Текст книги "Насмешливое вожделение"
Автор книги: Драго Янчар
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
7
А в полночь Гамбо зарыдал. В это время Грегор сквозь туманную пелену обратил внимание на пса Мартина, который стоял в дверях и смотрел на него. Глаза у пса были размером с мельничные колеса. У дотторе Ористида лицо было мокрым от слез. Больше всего он любил смешить Одетту. Теперь все кончено, он ее ударил, ничего уже не исправить. Врезал ей на бедной каджунской ферме посреди болота. Одетта – его младшенькая, самая любимая сестра. Овидий, Орист, Оливия, Онесия, Отео, Одалия, Октава и Олите – старшие, их он не любит. Одетта и Одесон младшие, в них он души не чает. Если они не начнут морально разлагаться. Как морально разложилась Одетта. Он врезал ей из-за устриц. Потому что они были испорчены. На самом деле, устрицы – только повод. По правде говоря, он ей наподдал потому, что она спуталась с его другом, тоже художником-фотографом, и теперь ошивается где-то в Аризоне. Будь она здесь, он бы ее рассмешил. Одетта очень красиво смеется. Но сейчас она в Аризоне, где совсем нет устриц. Одни змеи. В два часа ночи Лиана спала, а Дебора взмолилась – хватит. Боб тоже сказал, хватит, дотторе Гамбо. Грегор и Гамбо поднялись и пошли из последних сил. Пес Мартина спал, все спало, все отдыхало перед предстоящими удивительными днями, которые называются Марди Гра.
В два часа ночи Гамбо ударил своей обломовской головой в гонг, на котором было написано:
Всемирно известная школа
КРЕАТИВНОГО СМЕХА
Доктора Ористида, Филипп-стрит 18, ап.3, Н.О.
Глава девятая
СМЕХ ДОБРОГО АНГЕЛА
1
Последние дни перед великим праздником Гамбо сторожил надгробия. По окраинам уже двигались красочные карнавальные процессии. Отовсюду раздавались звуки труб и барабанов.
Дела у фирмы шли неважно. Фактически все закончилось полным провалом. Все выходные Гамбо сидел в квартире и ждал клиентов. Ни один не появился, но он успокаивал себя тем, что сейчас конец недели. В понедельник он выдвинулся на улицу, начал прохаживаться туда-сюда возле своей вывески, приглашая идущих мимо в свою школу. Желающих не нашлось. Вместо клиентов пришли посмотреть, как дела, Мартин с псом, Дебби, Лиана и Боб. Дотторе Гамбо противостоял человеческой злобе и зависти.
Во вторник, когда он уже совсем отчаялся, в дверь постучал какой-то пожилой мужчина. И сказал, что заинтересовался школой. С тех пор как десять лет назад умерла его жена, он ни разу не улыбнулся. Сначала Гамбо посмотрел на него с подозрением, но потом увидел, что это правда. Посетитель действительно пребывал в глубокой печали. Гамбо не был готов к таким случаям. Тем не менее, он решил его зачислить. Но сначала потребовал предоплату. Выяснилось, что мужчина находится в подавленном состоянии не только из-за смерти жены, но и потому, что остался без средств. Все свои сбережения он вложил в обустройство каменного склепа. Но оформленная ипотека была бездонна, намного глубже, чем могила его любимой супруги. Д-р Ористид совсем не так представлял деятельность своей всемирно известной школы. Он не будет разбрасываться своим талантом в благотворительных целях. Пусть мистер обращается в Salvation Army, Армию Спасения. И Гамбо вежливо указал посетителю на дверь. Он свой выбор сделал: смог построить такой склеп, значит, был готов вложиться в мир иной. А тот, кто принимает решение в пользу смеха, инвестирует в жизнь, он должен иметь счет в банке. И вообще: как ты можешь научить смеяться человека, который будет должен банку после своей смерти еще лет двадцать. Гамбо не был наивным. И его потенциальные клиенты тоже.
В среду все еще никого не было. Даже на вывеску никто не обратил внимания, кроме тех, кто ночью шандарахнулся об нее головой. И Гамбо накрыла глубокая депрессия. Он прогнал единственного человека, который поверил в его компетентность. Теперь ему просто не на ком было проверить свои способности. Кроме того, у тех, кто говорит об ипотеке, наверняка еще есть, чем можно поживиться, иначе говоря, у них есть, чем заплатить. Гамбо бросил все и понесся на кладбище.
2
Он бродил по бесконечным аллеям новоорлеанских кладбищ, похожих на маленькие сонные города. Бело-серые склепы высотой в несколько метров напоминали дома, проходы между ними – улицы. Он в них заблудился и начал спрашивать встречных о Джозефе. Его клиент не успел даже визитку оставить, так быстро Гамбо его отшил. Однако имя он запомнил. Два дня с утра до вечера он слонялся по лабиринтам города мертвых, но Джозеф как сквозь землю провалился. Может, и сам за это время умер. Впрочем, Гамбо не сдавался. Он будет искать его жену. Ее изображение на фарфоровых портретах, закрепленных на фасадах склепов. Дохлый номер, – сказал Грегор. – Спокойно, – возразил Гамбо, – муж и жена, столько прожили вместе в любви и согласии, что несчастный вдовец не может улыбнуться и через десять лет после ее смерти, – такие супруги должны быть похожи друг на друга. Речь не только о походке, это общеизвестно, но и о чертах лица, которые тоже становятся одинаковыми. Лицо вдовца он запомнил. Снова бросился на кладбище. И нашел-таки на фарфоровом медальоне изображение крепкой женщины, с лицом точь в точь как у его клиента Джозефа. И принял решение дождаться его здесь.
Прилег за склепом, мрачно прислушался к отзвукам бравурных мелодий, которые ветер доносил до места вечного упокоения, и начал ждать своего клиента.
3
В последний день перед Марди Гра, когда напряжение в городе нарастало со скоростью прилива, Грегору Граднику было не до безнадежного бизнеса Гамбо. Его квартиру взломали. Взломали пожарные. Когда он днем вернулся домой, оторвавшись от компьютера Блауманна, загруженного меланхолическим веществом, пожарных как не бывало. Как и двери его квартиры. На петлях едва держались куски раскромсанного дерева. В коридор из-за дверей высовывались головы соседей.
Утечка газа, произнесла одна из голов, страховая возместит ущерб.
На полу разбросаны посуда, книги, предметы одежды. Перевернутая бутылка с молоком. На полу были и его пишущая машинка, которая уцелела, и радиоприемник, который был сломан. Здесь явно бесилась рота циклопов. Судя по следам, оставшимся после них: на его записях для мастер-класса креативного письма отпечатался след огромной подошвы. Резиновой, с протектором. Он смотрел на этот след, как Пятница, который впервые увидел след местного каннибала, как шерпа – отпечаток ноги йети в Гималаях.
Грегор сел на кровать и уткнулся головой в ладони. Потом начал набирать телефонные номера.
4
Ближе к вечеру дверь кое-как починили. Накануне праздника больше ничего сделать не удалось. Тут вошел Гамбо. Пришел прямиком с кладбища. Вошел без стука. Через разоренное пространство устремился прямо к холодильнику. Схватил банку пива и опустошил ее одним глотком. Упс. Взгляд его был до краев полон гнева и укоризны.
«Этим ты меня окончательно уничтожил», – сказал он и, чпокнув, откупорил еще одну банку. «Еще вот столько». Это означало, ему еще вот столько надо сказать.
«Я уничтожил?» – Грегор безнадежно посмотрел вокруг.
«Ты погорелец. Этим ты меня уничтожил».
На рубашку ему лилась пивная пена, по вискам стекали горячие капли. На мокром лице было выражение глубокой укоризны.
«Так ведь не сгорело».
«Это неважно. Ты меня уничтожил».
«Я – тебя?» Грегор почувствовал, как во всем теле начинается клокотание. Это кровь вскипала в жилах.
«Именно ты, именно меня, да-да. Ты уничтожил мою фирму. Кто же переступит порог дома, где произошло бедствие? Куда нагрянули дебилы-пожарные и вышибли дверь. Кто же придет сюда смеяться?»
Теперь Грегор Градник почувствовал, как кровь прилила к голове. Этого Круглому придурку с Круглым именем и Кругом недоделанных родственников мало того, что Грегор слушает его постоянные разглагольствования, теперь, здесь, посреди разгромленной квартиры, он на полном серьезе, с лицом, исполненным укоризны, утверждает, что это он, Градник, его уничтожил. Этому швейковскому идиоту, понятия не имеющему, кто такой Швейк, иначе бы включил его в свою инфантильную концепцию, идиоту, днями напролет сыплющему превратно понятыми цитатами, разводящему тары-бары о естественном состоянии вещей, придумывающему дурацкие фирмы, из-за которых Блауманн, узнай он, что Грегор ими тоже промышлял, отправил бы его не домой, а в психушку, этому распространителю порнографических фотографий, которого полиция в любой момент может взять за шкирку, а этот гангстер Гомес – подстеречь у двери, мало того, что он рассиживается здесь, когда вздумается, открывает холодильник, когда вздумается, опрокидывает в себя пиво банками, заходит в дверь, когда вздумается… Грегор взглянул на заколоченную досками дверь и при мысли, что теперь сюда вообще может войти всякий, кому вздумается, в глазах у него потемнело… Он схватил Гамбо за рубашку и начал трясти. Большая голова моталась туда-сюда, пуговицы с рубашки поотрывались. В нос ударил мужской запах, запах пота, алкоголя, отчаяния. Он вдруг заметил, что вместе с большими каплями пота по лицу Гамбо текут слезы.
И он подумал, что этот человек действительно несчастен, так же несчастен, как и он сам. Фирма накрылась, теперь ему снова придется ждать пенетраций и таскать свертки для Тонио Гомеса. А что он, Грегор, собственно знает? Почему Гомес стоит под дверью? А его любимая сестра Одетта сбежала с другим фотографом пенетраций, с человеком, с которым он сам ее познакомил.
Он забрал пиво, которое Гамбо, несмотря на встряску, из рук не выпустил. Зажег сигарету.
«А landlord здесь уже был, – спокойно произнес Гамбо. – Страховая не будет платить. Ты газ не закрыл. Сорвал мою вывеску с твоего окна. Заявит на нас с тобой за то, что мы работали без лицензии».
«Мы с тобой?»
«Ну да. Теоретически».
Грегор начал смеяться. На него напал неудержимый хохот. И Гамбо начал рассказывать, как он лежал за каменным склепом. Там у него родилась хорошая идея о похоронах. Дело в том, что похороны …
5
Вечером оба сидели в «Лафитте» и слушали Леди Лили. «Синее пианино». Бар был полон туристов, которые сгрудились вокруг рояля. Луиза Кордачова тоже была там. Они пили «Карибское солнце», и Гамбо рассказывал, как зовут его братьев и сестер. Показывал, как танцуют в «Мэйпл Лиф». Он пригласит ее туда и научит каджунским танцам. Луиза засмеялась. Гамбо ему подмигнул и заметил: женщину надо рассмешить, в этом весь секрет. Остальное пойдет само собой. Он рассказывал, как у него на родине едят крабов и устриц. Так, что потом вокруг двуспальной кровати французов лежат горы панцирной скорлупы. Огромные. Такие, что французы не могут выйти из дома. А чернокожие ходят под окнами и поют:
Poor crawfish ain’t got no show,
Frenchmen catch ‘em and make gumba.
Go all round the Frenchmens beds,
Don’t find nothin’ but crawfish heads.
Бедным крабам не до шоу,
Французы их ловят и готовят гамбо.
Это было смешно. Луизин звонкий смех разнесся по бару, и туристы еще веселей заревели: Нью-Йорк, Нью-Йорк. Этот смех раздавался у него в ушах всю ночь, и рев тоже.
6
Утром он выметал осколки. Стоял на коленях, когда Гамбо снова вошел без стука. Зачем же ему стучать, дверь и так еле держится. Он был в трусах и весь сиял. Школа креативного смеха наконец-то ожила.
«У нее исключительный талант к смеху», – сказал он.
«Правда?» – произнес Грегор.
И подумал: «А также к слезам».
«И она так похожа на Одетту».
«На ту, которой ты наподдал?»
«На нее. Устрицы, и правда, были испорчены. Так что я не раскаиваюсь. Я бы её еще разок».
Грегор промолчал. Этому парню все трын-трава. Он регенерировался как дождевой червяк, был неуязвимым, как Ахилл, и, по всей вероятности, даже бессмертным. Потом он узнал, что патио Луизе очень понравилось, а квартиру нужно немного переделать. И кондиционер нужно будет почистить.
«Смех из нее льется непроизвольно. Это смех доброго ангела», – сказал Гамбо и посмотрел на потолок, где должно было быть нечто. «Ее смех как ангельский колокольчик».
Грегор не спросил, как звенят ангелы, потому что знал, что получит исчерпывающий ответ. Впрочем, кое-что о добром ангеле он знал и сам.
Без сомнения, он все еще сопровождал ее на невидимом облаке. Теперь это был добрый ангел смеха.
Глава десятая
СХВАТКА С БЕСОМ
1
Марди Гра!
Марди Гра, бешеный, стремительный, знойно-распутный. Так написал местный этнограф, пытаясь объяснить, почему Марди Гра – это не просто «жирный вторник» или маскарадное шествие, или латиноамериканский карнавал. Марди Гра, черный и белый, креольский и каджунский, хвастливый и криминальный. Он отдает духами и потом, виски и мочой.
«Раз в год, – заметил Фред Блауманн, накалывая на вилку кусочек стейка, – раз в год здесь все слетают с катушек».
У кафедрального собора Святого Людовика сидят, накрывшись плащами, Воители Христовы и дремлют. К вечеру перед битвой толпы их собираются со всех концов Америки. Но еще многочисленнее толпы гуляк, беснующихся на улицах и в барах, их сердца открыты всему грядущему, абсолютно всему.
«Что с твоим сердцем?» – написано на плакате, висящем на шее молодой женщины в черном. Правда, – задумывается Грегор Градник, – что с моим сердцем? И что с сердцем Ирэн Андерсон, которая, возможно, не совсем верна своему писателю?
По Роял-стрит бродят Иисусовы тайные агенты. Одни раздают листовки, предостерегающе от погибели. Другие подбирают пьяного чернокожего, который слишком рано изнемог.
В баре «Ригби» появились новые дамы. Две длинноногие блондинки, похожие, как близнецы, и шоколадная мулатка с белыми зубами. Боб сидит между ними с сигарой, пальцы в перстнях, татуированные бицепсы напряжены.
Под испанским балконом ярмарка. Здесь когда-то торговали черным товаром из Африки. Сейчас по балкону туда-сюда дефилирует красавица и вызывающе улыбается красным ртом, провоцируя уже подвыпившую уличную публику. На другой стороне улицы с ледяным лицом стоит воительница Армии Спасения. В руках у нее плакат: «Спасутся немногие».
В квартирах духота, все ринулись на улицы. Грегор Градник на берегу реки, где тянет освежающим ветерком. На скамье у берега уже копошится человеческая плоть.
Ночью во сне он слышит завывание полицейских сирен. С ревом и скрипом разверзаются врата адской бездны. Оттуда доносятся заливистый смех и мужские вскрики. Испанская красавица с балкона лопочет что-то красным ртом и облизывается без передышки. Некоторые ковбои поют йодлем.
2
Гигантский фаллос врезается в толпу. Trashy, гадость, говорит Ирэн, стоящая рядом с ним с бокалом в руке. Ирэн Андерсон – mimosa pudica, мимоза стыдливая. Они стоят на балконе и наблюдают за нарастающим безумием улицы. Trashy, повторяет она, но все равно смеется. Все смеются, Попеску хохочет. Вся улица хохочет, когда фаллическая гусеница врезается в народ. Ног у нее – пар двадцать. Неуклюжая конструкция медленно поворачивается, красная головка члена подбирается к женщинам, которые с визгом бросаются врассыпную. Черные маски скачут вокруг толстого червя, направляя его. Вдруг женщина в джинсах разбегается и вскакивает на него, как раз за красной тыковкой. Кто-то из толпы кидает ей шляпу. Теперь это родео, фаллос скачет, женщина крепко обхватывает его ногами. Молотит его шляпой, потом неожиданно сваливается на землю. Хохот, возгласы. Фаллос врезается в полицейского, тот теряет солнечные очки и фуражку. Его заталкивают в вестибюль, толпа визжит от восторга. Попеску на балконе хохочет до упаду. Попеску – трансильванский вампир. Ирэн – в образе застенчивого цветка, мимозы стыдливой, Питер – французский велогонщик, Мэг Холик в шокирующе коротенькой юбочке – baby doll, куколка, у Фреда на голове цилиндр, у его повизгивающей жены – гнездо из белоснежных волос. По квартире и балкону двигается поток людей: эсэсовка бьет кнутом по сапогу, а попадает рукояткой корейцу Ли по подбородку. С улицы слышен диксиленд, трезвых больше не осталось.
3
Потом возникает ее влажная ладонь. В толпе на Канал-стрит Ирэн одной рукой держит за майку велосипедиста Питера, другой берется за его потную руку. Ладонь у нее влажная, они держатся друг за друга, чтобы толпа их не разъединила. Впереди среди других маячит голова Мэри с белоснежными волосами, ее долговязая фигура на высоких каблуках, где-то рядом покачивается цилиндр Фреда. Из Французского квартала и не только – с Саут-Кэрролтон-авеню, с Бастиона, со всех улиц и площадей валит не знающий удержу, оголтелый народ – белые и черные лица, маски, уроды, телесные обличья больного воображения. Двигаясь под балконами, с которых свисают гроздья живых и бумажных цветов, народ устремляется к Канал-стрит, откуда слышится эхо труб, тромбонов, глухой рокот бесчисленных барабанов. В разгоряченной толпе на Канал-стрит ее рука по-прежнему в его руке, сердце горячо пульсирует в ладони. Навстречу сонму поднятых рук с платформ в процессию летят с императорским размахом пластмассовые золотые монеты и бусы, имитация римской триумфальной роскоши. Черные лица раскрашены белой краской, губы густо намазаны красным, белые – покрыты черным и желтым тонами, рота мажореток, пританцовывающие движения задниц и мелькание ног, барабаны «Эндрю Белл Джуниор Хай Бенд». Это мои, – кричит он, – эти меня будили, – но никто никого не слышит, вокруг дикий вихрь танцевальных движений, алкогольного смрада, крещендо грохота музыки и крика. Она крепко держит его ладонь, не выпускает.
Потом все оказываются под каким-то путепроводом, где танцуют черные индейцы. Они похожи на курентов, ряженых с его родины, глашатаев весны. Черные лица, обрамленные радужными перьями, кто-то начинает длинную песню, выкрикивает: «Эта-до-ро-га-до-ро-га-ве-дет-к-смер-ти», ритмичный, магический, равномерный экстаз. Ирэн становится дурно, Питер вытаскивает ее из толпы, Мэри спотыкается, Фред уже без цилиндра, он безостановочно фотографирует. Вокруг Попеску собираются чернокожие: это всё его окровавленные зубы и крюк на руке. На карнавал уже не похоже, кто-то его толкает, в воздухе чувствуется серьезная напряженность.
Потом они с Фредом стоят на Бурбон-стрит. На балконах женщины распахивают блузки и показывают грудь. «Покажи свои соски, покажи-свои-соски». Весело, и одновременно становится страшно. Ревущая толпа мужиков скандирует, требует, бросает на балкон монеты – покажи сиськи. Одна задирает майку, и темная мужская масса внизу взвывает, другая снимает блузку и размахивает ею, разгоряченная толпа пытается выломать входную дверь. На другой стороне темнокожий человек, стоящий у стены, спускает штаны, хватает руками свою жилистую плоть и трясет. Фред бледен, похоже, он вот-вот потеряет сознание. Ты видел Мэг? – спрашивает он, – видел Мэг Холик? – Грегор качает головой. – Она там, – Фред в отчаянии показывает на балкон, – наверху. Я ее видел. – В этот момент на балконе отплясывает одинокая толстуха. Танцует для себя, заламывая руки, щелкая пальцами. – Где, не вижу, – отзывается Грегор, – ты ошибаешься. – Но тот явно не в себе, забыл, кто такой Ф.Б., профессор Фред Блауманн. Масса тел вдавливает профессора в стену, Грегор, локтями раздвигая потную массу плоти, вытаскивает его из толпы. Фред бледен. – Назад! – кричит Грегор, – это профессор Блауманн из Колледжа Свободных Искусств. – И в ответ получает: Отвали к херам, ты, свободное искусство! – Пока оба отдыхают, и Грегор прикуривает сигарету, Фред, качая головой, замечает: – Я слишком много выпил. – Дело не в тебе, – отвечает Грегор, – тебя просто вдавили в стену. – Безумие какое-то, – говорит Фред, – я же видел ее на балконе. – Тебе показалось, – произносит Грегор. – Я должен ее найти, – говорит Фред, – сегодня же вечером. Под балконом начинается светопреставление. В толпу клином врезается фаланга воителей Армии Христовой. На головах у них хоккейные шлемы с решетчатыми масками на лицевой стороне. Из мегафона с треском доносится: «Спасайтесь! Иначе ваша участь будет нестерпима! Хотите гореть в аду?» Высокий мужик хватает крестоносца за маску и начинает волочить, мотая туда-сюда. Грегор и Фред мгновенно оказываются в гуще сцепившихся тел. Грегор, толкаясь, выбирается из этого клубка. Фред бежит по улице мимо Воинов Христа. Он не видит картинок из своего труда, покоящегося в компьютере, не видит Средневековья и елизаветинской болезни.
Грех! Грех! Грех!
Ночь, и хоругви воинов Армии Спасения освещены факелами. Они прокладывают себе дорогу сквозь беснующуюся пьяную толпу. На лицах хоккейные маски, в руках кресты.
Ад! Ад! Ад!
Кто-то перед ними отступает, другие их стыдят. А большинству наплевать. По улицам квартала ходит ходуном пьяная распоясавшаяся толпа.
«Вам не избежать Страшного суда!» – надрывается мегафон, и его звучание смешивается со звуками тысяч инструментов, улюлюканьем и свистом.
Из книги Блауманна:
Страх Преисподней вызывал столь сильные симптомы меланхолии, что люди от них умирали. Изображения Преисподней были ужасающими: так, П. Сеньери из Авиньона описывает ее как раскаленные угли и морозный ледник одновременно, как соединение разом змеиного укуса и разлития драконовой желчи, дерганья зубных нервов, выворачивания костей, и еще: на ногах грешников вериги, везде виселицы, колеса для колесования и лошади, которые на скаку разрывают тела. И ошибается тот, кто думает, что все это продолжается лишь мгновение. Это мгновение длиною в вечность. Представьте себе земной шар. Каждые сто тысяч лет птица будет клевать по одному зернышку. Вот сколько это будет длиться.
У Фреда Блауманна нет компьютера, у него и цилиндра больше нет. Всевидящий и всезнающий Фред Блауманн сейчас мчится, себя не помня. Мчится в поисках своей студентки, которой нигде нет. Мчится за одаренной и беспокойной студенткой Мэг Холик, которая должна быть где-то в другом месте, где-то еще. Мчится за призраком, хотя, конечно, та женщина наверху, которая ходит по балкону туда-сюда, извивается и показывает голую грудь взбесившейся толпе мужиков отнюдь не призрак. Этому чернокожему, размахивающему своим членом, показывает. Фред Блауманн спотыкается и падает. Грегор его поднимает. Раз в год здесь все слетают с катушек.
4
Попеску, дефилируя по балкону, вещает:
«Лучше всего застать врасплох, нападать на того, кто меня не ждет. Вхожу в дом, опрокидываю его на кровать, начинаю высасывать кровь из вен, выпиваю всю до дна, исчерпываю все его жизненные ресурсы, так что его лицо бледнеет, члены холодеют, я вырываю его душу и словно голодный волк, который тащит добычу в свое логово, забираю его тело и медленно пожираю».
На балконе завывает Попеску. Мэг в квартире, Фред нашел Мэг, но у нее отсутствующий взгляд, они с девятым номером приморили косяк. Питер спит на полу, колени велосипедиста упираются в подбородок. Грегор ступней прикасается к ноге Ирэн, – ты не Ирэн, – говорит он, – ты Ирэна, одну Ирэну я знал и любил. Ирэн убирает ногу и улыбается про себя, мимоза стыдливая, сворачивает листочки при каждом прикосновении.
«Зубами разрываю волокна, отделяю мясо от костей, ломаю бедренные кости и обсасываю мягкие части черепа, – надсаживается с балкона вампир. – Мозг высасываю, мизинец отгрызаю, ноготь выплевываю».
На улице появляется плакат со словами «Тебя ждет Преисподняя».
«Этот человек отвратителен», – замечает кто-то.
«Он прекрасен», – возражает Мэг.
На балкон летит бутылка. Фред уворачивается. Питер что-то говорит во сне. Попеску блюет. Перегибается через балкон, верхняя часть туловища до пояса свешивается через балюстраду и все фонтанирует на улицу. В ответ раздается свист, на балкон летят бутылки.
«Пусть его кто-нибудь остановит», – замечает кто-то.
«Уймитесь, коллега», – говорит Фред.
«Он не нарочно, – вступается Мэг. – Ему плохо».
Попеску извергает из себя виски и пиво, воду и вино, бобы и рис, сверкающих крабов, скользких устриц, все великолепие джамбалайи разноцветным водопадом низвергается с балкона. Освободившись, падает как подкошенный. И мгновенно засыпает.
«Я и представить не мог, – говорит кто-то, – что человек способен столько сожрать».
5
Эта последняя фраза, которую можно оставить на своем месте. Потом Ирэн исчезает, все исчезает. Далее последует то, что сегодня на всех языках называется «рваная кинопленка». Пленка действительно оборвана, сюжет развивается три дня. И не то чтобы в памяти образовался провал, вызванный забытьем после ночного кутежа. Сна вообще не было. Были разрозненные фрагменты реальности. Калейдоскоп. В том числе звуков. По дороге вниз. Вслед за Орфеем.
В ресторане Пэта О’Брайена танцует Фред Блауманн. Поет и танцует с Мэг среди туристов из Техаса. Скорее, подпрыгивает. Исполняют песню «Глаза Техаса». Потом ему будет стыдно. Мэри попискивает, как мышь. Фред говорит: tagenaria domestica, имея в виду мышь домашнюю. Мэри снимает белый парик и бросает его в садовый фонтан. Откуда-то появляется Гамбо, останавливается у стола, и его круглое лицо странным образом вытягивается вверх между деревьями. Гамбо вытаскивает из кармана пачку купюр. Рокот автомобиля, они куда-то едут. Хлопанье дверей, какие-то люди выходят, какие-то входят. Рядом с ним сидит чернокожий, который тянет из бутылки, как из соски. Где-то рядом «Мэйпл Лиф». «Мэйпл Лиф» – это бар, где играют каджунскую музыку. И где танцуют. Гамбо танцует с Луизой. Он ей обещал. Гамбо на сцене, играет на аккордеоне. Скрипка, аккордеон, какой-то французский вальс и польки. Каджун, Каджун. Звучит по-средиземноморски и по-человечески, Далмация или Истрия.
Снова в машине, снова с Гамбо. За рулем Тонио Гомес. Его лицо гладко, до синевы выбрито, волнистые волосы ниспадают на затылок. Грегор требует остановиться. – Куда ты сейчас пойдешь? – спрашивает Гамбо. Тонио Гомес смеется, рядом с ним сидит женщина, Грегор видел ее с высунутым языком на одной из гамбиных фотографий. Он снова требует немедленно остановиться. – Куда ты пойдешь, ты ж бухой. – Оставь его, пусть идет, – говорит Гомес. Останавливает машину. – Береги себя, – говорит он из окна машины, береги себя, дотторе. – Он не дотторе, это Гамбо дотторе. Он бредет по какой-то пустой улице. С ненадежных деревянных столбов падает слабый оранжевый свет. Он спотыкается на развороченном асфальте. В конце улицы шум, там и света больше. Подобно ночной бабочке, он рвется из темноты к огню. За ним кто-то бежит. Драка, жестокая схватка с бесом. Потом он опять в толчее, его сжимают со всех сторон. Бес не скрыт в меланхолическом компьютере Фреда Блауманна с его 6 МБ оперативной и 666 МБ периферийной памяти. Бес в толпе. Бес и есть толпа. И ты толпа.
Из книги Блауманна:
Некий автор XVI века (Дж. Мальдонадо) описывает беса как ужасное чудовище. Вены его мошонки подобны ветвям, кости – латунные трубы, суставы, словно из стали, челюсти напоминают щиты, они всегда плотно сжаты, чтобы не дать проникнуть ветру. Бретонец П. Ж. Гелиас же считает ошибкой утверждение, что бес – это красное животное с длинным хвостом, злобно кусающее грешников, скулящих от боли. Нет! Он похож на добродушного бретонца из нижней Бретани, который промотал все, что имел, и теперь, словно Вечный Жид, влачит свои сумы с одного края земли на другой; денно и нощно он занят возвышенным: принятием законов, веселыми свадьбами, побуждением к всевозможным радостям и увеселениям. С бесом был знаком и Лютер: по его свидетельству, на протяжении долгих ночей он пытался отогнать нечистого, для чего пускал ему в нос из собственного заднего прохода человеческий смрад. В американской традиции бес также прочно укоренился. Известно, что Билли Сандей долгие часы бился с ним под палящим солнцем перед толпой последователей, которые наблюдали эту сцену.
6
Голозадый мужчина грациозной походкой, покачиваясь, движется по улице. Его сопровождает группа противных коротышек. Конечности и интимные части их тел затянуты в черную кожу с металлическими деталями. Остановились и пялятся на дородного коммивояжера, который сильно увлекся. Посреди дороги стоит какая-то шлюха, смотрит на него и ухмыляется. В это время другую шлюху толстяк подталкивает к входной двери. Чемодан с товаром он поставил на землю и пытается открыть дверь, которая не поддается. Он решил затащить жрицу любви в подъезд. Прижимает ее к дверному проему, подальше от света. Расстегивает штаны и трясущимися руками шарит у нее под юбкой. Держит даму за коленки и прислоняет корпус к дереву двери. Толкает, сначала руками, потом упирается в нее задницей. Сотрясающаяся спина шлюхи бьется о дверь. Она стонет, скорее, от боли, чем от удовольствия. Мужчина, извиваясь, наклоняется, шлюха из-за его затылка подает знак рукой. Второй, ухмылявшейся, все ясно, она становится серьезной, хватает чемодан и бежит. Голозадый дылда с ремнем между ягодицами, дергает за цепь и коротышки в железе движутся за ним. Обступают толкающуюся пару у двери. Мужчина оглядывается через плечо, отдергивает задницу, опускает женщину, как мешок, на землю, застегивает штаны и оборачивается. Голозадый поворачивается к нему спиной и засовывает палец между ягодиц. – Ты уже здесь, – говорит он, – в этом самом месте. Коротышки бряцают цепями, хлопают ладошками и валятся на землю от хохота.
Теперь он где-то в южной части города, долго идет вдоль реки, вниз по течению. Все дома деревянные, чем дальше, тем меньше, с сараюшками и шаткими заборами. Пахнет жареным мясом, подгоревшей свининой, политой сладким соусом. Еще воняет горелым тряпьем. Чернокожий на ступеньках перед домом играет на губной гармонике. Это Иисус из «Ригби». Может быть, он здесь живет? На приветствие не отвечает, продолжает играть. На доме надпись Армия Спасения, стекла в окнах Армии Спасения дребезжат. Черный ребенок лезет вверх и пытается раздвинуть оконные решетки. Грегор сворачивает налево, так можно дойти до Бастиона.
В маленьком парке вдруг из темноты выступает чья-то тень. Он отшатывается. Тень приближается, это женщина. Женщина задирает юбку. Один доллар, – произносит она, – можно минет. Свет автомобильных фар падает ей на лицо. Это лицо беззубой старухи с неопределенным цветом кожи. Ее десны черны. Она открывает рот и высовывает черный язык. Когда он разворачивается и почти бегом пускается прочь, за спиной раздается крик:
Ты тоже когда-нибудь будешь смердеть! Ты тоже когда-нибудь сдохнешь!
Опять несколько пустых улиц, двор, полный разбитых машин. Дальше у кладбищенской стены каменные склепы. Волевое лицо какой-то женщины. Джозеф, – говорит он, – он нашел Джозефа. Пересекает широкую речную артерию, непрерывную полосу светящихся фар. Ирландский канал? Сент-Чарльз-авеню? Внезапно он начинает узнавать улицы, идет, словно карта города лежит под ногами. Внезапно у него под ногами оказывается карта Нового Орлеана из книги Даймонда. Седьмая линия, седьмая, по Барон-стрит он доходит до Канал-стрит.
