Текст книги "Насмешливое вожделение"
Автор книги: Драго Янчар
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
The Rex Parade, какой-то отрезок времени он внимательно следит за главным парадом. Появляется Король Зулу, черный монарх. Град пластиковых золотых монет, на Канал-стрит необозримое море голов. Он смотрит на него сверху, а теперь летит сквозь него. Снизу раздаются звуки парада, тромбоны. Он летит, а внизу сверкают золотые, которые медленно сыплются на головы. Он летит по ночному небу, где-нибудь он повстречает Мальдорора. Вокруг с шелестом проносятся крылья падающих и возносящихся существ. Над толпой, подобно туче саранчи, поднимается шелест злых ангельских крыльев. Он летит в ночи над рекой. Внизу светятся пароходы. Органная музыка, свирели. Он летит над крышами Французского квартала, возле отеля «Сент-Чарльз» медленно спускается. На мгновение задерживается на крыше флигеля, еще мгновение оглядывает головы темной, сумрачной толпы. Сколько здесь голов? Полмиллиона. Миллион пульсирующих грудей, полмиллиона вертящихся животов и ягодиц. Сколько здесь бесов? Полмиллиона или только один? Он заглядывает в окно: на кровати гостиничного номера лежит голая женщина. Это Стелла. Ее глаза – темные впадины. Ее тело – пустая раковина. Возле фасада он опускается на улицу, обратно в людской муравейник, в лицо ударяет запах человеческого пота.
Студия художественной фотографии Гамбо, ракурс через какую-то дверь. На кровати лежат Гомес и женщина, повернувшаяся к нему спиной. Пьяный Гомес поднимает голову, нос у него разбит в кровь. Склоняется над женщиной, поигрывая ножом. Квартира Гомеса, ракурс через какую-то дверь. Женщина стоит перед мужчиной на коленях. Взгляд мужчины устремлен вверх. Рот разинут, глаза широко открыты. Он смотрит на потолок, на осыпающуюся штукатурку, на деревянные ребра балок. Голова женщины прижата к его гениталиям, руки сжимают бедра, голова равномерно мотается туда-сюда. Вцепившись ей в волосы руками, он стягивает с нее рыжий парик, поднимает вверх и подносит к глазам. Свои коротко стриженые волосы у женщины черные и сальные. Женщина, стоящая на коленях, бросает взгляд в сторону двери. Женщина на коленях – это мужчина в макияже, которым небрежно замазано плохо выбритое лицо. Тонкие брови. Отсутствующий взгляд. Ничего не видящие глаза.
На улицах собираются существа в высоких париках. Таких всегда много. На широкой лестнице под верандой бара «Наполеон» толпится большая группа трансвеститов. Все в черном женском белье. Семенят на высоких каблуках, юбки с высокими разрезами. Губы в помаде сердечком. Беловолосый и покрытый белым пухом альбинос, без парика, самый высокий из всех, стоит на лестнице и напевает. Лирический баритон. С другой стороны улицы ему отвечает бас-буффо.
Из книги Блауманна:
Загадка философского камня. Меня зовут Элия Лаэлия Криспис. Я не мужчина и не женщина, не девушка и не юноша, не старуха и не старик, не развратница и не девственник. Я не страдаю ни от голода, ни от жажды, ни от сладости, ни от ядов, живу не на небесах и не на земле, но везде. Я не ведаю ни печали, ни веселья, ни слез, ни смеха. Не знаю, что такое холод и что жара, я не дерево и не камень. Угадай, кто я?
Ты только посмотри на себя, кричит бас-буффо. Бас стоит на противоположной стороне улицы. С ним кучка реднеков[11]11
Реднеки (англ. rednecks, буквально – «красношеие») – жаргонное название белых фермеров, жителей сельского юга США, может использоваться и в сниженном значении: «жлоб», «быдло», и как исполненное достоинства самоназвание.
[Закрыть], все с пивом в руках. Они освистывают лирического баритона и его компанию, гогочут. Бас-буффо надрывается от смеха. Его зад обтягивают джинсы, пуговицы на кричащей рубашке расстегнуты, открывая мохнатую шерсть на животе. Беловолосый и покрытый белым пухом альбинос грациозно поворачивается в его сторону и отвечает: – На себя посмотри. – Ну, ты, позор Америки, реагирует буффо. В той же степени, что и ты, – затыкает его дылда-альбинос на высоких каблуках. Коренастый и упертый подходит ближе. Толпа смеется, толпа его ободряет, толпа чует кровь. Ты вообще что такое, – говорит буффо, протягивая руку к промежности альбиноса, – покажи, что у тебя есть. Альбинос приседает и взвизгивает, команда буффо ревет от смеха. Через мгновение альбинос выпрямляется во весь рост и смотрит на буффо сверху вниз. Элегантно взмахивает рукой над его головой. – Никогда, никогда я бы не хотел быть… вот этим. – Наступает полная тишина. Оно унижено и опасно. Он не может быть оно, но именно оно стоит сейчас перед буффо. – Ты педик, – говорит буффо, – вот ты кто. – Я не педик, – отвечает оно, угадай, кто я. – Покажи яйца, – говорит бас. Он оскорблен, никто не смеется, пока он говорит с этим, среднего рода. С этой гнусью, от которой человеку становится дурно. – Ты, проклятый ублюдок, – восклицает бас и бьет альбиноса кулаком в лицо. Стая париков, вереща, разбегается во все стороны. Высокий альбинос тоже пытается убежать, но буффо проворно ставит ему подножку. Пинает ботинком, который с тупым звуком врезается в тело. Толпа раздвигается, по улице движется процессия. С балконов сыплются пластмассовые золотые монеты и цветы. Беловолосое существо ползает по краю тротуара. Подвязки порваны, на лице кровавая каша. Толпа устремляется за парадом.
Из книги Блауманна:
Жестокость средневекового правосудия была не болезненным извращением, а тупым, животным наслаждением. Ярмарочным удовольствием. Массы становились жертвами меланхолической болезни, которая черпала удовольствие в чужих страданиях. Жители города Монса выкупили разбойника, чтобы наслаждаться его четвертованием. При этом они одновременно вздыхали и смеялись больше, чем при воскрешении какого-нибудь святого тела. В течение долгого времени люди не могли насытиться сценами пыток, и поэтому они часто откладывали экзекуцию, хотя приговоренные сами просили о ней.
7
Он стоит на крыше дома, того, с черепичной крышей и зелеными балконами на углу Филипп-стрит и Роял-стрит. На самом краю, и нет больше сил лететь. Его тянет вниз, он вот-вот упадет. По экрану бежит текст, по экрану 666-битного компьютера бежит текст: formatus de spurcissimo spermate, conceptus и pruritu carnis, образован из нечистого семени, зачат в зуде телесном. У меня он есть, этот зуд, Фред, – произносит он, – это начало меланхолической болезни. Меланхолическое вещество, самое грязное семя, из которого человек зачат, из спермы, из эякулята, из совокупления тел. Дурная кровь, потные тела внизу в толпе, бесплодная секреция тел внизу, в комнатах под крышей, бессмысленное спаривание. И гигантский беснующийся фаллос внизу, на улице, он бросается на людей, набухает, поднимается и извергает белесую жидкость, обдающей город. Меланхолическое вещество, извергающееся из набрякших членов и вытекающее из всех обессиленных тел на насквозь мокрых простынях Французского квартала, в подъездах домов, возле стен, в плоть, в рот… Весь Французский квартал состоит на службе только у spurcissimo spermate, липкого, размазанного по животам, грудям, по черным и белым лицам, поверх масок и уродств, семени. Меланхолическое вещество, это меланхолическое вещество, которое этой ночью изливается через окна сверкающих жилищ и грязных лачуг, через дыры без окон, через двери, через коридоры и темные подъезды, стекает по улицам и заливает рынок у реки, вещество, которое пересекает берега Миссисипи и, минуя набережную, вливается в бурую воду, в желтую воду, в ее медленные грязные волны, так что она пенится, а вспененная становится липкой, вязкой как слизь и прилипает к бокам лодок, которые больше не могут передвигаться, облепленные месивом фекалий, полным spurcissimo spermate, вода и вещество, в котором плавают эмбрионы, принесенные каналами, эмбрионы белых и чернокожих, затерянные в волнах, устремившихся вниз по течению к океанскому заливу и там стекающих в кишки земли, в адскую реку.
Он поскальзывается, цепляется за черепицу на крыше, хватается за желоб, повисает, срывается и падает, снова падает, и снова по экрану пробегает текст, который он пытается повторить и выкрикнуть, но не может разомкнуть губ, элохим, элохим.
Pie Pelicane, Iesu Domine.
Me immundum munda tuo sanguine,
Cuius una stilla salv um facere
Totum mundum quit ab omni scellere.
Текст исчезает. Наблюдатель продолжает падать.
8
Его разбудила тишина. Вдруг вокруг ни звука. Тромбоны умолкли. Ему даже показалось, что он слышит пение птиц где-то возле окна. Первый утренний луч пробивался сквозь грязные окна. Он почувствовал, что коснулся локтем чего-то мягкого. Рядом, свернувшись клубком, покрытое до пояса простыней, лежало черное женское тело. Она лежала, повернувшись в другую сторону, рядом с его локтем оказалась ее задница. Он взял ее за плечо и потряс. Она медленно повернулась, открыла глаза и зажмурилась от утреннего света. Молодое лицо с курчавыми волосами над высоким черным лбом.
«Что ты здесь делаешь?»
Женщина поднялась на локтях и посмотрела на него.
«Что я здесь делаю? Я здесь сплю».
Она села на кровати и обулась.
«Сплю рядом с абсолютно пьяным человеком, который всю ночь кричит и разговаривает во сне».
«Спишь?»
«Да, сплю. Хотя ты предлагал мне кое-что еще».
«Я?»
«Нет. Король Зулу».
Он лег обратно и попытался собраться с мыслями. Ивонн. Ее зовут Ивонн. Она сказала, что нельзя спать, закинув руки за голову. От этого снятся кошмары. Так ей говорила ее бабушка, которая владела вуду. Это она сказала ему в «Ригби». Он ответил, что одному спать еще хуже. Хлоп. Пленка рвется.
Тогда она засмеялась, сверкнув жемчужными зубами. А сейчас она в плохом настроении. Да, она родом с той стороны реки. Он вздрогнул, когда она хлопнула дверью. Что снилось ей, той, что не закидывала руки за голову? Почему он ее не спросил? А теперь вот она ушла. Снаружи, и правда, щебетали птицы. Он закрыл глаза. И увидел, как она плывет на лодке через реку. Среди волн, которые успокаивают и уносят все зло. Плеск желтых волн. И тишина. Долгая тишина. Потом опять вода. Бульканье воды в фонтане патио. Вода помогает, жемчужные зубы успокаивают, большая река успокаивает. Он снова уснул. Когда он ближе к полудню проснулся, тело было пустым и сухим как скорлупа. Квартира была в отчаянном беспорядке. Под окном рокотал и гремел мусоровоз. Черные работяги перекликались друг с другом.
9
Бес – это индюк без глаз.
Эта картина осталась. Индюк без глаз склонялся над обезумевшей толпой. Когда толпа отступает, он склоняется над ним, над его кроватью. Красная складчатая кожа там, где должны быть глаза, опасный клюв. Чернокожая девушка, которая была здесь в гостях, оставила после себя эту формулировку, этот образ. Ивонн, чернокожую девушку звали Ивонн. Она исчезла, и больше он никогда ее не увидит. Все равно, подумал он, все равно. Это было не столько суждение, сколько положение вещей. Безнадежная пустота естественного положения вещей. Он долго сидел на кровати как отлетевший обломок каких-то руин. Перевернутая бутылка лежала на полу. Везде была разбросана одежда, скомканные газеты. Trashy, сказала бы Ирэн. Где Ирэн? В суде. Пепельная среда дала отменный урожай насильников и грабителей. Где Фред? За меланхолическим компьютером. Trashy.
Когда он открыл кухонную дверь, тараканы бросились врассыпную. Грегор Замза обрел компанию.
На улице рокотал мусоровоз. То, что происходило на улице, транслировалось по радио в прямом эфире. Репортер вещал с Канал-стрит. Безмерно хвалил коммунальные службы. Мусорщики были героями труда. Пока вы отдыхали, утомленные Марди Гра, они чертовски хорошо потрудились. Улицы чисты и с каждой минутой становятся еще чище. Возможно, – подумал он, – а вот квартиры определенно не становятся. Тысяча восемьсот пятьдесят тонн мусора эти герои труда убрали сегодня ночью. И эта цифра с каждой минутой растет. Сколько же это тараканов, – попытался представить он, – тысяча восемьсот пятьдесят тонн мусора, по которым ползут тысяча восемьсот пятьдесят тонн тараканов. Далее в интервалах между музыкальными паузами ведущий изрыгал все новые и новые статистические данные: двое убитых, двадцать три изнасилования, сто тридцать семь краж со взломом, семьсот двадцать семь нападений и грабежей. Статистика была удовлетворительная, в этом году Марди Гра прошел относительно спокойно, по сравнению с годом… потом дали слово начальнику полиции и главврачу больницы. Они тоже выразили относительное удовлетворение.
Ему нужна вода, молоко, все равно что. Но когда он вспомнил о состоянии кухни, всякое желание что-нибудь съесть и выпить пропало. В ванной он посмотрел на свое опухшее лицо с большими черными кругами под глазами. Струи воды скользят по коже, только по коже, внутри все еще полный разгром. Он оставил воду течь из крана, это успокаивало. Он пойдет на берег и будет весь день смотреть на реку. Река успокаивает, река течет. Он поднял одежду. В кармане нашел смятые сигареты, пепельницу (я украл, что ли?), несколько ключей (чьих?), пластмассовые бусы, кучу пластмассовых золотых монет с гербами королей разных карнавальных процессий.
В прачечной были только потерпевшие. Кто-то шутил, остальные смотрели, как вращаются барабаны. У молодой женщины была куча окровавленной мужской одежды.
Вернувшись, он развернул стопку смятых листков с красно-черным распятием. Их ему сунули в руки воины Армии Спасения. Все это он претерпел за тебя. Кто? Он тупо уставился на текст. Голова была пуста, тело истощено. Только тараканий панцирь его и держал, внутри была безнадежная пустота. Или это Попеску, трансильванский вампир, высосал из его вен всю кровь, выпил телесные жидкости, иссушил источники жизни, заставил побледнеть его лицо? Кто? Кто же пострадал? Он. Статистика не хотела заканчиваться. Тысяча восемьсот тонн, провозгласил диктор. Тысяча восемьсот.
Он начал медленно читать листовку Армии Спасения:
Знайте же, братья и сестры, что за вас он пролил 62 000 слез и 97 307 капель крови. Получил 1667 ударов по своему священному телу. 110 пощечин. 107 ударов в шею. В спину 380. По голове 85. В груди 43. По почкам 38. По плечам 62. По рукам 40. По бедрам и ногам 32. По губам его ударили 30 раз. В его драгоценное лицо подло и отвратительно плюнули 32 раза. Пинали ногами как бунтовщика 370 раз. Бросались на него и валили на землю 13 раз. Таскали за волосы 30 раз. За бороду драли 38 раз. Да возгорится огонь в вашем сердце. Во время увенчания терновым венцом нанесли на голову 303 отверстия. Он издал 900 стонов и вздохов ради вашего спасения. Перенес 162 смертных мучения, от каждого из которых мог умереть. Был перед лицом смерти 19 раз. От судилища до Голгофы сделал 320 шагов. И за все это получил один акт милосердия от Святой Вероники, которая вытерла его покрытое потом и кровью лицо.
Он отложил листовку. Отдаст ее Блауманну для его исследования. Религиозная меланхолия.
10
Зазвонил телефон. Он выключил радио и взял трубку. Это была Анна. Через спутник.
«Где ты шатаешься, третий день звоню».
«По преисподней».
«Да, ну!»
«Ну, да».
«По преисподней?»
«Именно».
Щелкнуло и пошли короткие гудки. Анна повесила трубку. Через мгновение снова раздался звонок. Это была Ирэн.
Утром Пепельной среды Питер уехал в Нью-Йорк.
Глава одиннадцатая
ВЕСЕННИЙ СВИНГ
1
Второй час креативного письма тянулся невыносимо. На первом Фред Блауманн говорил о трагедии и катарсисе романа Фолкнера «Авессалом, Авессалом!». Во время своей речи он, не отрываясь смотрел в окно. Возможно, поэтому никто не осмелился спросить, почему Фолкнер поставил столь нежелательный восклицательный знак, аж в название своего произведения. Мэг отсутствовала. Мэг была где-то в другом месте. Закончив, он собрался и молча ушел. Вероятно, к компьютеру, переполненному сведениями о меланхолии. Разбор новых текстов, подготовленных студентами, был предоставлен Грегору. Градник очень старался. Но светловолосая галеристка была безнадежно бездарна. Он не мог объяснить ей, почему. Ее текст снова рассказывал о людях, проходящих мимо галереи, в которой она работает. Люди останавливаются перед витриной; наблюдая за ними, она представляет, что они смотрят на нее через стекло и видят светловолосую куклу. Галерея – дом искусства, и она с ним сроднилась. Но идущие мимо этого не понимают. Они проходят мимо, словно тени быстротечной жизни, а она просто кукла в витрине. Они ничего не чувствуют, она тоже почти ничего не чувствует, она же кукла в витрине. Короче, она как Бланш из «Трамвая „Желание“». Жизнь проходит мимо. И красота. Номер девять был талантлив, но Грегор не мог объяснить ему, почему. В его сюжете баскетболист бросает мяч в последнюю секунду матча. В этот момент у героя мелькает детское воспоминание: его брат падает, он пытается его поймать, бежит к нему… его рука дрогнула, мяч летит к корзине… он подхватывает брата, оба падают… мяч подскакивает на обруче… Градник, может быть, исправил бы начало, слишком длинно описывает воодушевление трибун и растущую нервозность баскетболиста, девушку, сидящую в зале и смотрящую на него… Ты когда-нибудь задумывался, спросил он у девятого номера, о том, что писателю знаком подобный страх… Страх писателя перед компьютером… который может удалить его текст, только что сочиненный, уникальный. Тут он посмотрел в окно. И правда, была уже весна.
Градник утомился. Занятие тянулось бесконечно. Слова висели в воздухе, подпрыгивали на обруче, он был, как кукла в витрине. Он давно не говорил о Мальдороре. Предпочитал рассуждать о куклах. Теперь и он понял, почему профессор Блауманн говорит о восклицательных знаках. Номеру девять он порекомендовал Хандке: роман «Страх вратаря перед одиннадцатиметровым».
2
Жизнь быстро потекла по-старому. Удивительно, как столько событий могло стереться из памяти. Красота забвения. В профессорской столовой снова тихо позвякивали столовые приборы. Фред сидел за компьютером и заполнял его цитатами и сравнениями. Правда, книга с места не сдвигалась. Мэг Холик объявила, что сразу после диплома переедет в Нью-Йорк. Гамбо и Луиза исчезли. Квартира была заперта, несколько раз он видел стоящего перед дверью Тонио Гомеса в светлом костюме. Румынский византинист Попеску уехал. Он накопил достаточно денег со стипендии, чтобы дома купить машину. И новый холодильник. Грегор Замза тоже исчез. Все исчезали, только Стелла со своими немытыми волосами сидела у окна и курила сигарету за сигаретой. Раньше она не курила, а тут начала. Ковальский за ее спиной метался как пойманный лев. Пришла весна. Заменили дверь. Страховая компания возместит убытки. Landlord был приветлив, потому что получил новый чек. Когда Грегор проходил мимо «Ригби», ему помахала Дебби. Она все еще смеялась без остановки и носила зеленые подтяжки. Теперь и блузка на ней была зеленая, так как приближался День Святого Патрика, покровителя Ирландии. Пес Мартина каждый вечер лежал в дверях и грыз лед.
Позвонила Анна. Она каталась на лыжах. Он написал ей длинное сентиментальное письмо.
На полке пылились пластмассовые золотые монеты и бусы.
Дни стояли прозрачные, с реки веял приятный прохладный ветер. И деревья зазеленели. Весна в Новый Орлеан пришла очень рано.
Он позвонил Ирэн и спросил, можно ли одолжить прославленный велосипед. Они сидели в полумраке и пили чай. Из уличного бара ветер доносил звуки блюза. Блюзовые тоны и дёрти-тоны[13]13
Дёрти-тон (англ. dirty нечистый) – специфический тип интонации в афроамериканской музыке и джазе, отличающийся крайней звуковысотной неустойчивостью (лабильностью), широкой и частой вибрацией, предельной динамичностью и напряженностью, ярко выраженным экстатическим характером. По происхождению связан с негритянскими религиозными культами.
[Закрыть]. Свинг: упрямая нарастающая прогрессия. Она все время говорила о Питере, который в Нью-Йорке занимался устройством их квартиры. Ей пора переехать и начать с чистого листа. Нужно только закончить подготовительную стажировку в суде. Но все равно, был полумрак, звучал свинг. Уезжая на велосипеде, он бросил пластиковые бусы ей на балкон. Утром найдет.
3
Каждый день он ходил в библиотеку и читал то, что в тот момент попадалось под руку. Читал Фому Аквинского и собирал выдержки на тему tristitia, чтобы вставить их в компьютер Блауманна. Таков был его скромный вклад в этот труд, который, вероятно, никогда не будет завершен. По Аквинскому tristitia – печальная пустота души. Tristitia чувствует себя как дома на сиротливых улицах под дождем или над темной морской гладью с нависшими над ней облаками. Tristitia близка музыке. Про музыку это он, пожалуй, сам добавил. А потом не мог отличить своего от выписанного. Во всяком случае, мрачная душа была определением Аквинского. Мрачная душа, ленивая душа, малодушие. Это было забавно. Душевная апатия влияет на человеческое тело, отнимает у него радость движения. Грех бездействия ведет человека к греховным поступкам. Мрачная душа.
В парке Одюбон, где он по вечерам катался на велосипеде, шумели кроны деревьев. Удивительные хвойные деревья с достоинством покачивались туда-сюда, маленькие листочки трепетали в красном подлеске. Влага куда-то испарилась, может быть, рассеялась над широкой поверхностью реки или в самой реке. Он катил между белыми деревянными домами. Зашел в одну из маленьких деревянных часовен. Долго сидел перед буддийским центром и смотрел, как буддисты склоняют головы, постигая что-то, от него очень далекое.
Дни стояли прозрачные, с реки веял приятный прохладный ветер. И деревья зазеленели. Весна в Новый Орлеан пришла очень рано.
