Текст книги "Сборник рассказов"

Автор книги: Дмитрий Щербинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Каня не слышала ее, молчала; Люда же спросила:

– А что за район у вас?

– Да вот... – тут старушка назвала станцию метро. – Зеленый район. Довольно тихий, машин, по сравнению с центром, немного. Хотя, раньше то лучше было, щас все гудят, бибикают; раньше то, бывало, бабочка в окно залетит...

– Хорошо, мы поедем с вами. – решила Люда и шепнула на ухо Кане. – Не все ли равно, куда ехать? Поедем, может этот район приглянется...

Мрачные, суетливые подземелья метро остались позади, и втроем вышли они под клубящееся тучами, раскатывающееся в отдалении громом, небо.

А вот и дождик.

– Первый в этом году! – улыбнулась прохладной капели старушка. – И с грозой! Ишь – разошелся! У меня зонтик есть, давайте-ка, молодые, понесите его вы.

– Вообще-то мы... – начала было Люда, да не удобно уж было отказываться; тем более, что от дождя все равно надо было где-то прятаться, да и не к чему, собственно, было торопить время?

– Да, мы вам поможем... Каненька, ты из нас самая высокая; давай сумку, держи зонт.

– Только поосторожней, пожалуйста. Постарайся не трясти.

Между домов – падший из вольного, дождевого неба пронесся громовой раскат – первый в этом году дождь еще усилился, уже в ливень перерос, и в нескольких шагах ничего уж не было видно за сине-белесыми, напевающими беспрерывную, весеннюю песнь стенами. Бурлили ручьи; пробегали, шлепали по лужам люди, где-то проносились, разбрызгивая шумные брызги машины...

– Никак у вас там что живое, раз бережно то так несете. – бабушка кивнула на сумку, которую очень аккуратно, в двух руках несла Люда.

– Да, котеночек. – ответила Люда.

Бабушка вздохнула, стала рассказывать про старые дома, утопающие в мокрых, зеленых холмах древесных – рассказывала, кто знаменитый в каком из домов этих жил; что да где, действительно примечательное, в былые годы, в годы юности ее, в этих местах приключилось.

Наконец, под чарующий гул дождя, свернули они между домами; прошли по старому московскому дворику, где так свежо шумят мокрые деревья, где все в глубокой и таинственной, словно бы со старых картин сошедшей тени.

Вот раскатился по небу гром, а бабушка говорила:

– У нас то в деревни почитали, что это Илья пророк на колеснице катает! А хто его знает – может, так оно и есть... Ну, вот мы и пришли.

Домик был старым, довольно обветшалым, хоть и не до бедственного состояния. В некоторых квартирах, по случаю дождя, зажгли свет; откуда-то слышалась старая музыка...

Вот подъезд – с чердака слышалась частая капель, там же мяукнула кошка.

– Ну ж, Барсик! Кис-кис-кис! По лестнице слетел весьма откормленный, рыжий Барсик.

– Вот и он! Ну что – поди нагулялся, хулиган. Ну, пошли, пошли – накормлю я тебя сейчас... Проходите, девочки. – старушка открыла дверь.

В маленькой прихожей было тепло, уютно; пахло цветами; девушкам даже показалось, что перенеслись они из обычного мира в мир снов, что в какую-то пещеру населенную сказочными, разумными зверями попали они.

Вот один из этих зверей – маленькая, белая собачка вышла из комнатки, завиляла хвостиком своей хозяйке, тявкнула восторженно.

– Вот там у меня кухонька. – бабушка указала на маленькую кухоньку, где на подоконнике в горшочках распускались цветы, а в клетке, на подставке возле столика, чирикала канарейка.

– А вот здесь живу я. – бабушка указала на маленькую комнатку, откуда вышла собачка; почти полностью загораживая одну из стен, стояло там пианино, у другой стены стоял письменный стол, над ним – стеллажи с книгами и старые фотографии, наконец, в углу – маленькая кроватка.

– Вот так вот и живем. – вздохнула бабушка. – Я, Барсик, да Тим... Муж то мой, Афанасий Карпович, на войне погиб... Другого полюбить я не смогла, так вот и живу памятью о нем; ну, а звери – они, ако братья да сестры помогают мне, особенно в зимние то месяцы. Вот так в зимние то вечера – за окном ветер воет, пурга метет, а Барсик – не по себе так станет. Но запрыгнет ко мне Барсик на колени, замурлычет... Вот и знаешь уж, что не одна ты на этом свете; вспомнишь юность – военная то юность была, а все ж, все только светлое вспоминается – как верили, как любили...

Старушка вздохнула – видно было, что ей многое – очень многое хочется девушкам поведать, и она молвила:

– Вы разувайтесь, на кухню проходите. Сейчас я вам чайку приготовлю.

– Нет, нам бы... – вздохнула Каня. – Нам бы... как бы здорово было, если бы...

– Что, доченька?

– Если бы вы взяли того котеночка, что в сумке сейчас спит.

– Отчего ж то и нет? Я ж вижу, как вы за него болеете. Ну вы из сумки его доставайте, да на кухню проходите, там и договорим.

Каня улыбнулась – сразу показалось ей, что за спиной крылья выросли.

– Каня, ты прямо как свеча сейчас. – рассмеялась Люда, когда девушки на кухню проходили.

Бабушка тоже улыбнулась:

– Вот уж сколько лет смех здесь такой не звучал. Сейчас, словно родник из под пола пробился. Вот всю квартиру светом своим золотистым залил!

Тут и Каня улыбнулась...

Девушки помогли бабушки приготовить чай, и вскоре уже, закусывая баранками разговорились.

Бабушка взяла на руки котенка и тот, почувствовав доброту ее, замурлыкал.

– Назову я его... а, может, вы его уже как величаете?

– Нет – просто котенок, облачко, братик. – улыбнулась и впрямь похожая на свечу небесную, Любовью сияющая Каня.

– Очень хорошо. Пусть будет – Облачком. Уж очень он и впрямь на маленькое, теплое облачко похож. Облачко... – старушка провела своей большой, морщинистой ладонью по этому Облачку и тот, замурлыкав сладко, потянулся...

– У меня он не пропадет – вырастит в настоящее Облако. – говорила через некоторое время старушка. – Об одном прошу вас, девушки – хоть бы раз в месяц заглядывайте ко мне. Особенно зимой – сядем мы на этой кухоньке вечером, раскрою я старый фотоальбом; расскажу – там про каждое фото целую историю можно вспомнить...

За окном уже засияло вечерним, мягко-бордовым, вечерним светом небо; а с мокрых ветвей, шумя по листьям, стремились к земле – частички ушедшего дождя, капли.

– Мы обязательно, обязательно будем к вам заходить! – сияющим, светлым голосом молвила Каня. – И к вам, и к братику моему! – только сдержанность Канина, только скромность ее, не давали проявиться этим чувствам как-то более ярко.

В душе же Каня над полями летела, пела, и в хороводе, вокруг солнца кружила. Как же счастливо ей было – братик ее попал в хорошие, в замечательные руки, и хоть иногда – хоть три, четыре раза в месяц – нет – чаще! – они будут видится.

– И я тоже буду заходить! – воскликнула, озарила квартиру верой в жизнь, в Любовь Люда. Рассмеялась и Каня – это был прекрасный, не с чем несравненный, так редко слетающий с уст ее смех.

Старушка распахнула окна навстречу этому прекрасному, майскому вечеру и он певучим вальсов ворвался в квартиру, по кухоньке, по прихожей, по комнатке пролетел; заполнил все собою, зачирикал, засмеялся, подхватил; небесным простором все наполнил.

* * *

Надо ли говорить, что Миша прибывал в мрачнейшем состоянии.

Приехав в свой подмосковный город, он идя по улицам, видел весь майский мир, мрачнейшим; всех людей враждебными, все пустым, вязким.

Он смотрел на небо, но и небо казалось ему выжатым, темным, бессильным сделать хоть что-то. И везде ему бросалась в глаза какая-то ржавчина, а долетающих голосах – насмешка, издевка над его чувствами.

– Каня. Каненька. – шептал он. – Хоть ты и любишь другого, хоть и взглянула ты на меня сегодня с презреньем, все равно – Люблю тебя. Люблю душу твою, которая сквозь очи, сквозь душу твою Любовью светится. Люблю тебя, всем сердцем, всей силой душевной! И я не живу без тебя, ибо кроме тебя и нет у меня ничего – весь мир – пустота, ржавчина, злоба, суета подлая. А ты есть Бог, Вселенная – все, все ты для меня, Каненька. Ты даже поспешила прочь услышав нынче мой голос, а, значит, вызываю я в тебе отвращение; значит никогда не ответишь ты на мои чувства. Что ж... быстрее бы в ванну, да и прочь из этого подлого существования!

Он ворвался в квартиру, буркнул что-то на ничего для него значащий вопрос матери и заперся в ванной, где сразу же включил горячую воду.

Наблюдая за тем, как расплывается за покрывающим зеркало паром, его лицо, прошептал:

– Вот так и чувства твои растворятся под временем. Нет – ты будешь мучаться – мучаться долгие годы; ты сожжешь себя в этом безответном чувстве, потом умрешь старым, немощным, разбитым, так ничего и не достигшим. Все одно умрешь – так какая же разница сейчас или тогда – через мгновенье. Ведь вся жизнь, вся эта суета, и даже чувства мои тогда, в час смертный, покажутся одним мгновением – одним мучительным, иссушившим меня мгновеньем; таким же мгновеньем, черт подери, как и прошедший месяц! Он страшно заполнен был чувствами этот месяц, но он и пронесся, как одно мгновенье, черт подери!.. А что трудно: лезвие надавить на вены вовсе даже и не больно, легко; потом сесть в ванную, чувствовать расслабленность всю большую и большую...

Он взял коробочку с лезвиями, достал одну из этих маленьких, нагревшихся в паровых клубах, стальных заостренных пластинок; перед глазами подержал...

Тут он вздрогнул: представил, как слабеет все больше и больше, как силится подняться, позвать на помощь из кровавой ванны, но не может уже этого сделать – может только лежать, расслабляться все больше – расслабляться до пустоты – до бесконечной пустоты, что ждет его впереди.

– Черт. – он положил лезвие на стекло, перед покрытым плотным белым паром зеркалом; сделал воду чуть потише, и протянув палец к зеркалу, вывел вздрагивающие кривые буквы:

"Зачем мне жить?"

Скривился над раковиной, потом схватил лезвие и, поднося его к венам, прошептал:

– Да незачем. Пустота! Ну и пусть! Раз уж суждено пустоте быть...

В дверь застучали, раздался встревоженный голос, почуявшей беду матери:

– Миша, ты что там парилку устроил. Ну-ка выходи – ужин уже на столе.

– А что если жизнь это круг? – в муке шептал Миша. – Что если все эти мучения будут повторятся вновь и вновь – вся эта боль! Тогда – это и есть ад! Да – это и есть ад!

Он дотронулся лезвием до руки, даже и провел немного; из маленького надреза выступила кровь и тут он вновь вздрогнул – услышал, как далеко-далеко за стенами, за гулом труб, загремел гром.

– Ради первого грома весеннего. – вывел он, отбросив лезвие и дальше уже писал без останова.

– Ради первого грома весеннего,

Ради цвета роМиших полей,

Ради светлого пруда осеннего,

Ради снега российских далей,

Ради вас, молодые березки,

Ради теплой, весенней поры,

Ради храмов, и ради всей моей,

Необъятной родной стороны

Я из пепла, из мрака восстану,

Песней солнца и неба вскормлен.

И тебя, мать-земля, любить стану,

Твоим громом чудесным спасен!

Когда он дописал последние строки – первые уже покрылись новым налетом пара, и их с трудом можно было разобрать, но Миша и не обращал на это внимания.

Вновь, уже значительно ближе, пронзая стены дома, свободно громко взревел гром; и Миша ясно представил надвигающуюся, стремительную стену дождя.

На мгновенье ему жутко стало от того, что едва он не совершил. Выключил поскорее воду, крикнул через дверь:

– Да, сейчас выхожу!

Он убрал лезвие и выбежал на кухню.

За окном все небо заволокли уже, пришедшие со стороны Москвы черные, клубящиеся дождевые тучи. Часто вспыхивали, протягивались к земле ветвистые молнии; тучи озарялись, и дух захватывало от этих, пребывающих в постоянном движении объемов.

Миша распахнул окно; улыбаясь, высунулся – ветер обдал лицо, унося куда-то прочь остатки мрачности, пустоты. Вот первые прохладные капли коснулись его разгоряченного лица – все больше и больше их становилось. Вот вся улица уже зашумела, вот уже намок Миша.

Уже и не было ничего видно за этими прекрасно гудящими стенами – мир преобразился, стал расплывчатым, окутанным аурой волшебного сна.

– Стихи, господи – сколько же стихов здесь! В каждой капельке, вижу стихотворение! Везде жизнь и она прекрасна! Она как сон, как чудесное волшебство! Жизнь – любовь! Отчаяние – ад! Я сам создал свой ад – я сам его и разрушил!.. Каня, ты прекрасна, как этот дождь, как гром, но вот он дождь – рядом со мной, он мне песнь поет! Я люблю тебя, Каня, я люблю эти тучи, и гром! Я целую эти капли, я целую воздух, Каню, землю, все мироздание прекрасное!.. Мама! Мама! Я пойду по улице побегаю!

– Что... побегаешь? Закрой-ка окно! – говорила, вошедшая на кухню мать.

– Я побегаю! Как в детстве бегал я под дождем – так и теперь побегаю! Буду ловить эти капли – стихи! Буду смеяться! Да как же прекрасна жизнь!

Он надел ботинки и вот уже, перепрыгивая через несколько ступенек, по лестнице полетел; вот он уже выбежал на улицу; поднимая снопы искр, побежал как мог быстро по лужам; рассекая, как травы на лугу, дождевые стены, смеясь, крича свободным, счастливым голосом:

– Вперед, под гул весенний, Бегу по ручейкам. И вместе с громом этим, Кричу на весь квартал: Я здесь, я здесь родился! Я бегал во дворе, Когда-то здесь носился, То было в сентябре! И ныне с ясным взглядом Бегу под шум дождя, И вместе с каплепадом, Гремят мои слова...

Миша остановился, подошел к старому, так много на своем веку поведавшему ясеню. Он обнял, покрытый наростами, мокрый ствол – обнял его крепко, приник к темной, жесткой; но живой, мудрой поверхности.

Миша прильнул к дереву в поцелуе и заплакал; он слышал, как шумит над головой прекрасную песнь дождь, чувствовал, как просачивающиеся сквозь крону прохладные капли, смывали с лица его теплые слезы.

– Все это уйдет, уйдет. – шептал он в светлой печали. – Уйдет юность, уйдет жар сердца; даже воспоминания о чувствах моих, об этой первой, самой искренней и неразделенной любви – даже они обратятся просто в печаль... просто в капельку из безбрежной весенней пустоты.

КОНЕЦ

11.04.98

МИЛЛИОН Я

Джовану Семирону исполнилось двадцать два года и произошло это 1 февраля 2498 года. Встретил он свою годовщину в отдалении не только от своих друзей, но и от родной планеты – матери человечества Земли.

Встреча происходила в мрачной обстановке, навеянной состоянием самого Джована, хотя еще накануне в своей, богатой на всякие фантазии голове, представлял он, как вместе с друзьями и девушкой Катриной отметит этот памятный день где-нибудь в зеленой роще, на берегу синего моря.

Резкий поворот в состоянии Джована произошел, когда накануне пришло сообщение от Катрины – оказывается, она получила приглашение от своей тетушки работавшей в исследовательском комплексе на спутнике Сатурна Тритоне; конечно, отказать она не могла и в нескольких словах поздравила Джована. К тому же – послание пришло одним только голосом, без объемного изображения и без поцелуя...

В одну минуту состояние Джована переметнулось из веселого в наимрачнейшее, ночью он так и не смог заснуть; его мучила ревность: "Я для нее пустышка... она любит другого..." – ну и так далее.

Когда заря коснулась громад Атлантического мегаполиса, он выскочил из своей спальной камеры, где крутился в невесомости, отдал распоряжение домашнему мозгу послать всем друзьям извинения и, не сообщая причины, побежал к своему двухместному кораблику, который стоял в парковочной помещении его квартиры.

– Ну, куда прикажите, капитан Джован? – дружелюбно (как и полагалось), поинтересовался корабль. – Куда... куда... – попытался повторить мягкую интонацию корабля Джован, но вышло у него только мрачное бормотание. – Не все ли равно? Неси в темное облако; пусть пыль скроет все; пусть будет это далеко-далеко отсюда...

– Темное облако АП23Е17 вам подойдет?

– Не все ли равно? Е17 или какое-нибудь Е117? Главное, подальше и чтобы ничего не было видно!

– Хорошо.

– Что, хорошо?! Ничего хорошего!

Кораблик поднялся сначала над мегополисом, затем над златистыми Атлантическими водами, наконец и над всей Землей.

Проскользнув через кишащие мириадами больших и малых кораблей окрестности матери человечества, двухместный кораблик Джована, как и полагалось, включил А – двигатель и переместился за 500 с лишнем световых лет, в облако АП23Е17.

Джован печальным взглядом смотрел на сероватую, похожую на утренний непроглядный туман мглу, застывшей за смотровым экраном.

– Мгла, мгла! – мрачно шептал он. – Далеко ли до света звезд?

– Если бы свет мог пробиться через эту мглу... – возвышенно в такт своему господину говорил кораблик. – ... ему бы понадобились десятилетия – мы в самом центре. Мрачнее не придумаешь, не так ли?

– Да уж! – вздохнул Джован.

Целый день смотрел он на мглу, вспоминал Катрину, писал стихи (как часто с ним бывало в мрачном состоянии); также, придаваясь меланхолии, начинал даже и плакать и все больше и больше мрачнел с каждой минутой.

– Быть может, полюбуетесь на туманность Конская голова? – участливо поинтересовался кораблик, когда Джован уткнулся в смотровое стекло и измочил его слезами.

– Оставь меня глупая железяка! Не смотри на меня, я приказываю!

К вечеру состояние 22 – летнего, Джована сделалось мрачным до крайности.

– Вот тебе и день Рождения! – шептал он, прохаживаясь из угла в угол, и время от времени ударяя кулаком по перекрытиям.

Когда же, на одном из экранов в надписи "Сейчас на Земле 1 февраля" цифра "1" сменилась на "2", он почувствовал, что мрачность этих непробиваемых светом бессчетных верст, вскоре доведут его до отчаяния.

Тогда в Джоване Симероне произошла очередная резкая перемена.

– Вот что, друг. Обет молчания закончен. – неровным от волнения голосом сообщил он кораблю.

– Вы замыслили что-то не совсем законное, не так ли?

– Послушай, если ты друг мне; если хочешь, чтобы не перерезал я себе вены и не проглотил марсианский лишай, так исполни одну просьбу...

– Я весь внимание, командир.

– Понимаешь ли, чтобы прошло мое мрачное состояние и смог я писать стихи не такие, как сейчас:

– Все черным черно вокруг,

И молчит мой верный друг,

И горит во мне слеза,

Я умру сегодня...

А такие как раньше:

– Снова свет в твоих очах,

Словно луч вечерний;

Снова страсть в твоих руках,

Словно пламень летний...

Чтобы произошло это, мне необходимо зрелище потрясающее, незабываемое... Ладно, буду краток: я хочу увидеть нашу галактику, со стороны.

– Понятно: могу прокрутить изображение.

– Ты же понимаешь...

– Понимаю, командир. Но перелеты дальше чем за шестьсот парсек от наших внешних маяков не рекомендуются космическим агентством. Координаты каждого броска автоматически поступают в главный мозг агентства, но чем дальше цель, тем менее точны те координаты, которые получит мозг, с теми, которые окажутся в действительности. Если мы хотим удалится от галактики хотя бы на два ее поперечника, процент неточности составит десять световых лет и если случится что, кто найдет нас на этих десяти световых годах?

– Да знаю я! Глупости все!

– За последний год, нашлось только десять сорви голов – не научников, а обучающихся, как ты, которые решились на такой шаг. Один из них пропал. Быть может, он и жив сейчас; быть может и любуется на нашу галактику со стороны, на своем сломавшемся корабле; но домой он уже не попадет. Впрочем, несколько спасательных зондов тыкаются там наугад, ловят его маяк. Вероятность, что найдут: один к пятистам триллионам.

– Хватит нудеть! – раздраженно потребовал Джован. – Мне все равно: и летим мы не на два, но на три поперечника галактики, чтобы ненароком не встретится с этим болваном. А когда занудит с предупреждениями этот мозг, включи Баха.

Мозг Космического Агентства монотонным голосом бубнил предупреждения в течении получаса, а Джован плавал под потолком в волнах музыки древних.

Когда же голос, наконец замолк, кораблик еще раз попытался противиться:

– Впечатления от просмотра записи, не чем не хуже впечатлений от настоящего путешествия.

– Такую же запись я мог просмотреть и дома, а мне нужно понимание, что я нахожусь за миллионы световых лет от дома и от Катрины.

– Все, через десять секунд переход.

Темный туман за смотровым экраном наполнился синеватым светом, а затем исчез – перенесся за миллионы световых лет.

– Полное изображение! – потребовал Джован и кораблик весь стал прозрачным, теперь Джован словно бы повис в бездне, на таком расстоянии от дома, которое можно было назвать цифрой, но невозможно было представить.

Пред ним, на этом невообразимом расстоянии сияла пятью миллиардами звезд родная галактика. Огромная сфера; в центре ее яркий шар, из бессчетных звезд-гигантов, ну а по краям звезды менее яркие, такие как солнце, они подобны пылинкам, какого-то невообразимо прекрасного, но неизвестного людям камня. Цветными вкрапленьями горели пылевые туманности, два льющих звездный свет облака – Большое и Малое Магеллановы повисли над этим звездным островом.

Космос же вокруг галактики был почти совершенно черен; пустоты еще более невообразимые, чем расстояние до дома, окружали Джована. Вон туманность Андромеды – словно упавшее боком колесо, развалившейся при каком-то катаклизме колесницы Создателя, еще редкие точки – совсем далекие галактики, в большинстве из которых не побывал еще даже и автоматические зонды.

– Красота какая! – восторженно прошептал Джован, после нескольких часов безмолвного созерцания. – Какая необычайная извечная тишь и покой. Представляешь – когда нас людей еще и в помине не было; все здесь было так же, и когда от нас и следа не останется, все здесь останется также неизменно...

– Извините командир. – вежливо прервал его корабль. – Дело в том, что из межгалактического пространства движется астероидный поток. Скорость 300 верст в секунду; протяжность потока от двенадцати до пятнадцати световых лет. Передние глыбы вы уже можете видеть.

Действительно, из черной бездны, как казалось медленно, выплывали пока еще редкие, неправильной формы глыбы. Свет галактики отбрасывал на их испещренных поверхностях тени, но температура на их поверхности, как сообщил голос корабля, равнялась абсолютному нулю; далекие звезды совсем не грели.

– Судя по результатам сканирования: их возраст около 12 миллиардов лет; примерно тогда же образовались и галактики. Можно предположить, что они частички вещества не попавшего в состав ни одной из галактик и обреченные вечность парить в этом холоде. По моим расчетам, через пять миллиардов лет они пройдут у внешних рубежей нашей галактики и продолжат свое путешествие. А появись мы здесь на часок попозже, капитан – могли бы столкнуться с одной из этих уродин. Предлагаю вернуться домой: плотность потока постепенно увеличивается, помимо довольно больших (до нескольких сот верст в поперечнике), есть здесь и булыжники в несколько метров, столкновение с которыми при скорости в 300 верст может повредить моей обшивке. Пока вы принимаете решение я приравниваюсь к скорости потока.

Теперь каждую секунду кораблик пересекал периметр крупнейшего мегаполиса Земли Москопетра – окраинами которого были древние архитектурные комплексы Москва и Петербург, но все оставалось неизменным, и чтобы заметить ничтожное передвижение против галактики, понадобились бы многие и многие тысячелетия. Несколько глыб стального оттенка неподвижно застыли перед висящем между галактик Джованом.

– Что же; домой так домой. Объяснюсь с Катриной; домой, домой! Теперь будет о чем вспомнить.

– Через десять секунд...

– Нет, подожди-ка; только сейчас увидел! – Джован развернулся в ту сторону, откуда вылетели первые астероиды. – Что-то я не припомню, чтобы раньше была вон та звездочка.

Он указал на оранжевую точку.

– Сейчас, проведу сканирование. – прозвучал (как показалось Джовану, слегка раздраженно), голос кораблика.

– Результаты, думаю, будут для вас весьма любопытны. Во первых: эта уже не астероид, но целая планета, правильной формы, размером с Луну, но с притяжением земным, засчет тяжелого ядра, состав которого не поддается определению. На высоте шестисот верст поверхностью, планету обволакивает полотно неизвестного газа. Газ реагирует на свет дальних звезд, нагревается и создает наблюдаемое оранжевое излучение. Таким образом, этот газ заменяет планете солнце. Климат там хоть и более жаркий чем на Земле так на экваторе температура 50 градусов – все же, вполне пригодный для обитания человека. Помимо этого, атмосфера хоть и несколько отличается от земной, но тоже пригодна для дыхания.

– К ней! – тут же отреагировал Джован.

– А я и не сомневался. Как жаль, что в нас введен интеллект, но полностью исключена возможность говорить не правду или умалчивать. Ведь, сказал бы что...

– Хватит болтать, скорее!

– Слушайте командир: плотность астероидов и простых булыжников возле планеты чрезвычайно высока...

– Хватит же болтать, скорее! Это же открытие! Это же какая удача! Ведь какой ничтожный шанс был у человечества обнаружить эту планету! Быстрее!

– В одном случае из десяти мы получим повреждения и, возможно, останемся там навсегда. Если, что выйдет из строя, нас здесь...

– Ох, ну знаю же! Лети скорее, и не появляйся!

Невидимый кораблик вздохнул...

Вокруг Джована стремительно и плавно отлетали назад освещенные галактикой глыбы, большие и малые; одна пролетела совсем близко и Джован даже вздрогнул, отдернулся.

– Несмотря на наличие огромного числа астероидов и камней в этом потоке, все они движутся в условленном миллиардами лет порядке. Каждый камушек знает свое место, и все столкновения произошли еще при зарождении потока, 12 миллиардов лет назад. – словно лекцию читал кораблик.

Несколько раз кораблик вздрагивал, когда совсем незначительные камушки, расплавлялись его полем. Более крупные глыбы он облетал, иногда останавливался и резко уходил то вверх, то вниз.

– Да, да! – улыбаясь, и вытирая ладонью выступившей от напряжения пот, выкрикивал Джован. – К черной дыре эту серую туманность! Надо же было просидеть там целый день рождения! Вот это да! Быстрее же!

– Развитие большей скорости, увеличит вероятность столкновения 1/2.

– Ну, зануда – так и знал...

Джован не смотрел больше ни на галактику, ни на глыбы: все внимание свое он перебросил на оранжевую планету. Сначала из точки переросло она в пятнышко, а потом уже и в шар; испещренный темными точками – плывущими перед планетой глыбами.

– Плотность потока увеличивается, снижаю скорость вдвое...

Под оранжевой пеленой проступали очертания горных хребтов и пятен цвета запекшейся крови – морей, или озер, как догадался Джован. Синего цвета не было, зато кой-где проступали темно-зеленые пятна.

– Получаю новые данные. – ворчал, по прежнему невидимый кораблик. На планете присутствуют растительные формы жизни. По мимо этого, из недр произрастает большое количество минералов, состав которых не поддается анализу... Внимание: в минералах протекают чрезвычайно сложные химические реакции не поддающиеся анализу. Нет возможности определить их природу, не достаточно данных... Внимание: проведен дополнительный анализ возможно несколько вариантов реакции газа из внешней оболочки на мое вторжение, один из вариантов представляет опасность.

– Если хочешь нудеть про эти опасности, так нуди, но только про себя. Понял?

Кораблик обиженно промолчал...

Планета раздувалась все больше и больше; проступили все новые детали – бордовые реки, озера; темные ниточки ущелий, темно-зеленые растительные массивы, а над всем этим висела оранжевая пелена – излучение внешней оболочки.

– Внимание: вхожу в верхние слои атмосферы.

– Только не появляйся! – вздрагивая от восторга, произнес Джован Симерон. Он чувствовал себя богом.

Да богом! Без скафандра, без ничего; позабыв о том, что он в чреве корабля; Джован стремительно летел к открытому им миру. Исполинские оранжевые облака плыли перед ним, приближались, и он даже чувствовал ветры.

Неожиданно, одно из облаков взвилось перед ним, завихрилось многоверстным потоком, обхватило окружающее пространство в форму кораблика, расцветилось десятками ослепительных молний.

Все больше и больше их было; вот уже все вокруг ослепительно пылает.

– Что случилось?!

В ответ шипение.

– Эй ты, железяка! Отвечай немедленно, что случилось!

Шипение усилилось и по прежнему ничего кроме слепящего сияние не видно. Потом прерывистый, прерывающийся через гул пламени голос:

– Повреждена охладительная система двигателя... Немедленная посадка... Перегрев коммуникаций жизнеобеспеченья. Пожар...

Джован почувствовал жар; и тут только вспомнил, что сидит в обзорной каюте; понял, что приближается к нему невидимое, как и корабль, пламя.

– Немедленно появись!

Отчаянное шипение:

– Не... шшш... перегрев... дополнительный резервуар на посадкушшш...

Неожиданно белесое сияние исчезло и оказалось, что до поверхности оставалось уже не больше одной версты.

Мелькнуло бирюзового цвета плато и изумрудные заросли.

Ближе... ближе – складки местности слились в оранжевое месиво.

– Перегрев... шшш...

– Черт, да появись же ты! – Джован вскочил, побежал по невидимому полу, но тут кораблик сильно дернуло и он врезался в прозрачную стену.

Невидимое пламя обожгло его, но Джован уже вскочил, на ощупь нашел выход... До поверхности метров двадцать, десять; изумрудные заросли заскрежетали по днищу; потянулось бирюзовое поле и... сильный удар, от которого Джован словно запущенный камень врезался в стену; кажется треснула кость, нахлынула тьма.

* * *

Сначала он услышал шипенье, затем почувствовал боль в руке; затем появились перед ним расплывчатые контуры и, наконец, сложились в четкие очертанья.

– Можем взлететь? – был первый его вопрос, а в ответ: "Ш-шшш..."

Над ним разрывался потолок и из него свисали, плавно покачивались, словно маятники сотен часов, разорванные провода. Воняло жженными пластиковыми перекрытиями, и что-то гулко капало.

– Пр-роклятье! – заскрипел зубами Джован, когда попытался подняться и почувствовал сильную боль в ноге.

Схватившись за погнувшуюся переборку приподнялся, присел, осматривая свою рану: оказывается, нога его зацепилась за что-то и теперь разворочена была почти до кости, но кровотечение уже остановилось, кровь свернулась, так как Джован, как и любой другой человек 26 века, еще в детстве получил вакцину, благодаря которой, при ранении кровь сворачивалась в течении одной-двух минут; благодаря той же вакцине срослась и сломанная кость. Рана, однако, осталась; разорваны были мышцы и сухожилия – и пока Джован мог только прыгать на здоровой ноге.

Так он и допрыгал к затянутому серой паутиной обзорному окну и потребовал у "информационного ящика" отсчет о нынешнем состоянии корабля.

Видно, все динамки были выведены из строя и появилось только отображение на обзорном экране. Красными линиями были помечены поврежденные или выведенные из строя коммуникации.

В течении получаса Джован, заглатывая одна за другой болеутоляющие пилюли, внимательно изучал этот план; потом вздохнул и прошептал: