве и в телах, как невидимая органическая субстанция. Именно его меланхолические испарения вызывают одновременно слабость и напряженность. И спазмы в желудке, судорожные сокращения в груди и сразу же – релаксацию. И сердце, его мягкая эмоциональная плазма, и в то же время его биение, удары барабанов в ночи, удары по натянутой коже сердца-барабана.
Это происходит, когда он и она стоят друг напротив друга, лежат рядом, ни на мгновение не отрывая друг от друга застывшего взгляда. Это именно то состояние, когда меланхолическое вещество, распространяясь из селезенки, захватывает пространство души и тела. Когда при первом прикосновении, при первом контакте, сердце, а за ним и тело начинают трепетать и не перестают даже после того, как влажные ладони влажной южной ночью принимаются скользить по коже, по всему потному телу, губы прилипают к шее, когда руки быстрыми, осторожными движениями отодвигают тонкую ткань.
Ее смущенный взгляд, блуждающий по незнакомой территории его глаз, вдруг становится потерянным, испуганным, в нем отражается ужас, она увидела там, в его глазах, нечто угрожающее и отвела, оторвала свой только что полностью подчиненный ему взгляд. И со словами: Что это, что это ты делаешь, – отстранилась. Его жадные руки не могут остановиться, тянутся за ней, но так только хуже, руки сложены словно бы в мольбе. – Я боюсь, – говорит она. – Сейчас, – настаивает он, – сейчас. Ты должна. Должна. – Я тебя боюсь, – говорит она, – я боюсь того, как ты на меня смотришь. Как ты на меня смотришь? – Ты должна, – продолжает он, – теперь мы оба должны. – Это насилие, – возражает она. – Какое же это насилие, совсем не насилие. Совсем нет, – говорит он, – мы слишком далеко зашли, – слыша свое сопение, он пытается дышать ровно, сопение раздается прямо у нее над ухом, – мы не должны отступать, – повторяет он. – Что это, – говорит она. – Что это значит, в конце концов? И пытается встать, но он тянет ее назад. Вглядывается в ее лицо, их взгляды снова соединяются, он чувствует, что снова располагает ее к себе, страх пока не исчез, но он уступает место прежнему смущению. Зрачки еще бегают в поисках выхода, но тела уже вместе, неудержимо вместе, погружаясь в безудержность, в аморфную субстанцию.
3
Затемнение. Сценаристы на этом месте делают пометку затемнение, это значит, что камера еще несколько мгновений фиксирует кожу, эпидермис, движение тела, фрагментарно фиксирует, задерживается на лице, на устремленных куда-то вдаль глазах. Затемнение. Потеря памяти. Потом он слышит шум в ванной комнате, свет сквозь щель косо падает на постель. Он стремительно встает и распахивает дверь. Ирэн стоит под душем, спутанные мокрые волосы закрывают лицо. Она отбрасывает их назад и смотрит на него. Потом произносит: Я пойду. – Не сейчас. – Сейчас, – говорит она. – Нет, не пойдешь. – Пойду. – Смотрит на него какое-то время и опять поливает себя водой. – Я должна. – Нет, не пойдешь. – Который час? – Неважно, иди сюда. Потом она возвращается, прохладное, чистое тело, мокрые волосы.
«Что ты натворил? – вопрос повисает в воздухе. – Что ты со мной сделал?»
«Мы натворили. Мы вдвоем».
Все остальное – сплошная буква «Ž», не выразить словами.
4
«Ž», – сказал он, – желание.
Она, ломая язык, повторила: жже-ла-ние.
Желание. Вожделение.
Экзотические словенские слова обладали удивительным воздействием. Они заклинали. Зачаровывали. Вож – де…
Отдеру, – сказал он, отыскав в памяти это грубое выражение. – Как же я тебя отдеру. В койке. Уж постараюсь.
Что ты сказал?
Подействовало. Бесстыдство. В этой комнате вдруг стало опасно. Неотвратимо.
5
Проницательный взгляд может проникнуть в человеческую душу через тысячи незаметных лазеек. Она сопротивлялась. Она, и правда, была чем-то напугана. В этом primae noctis, праве первой ночи, были элементы насилия. Принуждения и покорности. Внезапно мир стал запутаннее. Суд должен принять решение. Было изнасилование или нет. Однако часто бывает, что правда обнаруживается где-то посередине. Само существование такой возможности вызвало у юриста-стажера Ирэн Андерсон гневный румянец на щеках. Сколько раз они с седовласым судьей безнадежно переглядывались, когда становилось ясно, что очевидного насильника нельзя признать виновным. Адвокаты безошибочно определяли все слабые места. Намек, молчаливое согласие – из незначительных оговорок запинающейся в показаниях женщины они сумели выстроить целую систему. Запинающиеся показания. И отчаявшиеся жертвы, которых с трудом приводили в суд, где на очных ставках им приходилось испытывать новые унижения, часто тщетно доказывали, что они не это имели в виду, они имели в виду именно то, что было сказано… выпить кофе в доме, покататься ночью на машине. В конечном итоге, заметила однажды Ирэн, позиция агрессивного адвоката – во всех женщинах этого города подозревать дух новоорлеанской рабыни, которая вызывает потенцию хозяина на себя. Эти люди уверены, – воскликнула она, – единственное, чего женщина хочет в этой жизни, так это пережить прекрасное, безболезненное изнасилование. Как писали в одной левой газете, «мужские шовинистические свиньи убеждены, что женщина при изнасиловании все равно получает некоторое удовольствие», это настолько распространенное мнение, что на него не стоит тратить слов.
Критерий, выдвинутый ее дорогим судьей, был предельно ясен, этот вопрос он задавал женщине всегда: произошло ли все против ее воли? И не с кем-то другим, а именно с Ирэн Андерсон случилось это: она не могла понять, произошло ли все с ее согласия или против ее воли? Разве она не задумалась на мгновение: что же я делаю? Разве она не вспомнила о книге Питера, которую Грегор неловко накрыл газетой? Подумай она об этом и скажи нет, даже если бы это касалось только книги Питера, лежащей на столе, тогда бы это было против ее воли. Задуматься о дальнейшем она не осмелилась. Впереди начинались потемки. Рядом с ней лежал мужчина, бог знает откуда приехавший и, в сущности, ей незнакомый. Что-то такое было в его глазах, опасное, неистовое. С кем он общался там, далеко? Может, даже в тюрьме сидел, в восточных странах люди часто попадают в тюрьму. Разве здесь он не водится с такими субъектами, которые на все способны? Разве он не из тех, кто каждый день предстает перед судом, у таких все – поза, слова, взгляд – демонстрирует неистовую внутреннюю злобу и склонность к насилию? Вдруг она подумала, что он ее ударит, его глаза говорили, что он может. Она что-то произнесла, имя его произнесла, реально, по-настоящему, хотя эта ночь была за гранью реальности. Но начинать сопротивляться, если бы она хотела сопротивляться, ей следовало задолго до этого, много раньше. Она ведь знала, что сам его приход за велосипедом в тот вечер, когда Питер уехал, был слишком дерзким, непозволительным поступком. Это носилось в воздухе, хотя и не было произнесено. И, наконец, потом она, как любая из этих растерянных женщин, рассказывающих на суде, что они понятия не имели, помыслить не могли, чем это все может закончиться, как любая из них, – иначе и быть не может, – пошла к нему, в его квартиру. Но что же случилось потом? Почему после того, как в ней все взбунтовалось из-за лежащей на столе книги Питера с его фотографией на обложке, после душа она вернулась к нему в постель по простому его требованию? Какому судье в мире она смогла бы доказать, что насильник с помощью простой команды второй раз уложил ее в постель, и что до полудня она отдалась ему еще и в третий раз. Что она опоздала на работу, что бродила вокруг в замешательстве. Разве когда-нибудь во время судебных разбирательств она поинтересовалась, как женщина на самом деле чувствует себя в подобной ситуации? Что она хотела выяснить? Почему это случилось? Что это, в конце концов, такое было? Она ведь любит Питера. Питер сейчас в Нью-Йорке. Она поедет к нему. Ирэн Андерсон была в полном замешательстве. Она чувствовала себя униженной, глупой, не способной к выбранной профессии и к жизни с такой творческой личностью, как Питер Даймонд.
Поэтому, когда следующим вечером он нещадно названивал, она не взяла трубку. Она ни с кем не хотела разговаривать. Ни с Питером, ни с этим человеком, который, то бродит по окрестностям с профессором Блауманном, то с каким-то психом, соседом по дому, то сидит в сомнительной компании. Ни с кем.
Все это Грегор Градник прокручивал в голове, пока безрезультатно набирал ее номер. Из дома, из уличного автомата. Из бара «Ригби», где торчал следующей ночью с Мартином, бросая монеты в музыкальный автомат и кубики льда его псу. О чем она все-таки думала, он так никогда и не узнал. То, что происходило в ее душе, выразить словами было невозможно.
Он сидел рядом с широко открытой дверью, откуда было видно окно на другой стороне улицы. Рыхлый мужчина с татуировкой на плече обнимал светловолосую женщину. Ее локти упирались в его торс, а голову она откидывала назад, так что спутанные волосы ходили ходуном. Потом Стелла положила голову ему на плечо, убрала локти и несколько раз стукнула его кулаком по спине. Ковальский разевал рот от смеха, правда, как он смеется, слышно не было. Все зубы у него еще были целы, но он слегка располнел и волосы поредели.
Глава пятнадцатая
СОВЕРШЕННО ОСОБЕННЫЙ ПОРОШОК
1
О том, что Гамбо в своей норе еще жив, он мог судить по тому, что оставленное под дверью молоко исчезало. Его почтовый ящик распух от рекламных буклетов и справочников в яркой упаковке. Очевидно, после провала Школы креативного смеха он работал над новым бизнес-проектом.
Только смеха Луизы что-то не было слышно. Однажды утром он увидел, как она выносила из квартиры пакет, полный пустых бутылок. Она была заплакана, глаза опять печальные, тушь растеклась и размазалась по щекам. Грустно ему улыбнулась.
Курс креативного письма приближался к завершению. Молодые писатели обрели уверенность в себе. Экспертиза восклицательных знаков их больше не интересовала. Фред Блауманн знал этот этап: теперь их нужно отпустить. Дать им высказаться. Они безжалостно кромсали свои тексты. Души, облеченные в слова, изливались с кончиков перьев. Стилистические обороты, анализ, чистый лист бумаги как вызов, его надо заполнить словами. Дать прочитать другим. Если потребуется, проговорить о написанном всю ночь. Грегор Градник смотрел на них, слушал. На какое-то мгновение его сердце кольнула зависть, мелькнуло воспоминание. На миг – о том времени, когда он и сам был таким. Теперь он больше не такой. Теперь он сидел в библиотеке и безвольно переворачивал страницы. Переписывал какие-то стихи, которые трубадуры некогда чеканили под балконами:
Переписал, положил в конверт и вместе с безвкусной «валентинкой» метнул на испанский балкон. Туда, где держал свою историческую речь и блевал профессор Попеску. Грегор, случалось, подворовывал что-нибудь у современных поэтов… о ночных мерзостях… давай пойдем, ты и я… по полупустым улицам, засыпанным опилками…
Около девяти утра, наконец, раздался звонок.
«Спасибо за утренний привет».
«Он был ночным».
«Это ты тоже списал?!»
«Как всегда».
«Все равно, спасибо. Я оценила».
«Явно недостаточно».
«Я ужасно занята. Извини».
Она была очень занята. Она взяла паузу. Близился Нью-Йорк, встреча с Питером была все ближе. Седовласый судья хотел, чтобы она все время была рядом.
2
Теперь, когда не нужно было больше готовиться, когда эта креативная штука в университете шла сама по себе: душа – перо – слово, он целые утра проводил на берегу, наблюдая за пароходами с туристами и за тяжелыми танкерами, которые питали нутро откормленного континента.
Что-то меня беспокоит, – написал он Анне, – что-то происходит вокруг. Может быть, это связано с тобой, хотел он добавить, с полным отсутствием твоего голоса, волос, тела. Мне кажется, я принимаю за твой голос какой-то другой голос. После этих месяцев все стало иллюзорным. Он хотел добавить что-то важное о ней, а не о себе. – Не могу писать. Библиотека стала для меня ужасным местом, клеткой. Буквы, как муравьи. Я существую только для того, чтобы пнуть компьютер, обрушить книжную полку, уронить поднос с едой на землю, все в таком же роде. Но это все равно не о ней. Он медленно разорвал открытку, смешал обрывки слов в кучку и бросил в бурую воду.
С неповоротливого речного парохода донеслись трубные звуки, похожие на звуки органа. Паровой орган, кто вообще о таком слышал? Он напоминал один народный инструмент, когда полые стебли тростника связывают вместе – тростянку. Как вы думаете, кто вообще слышал о тростянке? Ну что, Америка? Тростянка. Звуки органа как-то по-шарманочьи плыли над крышами Французского квартала, привлекая утренних уличных бездельников. В «Café du Monde» был установлен телескоп, вокруг которого толпились и галдели посетители. Он никогда не смотрел в него. Пятна на Солнце, извержения вулканической энергии Солнца, пузыри на его поверхности, которые отсюда выглядят как веснушки. Они влияют на приливы и отливы. И на людей тоже. На магнитные поля Земли, магнитные вихри на Северном и Южном полюсах. Вот, Господи, видишь, как человек о себе много воображает, какой он всезнайка, что за вещи его интересуют. Полюса, которые притягивают и отталкивают одновременно. Вот почему стрелка на приборной панели иногда раскачивается. Вот почему магнитная стрелка компаса порой странно содрогается, а потом человек не понимает, что же на самом деле произошло однажды ночью. И что вообще все это значит?
3
«С молоком? Café au lait?»
Гамбо научил ее не только смеяться. Широкой улыбке Школы креативного смеха. Он научил ее и французскому. Луиза снова работает в «Café du Monde». И снова смеется. Иногда, правда, плачет. Иногда из ее комнаты доносятся крики. Смех и слезы у нее чередуются, как солнце и ливни в Новом Орлеане. Белые тапочки, белые носочки чуть выше щиколоток, миниатюрные икры, круглые и слегка красноватые коленные чашечки, бедра, полуприкрытые красной юбкой, пояс из генеральского аксельбанта, маленькие белые груди под белой майкой, тонкие улыбающиеся губы, глаза и веснушки, веснушки Ирэн, веснушки Луизы, видные невооруженным глазом, веснушки по обеим сторонам ее вздернутого носа, как говорят, славянского.
«Ты сегодня не в библиотеке?»
«Нет. Здесь приятнее».
«Черный или с молоком?»
«Черный, черный».
«Библиотеки для тараканов».
«Ага. Для книжных червей».
Луиза не знает, что тараканы в библиотеках не водятся. Там водятся книжные черви.
«Знаешь, как называется книжный червь?»
«Ористид наверняка знает».
«Ористид – конечно. Его называют Periplaneta Americana».
«Американа? По-испански?»
Луиза снова смеется, это забавно, похоже на кукарачу, то есть на таракана, латынь – это испанский, Гамбо – это Ористид, всю ночь он заставлял ее то плакать, то смеяться, слезы – улыбки, тараканы – черви, библиотека – кафе, пятна на Солнце – веснушки на коже. Звучит паровой орган, «Натчез» хрипит и медленно отчаливает. В середине реки большое колесо начинает вращаться быстрее, пароход медленно разворачивается, встает носом по течению и устремляется вниз.
4
Ночью орали кошки.
В полусне он услышал звуки, в первый момент напоминающие детское хныканье. Музыка из бара напротив смолкла, в тишине на улице что-то всхлипывало и стонало. Негромкие всхлипы усилились и перешли в долгие, истошные рулады. Он подошел к окну и выключил шумящую коробку кондиционера. Она спокойно сидела на крыше автомобиля, а он ходил по тротуару туда-сюда. Потом запрыгнул на капот и через мгновение по-кошачьи мягко опустился рядом с ней. Мгновение тишины во время этого маневра, дальше опять вопли. Дикий ночной кадрёж. Муки вожделения посредине Vieux Carré, родины вожделений. Кто-то открыл окно и хриплым голосом гаркнул на котов. Они даже не шевельнулись. Полуночный вигилянт потерял терпение и запустил в них молочной бутылкой, которая разбилась, а молоко разлилось. И только тут черный обольститель и его соблазнительная подружка спрыгнули с машины и бок о бок устремились в ночь.
Он зажег на кухне свет и краем глаза увидел Грегора Замзу. Его плоское туловище быстро удалялось, на секунду он замер и юркнул в узкую щель под буфетом. Сырость незаметно заполняла пространство. Конечности тяжелели, черный деготь в крови густел. Он снова включил кондиционер. Из коридора раздался грохот, потом кто-то постучал.
И раздалось: «Гамбо, йа-йа!»
Он открыл дверь.
«Слышал котов?» – спросил Гамбо. Он был в пижамных штанах, на лбу блестели капли пота. Выглядел усталым, невыспавшимся. Веки опухли от бессонницы. Но его глаза! Его глаза горели лихорадочным воодушевлением. И, не дождавшись ответа, Гамбо, сияя, воскликнул:
«Это фантастика! Они спариваются».
Грегор должен с ним пойти. Прямо сейчас. В маленькой гостиной Гамбо чем-то воняло. Но не из-за небрежности или лени. И не алкоголем.
«Отправил Луизу к подруге, – по ходу объяснил он. – Когда я творю, меня ничто не должно отвлекать».
Воняло какой-то химией. Было адски жарко. В комнате было полно пузырьков, колб, дистилляционных емкостей. На кухне что-то клокотало и испарялось, следы разных жидкостей вели в ванную. Алхимия. Настоящий Theatrum Chemicum.
5
Инфантильный сказочник Гамбо!
Он взял тряпку и нервно вытер лоб и руки. Потом, не выпуская ее из рук, с видом триумфатора прошелся по комнате и тихо произнес:
«Poudre de Perlainpainpain».
И Грегору стало ясно, что здесь опять будут открывать школу или курсы.
«Какой порошок?»
«Perlainpainpain».
Будь у Ористида полные карманы баксов, тогда Грегор бы понял. Тогда Гамбо пригласил бы и его, и Мартина, и tante Онесию, и всех остальных в «Сторивилль». Тогда для него и для всех остальных приглашенных всю ночь играла бы «Грязная дюжина», это он бы понял. Все ели бы гамбо и джамбалайю, бобы с рисом, устриц, это он тоже бы понял. И Гомес бы понял, что бизнесу с пенетрацией и распространением фотографий пришел конец.
«Этот порошок, – сказал Гамбо, и подцепил из блюдечка щепотку коричневато-белого вещества, – этот порошок изменит жизнь в этом городе. А возможно, и во всей Америке».
Так, это будет не школа, курсов тоже не будет. И Европы на этот раз, по крайней пока, в планах не было. Гамбо впился в него взглядом, глаза горят, рот разинут.
«Не врубаешься. Я так и думал, что не врубишься». Он осторожно стряхнул порошок обратно на блюдце. «Ты слышал кошачьи вопли? Почему кошки вопят?»
«Спариваются».
«Ага, спариваются. Но когда двое спариваются, зачем так дико вопить, правда ведь? Вопят, потому что она ему не дает. Кошка коту не дает. Не дает, потому что знает, как только даст, так сразу его и потеряет. Так устроена жизнь, дорогой мой. Поматросил, да и бросил. И у людей так же, правда? Да или нет?»
«Частенько бывает, да».
«Не частенько, а постоянно, если она не пытается его удержать. Вот мы и приплыли. Если она его удержит, все идет по-другому. Если бы Луиза удержала того парня, она бы столько не плакала. Он оказался подонком, попользовался простой официанткой, нежной славянской душой».
Грегор обо всем этом знал. Ему казалось, что разумнее промолчать. Очевидно, и Луизе казалось так же.
«Сколько она этого подонка ждала. В „Лафитте“ плакала у стойки, ночь за ночью. Когда женщина плачет, у меня сердце разрывается. Когда оно разрывается, у меня рождается идея. Когда моя сестра плакала, у меня появилась идея. Когда Луиза плакала об этом подонке, меня снова осенила идея. Таков уж Гамбо. Я сказал: Луиза, слушай, если бы у тебя был такой порошок, как у tante Онесии, ты бы этого подонка удержала, больше того, он бы сам за тобой побежал. Правда, тогда бы ты со мной не познакомилась. Какой порошок, спросила Луиза. Perlainpainpain, ответил я. Я собственными глазами видел, как страдала tante Онесия. Jamais! Никогда! – кричала она как одержимая. Никогда я его больше не увижу! Из-за этого козла, нынешнего мужа, чуть не бросилась в воду к аллигаторам. И бросилась бы, не будь порошка Perlainpainpain».
Гамбо тряпкой вытер потный лоб. Открыл кран и охладил голову под струей воды.
«Женщина, которая хочет удержать мужчину, берет poudre de Perlainpainpain и втирает в его одежду».
План в целом был неплох. Во Французском квартале есть как минимум несколько тысяч женщин, которые плачут у барной стойки или хотят броситься в воду к аллигаторам. Если каждая купит хотя бы один пакетик порошка, возможно, и больше, и если каждый пакетик будет стоить всего один доллар, тогда… Тогда Ористиду не составит труда нанять в «Сторивилль» «Грязную дюжину» и пригласить тетю Онесию, сестру Одетту и всех остальных.
Возникнут проблемы с производством, посетовал Гамбо. Poudre de Perlainpainpain изготавливается из цветка плавающего чертополоха болот Байю Кантри. Нужно сорвать семнадцать головок в ветреную погоду. Нижнюю часть удалить, верхнюю растереть с пчелиными сотами, накрыть цветками клевера, потом тщательно перемешать с тремя зернами бобов, до этого три дня пролежавшими под слоем соли. Добавить три щепотки соли из черного наперстка, все перемешать. Потом можно использовать. И это работает. Tante Онесия – свидетель. Он больше не был infidèle, не изменял ей.
Хитрые глаза Гамбо с опухшими веками шныряли между порошком и Грегором. Теперь, после того как он облился водой, пот еще быстрее лился по щекам, собираясь в струи на волосатой груди и большом животе.
«Гамбо, ты сам в это не веришь».
«Разве важно, верю ли я. Tante Онесия верит. А это самая подозрительная женщина из тех, что там живут. А если верит она, кто же засомневается? Каждая подумает, глупость какая! И все равно попробует».
Грегор послюнил палец и попробовал порошок.
«Солоноватый… И мучнистый».
Гамбо обиделся.
«Perlainpainpain не для еды. Это не специя. Кроме того, он изготовлен син-те-ти-чес-ки. Где же я возьму столько цветков чертополоха?»
«Это подделка, Гамбо. Не подействует».
«Разве фотография подделка?» – заорал он. – «Это же одновременно оригинал и копия. Только негатив – оригинал. И это не потому, что он негатив. Первый отпечаток так же эффективен, как и тридцатый. Поверь мне, это работает».
Грегор согласился: фотографии тоже делаются в лаборатории. Гамбо будет сначала производить свой любовный порошок в оригинале, на основе настоящих ингредиентов, а в дальнейшем синтетически.
Потом они отправились в «Ригби», чтобы составить рекламный текст. Вернулись только утром. Встав, Грегор на другой стороне улицы увидел Луизу, зубами рвущую клейкую ленту, чтобы прикрепить к двери бара плакат:
Вы несчастны? Вас бросил любимый?
Вам поможет:
Poudre de Perlainpainpain
Инструкция прилагается! Бесплатно!!!
ГАМБО&ЛУИЗА
Сент-Филипп-стрит, 18
Из бара грациозной походкой вышел красивый блондин. Долго стоял перед плакатом. Оглянулся по сторонам и что-то быстро записал.
О, Гамбо, о, кудесник Ористид! Алхимик в поисках меланхолического вещества. Homo faber, artifex maximus, человек созидающий, великий творец, мир для тебя – бесконечный Theatrum Chemicum. Мир безграничных магических возможностей.
