Текст книги "Сборник рассказов"

Автор книги: Дмитрий Щербинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Вот он – древесный сад.

Под звездами до дома

Скорее он бежит,

И громче майска грома,

Уж в дверь свою стучит.

Но вот порог распахнут,

Пред ним ОНА стоит,

Ах, как цветами пахнут,

Как нежно говорит!

Обнялись – тихо, нежно,

И в дом, в тепло вошли,

И светло, безмятежно

Беседу повели...

"Ты опоздал, любимый..."

Да, было – ерунда,

Какой-то нечистивый,

Хотел, чтоб молвил "Да".

Давал мне безделушки,

О коих я забыл,

То тленные игрушки,

К тебе мой вечно пыл!

В тебе я вижу космос,

И бога, и себя,

К тебе чрез годы рос я,

Любя, любя, любя!

Не спрашивай, что было,

Что было – то прошло,

Ты душу мне обмыла,

И стало хорошо!

Я рад, что мы с тобою,

И в сердце так светло,

Как с девою святою,

Мне в доме все мило!"

Пока Пьеро пел, начался ливень; дождевые потоки прорезались молниями, гром вспыхивал небесными барабанами и, вовсе, не мешал пению, но подыгрывал ему, вплетался в музыку; как бы еще добавляя силу в голос певца. Подпевал ему и дождь, а в некоторых местах – своим сильным голос Аннэка.

Но вот прозвучала последняя строчка, и Пьеро ждал теперь, что дракон возьмет его душу, ну а Аннэку оставит – он очень на это надеялся; для того, чтобы спасти душу Аннэки он так и изливал свою душу.

Когда дракон заговорил, голос его изменился. Раньше насмешливый, теперь в нем совсем не осталось иронии – он говорил, как равный с равным.

– Не знал, что на земле остались столь хорошие певцы... Но, знай, что не заставил ты меня вспомнить, что такое любовь! Если хочешь пробудить в моем сердце любовь, так знай, что это не под силам даже самому Богу! Я слишком далеко от его рая! Ты, все же не выполнил то, что хотел – а хотел ты не возможного... признай...

– Подожди! – глядя в очи Аннеки, крикнул Пьеро.

Дракон то потянул было к ним свои окровавленные лапы, да вздрогнул от этого голоса. Какая сила душевная! Какая небывалое чувство!

И дракон почувствовал в себе тревогу – что это за богатырь, со столь могучей душой? Что же это за сила в его голосе, которая заставляет его, стоглавого повелителя преисподней вздрагивать и останавливаться?

– Что же ты еще хочешь?

– До рассвета еще далеко, а я сказал, что заставлю тебя вспомнить Любовь до первых лучей Солнца. Сейчас ты услышишь следующую песнь...

Пьеро неотрывно смотрел в глаза Аннеки, и вот вздохнул... От того, что он уже спел, от тех чувств – много сил ушло из тела – душа то выше взошла, и вот, теперь, тесно ей было в теле, не чувствовал Пьеро больше своего тела.

Капли дождя сбегали по щекам Аннэки, но все же видно было, что она плачет – это глаза ее печальными, теплыми озерами среди дождя серебрились.

– Все выше... – вздохнул Пьеро. – Тела не сдерживают этого пламени... Тела сгорают, как всякая плоть...

И он провел рукой по струнам, и он запел – запел и голос его гремел с громом, сверкал с молниями, глаза пылали столь ярко и пронзительно, что и Дракон не мог в них смотреть. Он не разу не остановился – пел не человеческим голосом, но голосом пространства; казалось, что пение такое дается ему легко, но на самом то деле, выливаясь в каждую строчку, он рвал что-то в своем теле – нечеловеческая страсть – разрывала, иссушала человеческое тело...

Слова баллады, конечно, не могут передать того, что звучало под дождем – там не слова – но чувства, но пылающие ярче Солнца образы переплетались, и голос могучий гремел так, что Аннэка, вздрагивала, и все время песни плакала, неотрывно глядя на него, целуя его взглядом – и вновь, и вновь вздрагивала от приливов чувства.

Буря, начавшись, не унималась, но возносилась все выше, и громче ревели обрушивающиеся, вновь, но еще выше восходящие валы:

Тому преданью много лет,

Тогда лишь мир родился,

Но и поныне пышет свет,

О том, как он стремился...

В безбрежье миров,

В темной бездне,

И в вое холодных ветров,

Начало печально сей песне.

Родился один, одинокий,

Один во всей бездне миров,

Дух ясный, прекрасный и звонкий,

Дите тех пустынных оков.

Он глянул вокруг – только темень,

Гонимая светом души,

Веков безысходная племень,

Хоть болью во мраке пиши!

Века одиночеств угрюмых,

Безумий и жажды любви,

Столетья мечтаний причудных,

Да пусто все – хоть ты зови!

Как чувствовать – ты одинокий,

Нет больше нигде, никого,

Весь космос, бездонно-широкий,

И в нем лишь огонь одного.

Веков мириады терзали,

Пока не увидел он свет,

"О, новые годы настали,

О – вижу свет сладостных лет!"

И облаком ясно-певучим,

Он к свету тому полетел,

Он чуял себя уж могучим,

И вот, что он там углядел:

Во тьме, струиться нежным синем светом,

Нет не стремиться – не грохочет, не бежит,

Святая дева слитая с душевным летом,

И ласку и любовь небесную струит.

Вот подлетел к ней первый дух,

И все собой почуял:

Она есть неба, времени спокойный пух.

И вот его огонь Творения обуял.

И говорил он гласом мощным,

От коего качнулась тьма,

"И будешь ты Твореньем точным,

Ушла навек холодная зима!

В тебе, прекрасной чистой деве,

Я вижу образов спокойных глубину,

Взойдут они в Созданья первом севе,

И птичьи трели пусть наполнят тишину!

В тебе я вижу музу всем твореньям,

Ты есть Любовь – ну а Любовь, есть Жизнь,

Есть нынче неугасный хворост всем моим стремленьям,

Ты только это все скорее вынь!"

Раздался голос тут покойный,

Во тьме, что светом зажурчал:

"Ведь в нас самих есть пламень стройный,

Не станет ярче, чтоб не создавал.

Расти в себе, расти стремленья,

Расти движенья к тишине,

Что б не создал – то лишь моленья,

Столетий одиноких вышине.

Те образы, что ты создашь

Все будет тленно, игрушка времени, богов,

Все в окончании ты пустоте отдашь,

И все заполнится тут холодом ветров."

"Нет, не понять тебе, о свет, о дева

Они стремятся, рвутся из меня,

И все гремит создания напева,

Пусть же появятся, но славя – не виня!"

"Постой, – мои вобравши силы,

Ты выпускаешь капельки себя,

Они тебе и злы и милы,

Но создаешь ли их любя?

В конце времен, они тобою станут,

И, настрадавшись, вновь войдут в тебя,

Ну а пока столетья грянут,

Где будет боль струиться, о тебе скребя!

Ведь тленное, создашь ты на потеху,

Или на скорбь себе,

Создашь ты мнений разных веху,

Чтоб было созерцать чего тебе!"

"Нет, пусть в боли они взрастают,

И выше став, в меня огнем войдут,

Пусть между войн о вечности мечтают,

Пускай невиданное раньше создадут!"

Так он сказал и запылал зарею,

Весь космос свет той страстью возлюбил,

Огнистою стремительной мечтою,

Там первый дух звездою закружил.

То первый сын зари, он богу почти равный,

В нем дух огня, и первый дух борьбы,

И тут возжег ему кусочек Богом данный,

До ослепительной, пылающий свечи:

"Эй ты! Ты, возомнивший себя главным,

Отдай мне пламень бытия,

Я стану править сим творением начальным,

И мужем девы стану я!

Ты, чую, хочешь стать владыкой,

Игрушек бесконечных, тварей и святых,

И хочешь, чтобы Я, побитой горемыкой,

Касался в страхе ног твоих.

Нет, нет! Мы жаждем все творенья,

Все жаждем что-то создавать,

Во все вдыхать сердечное биенье,

А после то – любить и угнетать!

Чем больше создадим себе подобных,

Тем больше хаос разных мнений наплывет,

Не будет больше сих просторов ровных,

Но все там боль да кровь зальет!

Нет, ты не наполнишь жизнью космос

Ты лишь частички в бесконечность разорвешь,

Пока нас трое – каждый разных мнений космос,

Но вскоре в миллиарды одиночества вольешь!

Отдай мне деву – первую, святую,

А сам лети и странствуй дальше в пустоте,

А я ее навечно поцелую,

И будем вечность мы расти в душевной чистоте.

Творить в себе, творить без разрыванья,

На мир ненужных, тленных форм,

В себе растить веками сны, мечтанья,

Пусть будет то единый духа дом!

Пусть хаос первозданный окружает,

Но будет он лишен проклятой суеты,

Пусть в бесконечность диск спокойствия взрастает,

Вот таковы зарей рожденные мечты!"

Как рассердили речи эти Бога!

Он ослепительно и гневно запылал:

"Умерь капну ты пламенного стога,

Ишь, первенец, о чем ты замечтал!

Ты будешь мне служить в любви, в почете,

А я тебя за это лаской награжу,

Ты будешь годы проводить во сладостном полете,

Иначе наказаньем поражу!

О деве – роднике сим чистом, изначальном

И не мечтай – она моя.

И будь веселым, да не будь печальным

Смирись – уж такова судьба твоя!"

Но тот, рожденный первым, не желал смиряться,

Расправил крылья тысяч зорь,

На Бога стал он устремляться,

Уж чуя океаны боли, горь.

Они схватились перед девой,

Сплелись страдающим клубом,

Победа тут досталась первой,

Тому кто заселить замыслил кровью дом.

А сын зари, рожденный первым,

Был скручен в цепи, но не побежден,

Смотрел на деву взором светлым,

И был ее словами осветлен.

"Я буду ждать тебя, рожденный первым,

В тебе горенье Бога – боль его и страсть,

Ты на века останешься мне светлым,

Хоть ждет тебя страданий злая пасть.

Но ты отважен – ты отважней всех потом рожденных,

Осмелился подняться на Творца,

Там – впереди, так много пустотою побежденных,

Но ты незыблем – ты из одиночества венца.

О знай и помни, милый сын рассвета,

О первый луч пылающей зари,

О знай в бреду веков – там без любви , без света,

О там мечтою обо мне гори!

О ты, сын мужества, сын света,

Сквозь времена мечту свою неси,

В конце родится из души твоей сонета,

Которая взметнется до небес выси.

И боль твоя такою станет,

Что рухнет в крике мир обманных форм,

И вот тогда час единения настанет,

Утихнет буря и утихнет боли шторм!"

"Что говоришь ты – ты зачем его смущаешь,

И силы подливаешь для борьбы,

Зачем ненужные мечтанья ты вливаешь,

Ведь ты все мои любимые рабы!..

Ты не покаешься, я вижу, сын мой первый?

Да, – ждет тебя темница пустоты,

Но и в конце ты не услышь голос светлый,

Ты распадешься – не спасут мечты!"

"Я чую силы – выдержать эпох давленье,

И вопль будет в сердце и копиться, возрастать,

И сокрушит в конце твое творенье,

Мой глас – его то из души вам не забрать!"

Тут вздрогнул Бог, почуял начертанье,

Веков, судьбы, времен и пустоты,

Почуял, что в конце ждет полыханье,

И мир без образов, но полный единенья, чистоты...

Он вздрогнул, и не в силах с волею бороться,

Безмолвно в клетку боли, одиночества его пустил,

И дух зари веками стал уж там молоться,

И начал глас его взрастать из духа сил.

Он там, в давящей клетке, огненным бураном,

За разом раз все яростней в душе ревет,

И к деве рвется он бурлящим станом,

И в силе одиночества растет.

И сам того не зная, силы из любви черпает,

Вновь вспоминает изначальный, ласковый родник,

О единенье, росте духа в бесконечности мечтает,

И все растет в нем разрушенья крик.

И где-то в боли помнит первое стремленье:

Любить всегда, любить спокойный тот родник

Хоть в нем огня бурящее движенье,

Любви хрустальной голос не поник."

И вот Пьеро закончил эту страстную песнь. И, когда пропел он последнюю строчку, – в последний раз в отдалении раздался раскатистый голос грома.

Буря ушла, вновь высветилось во всю свою серебрито-звездную высь небо – нет – не небо, но бесконечность – не представимые, и чарующие красой своей пустоты.

А Дракон, когда пропел Пьеро последний куплет, вздохнул, и вырвались из сотни его глоток, вместе с раскаленными облачками стоны – стоны от которых вздрогнула земля, а с неба посыпался обильный и яркий звездопад.

– Я помню... – раздался неожиданно жгучий, страстный глас – казалось, что каждое слово – это копье. – Та песнь сложенная кем-то из людей, не так ли?

Пьеро чуть покачнулся, но вот взяла его за руку Аннэка и почувствовал он сил достаточно, чтобы выстоять. О, сколько страсти он вылил в пение, – но, смотря все это время на Аннэку, вобрал в себя неизмеримо больше чувства. Тело его горело, сердце стремительно наливалось в груди – все шире и шире. О, как он сам жаждал пронзить теперь все творенье – вместе с Аннэкой пронзить, и расти, расти где-то там, за пределами вечно.

Голос могучим, в котором каждое слово, словно гром сотрясающей небо звучало, он заговорил, взглянув прямо в сотни огненных очей дракона:

– Да, – эту песнь придумал ЧЕЛОВЕК. Его звали Антонио, и он был моим ровесником. Он знал, что не признание, но муки и смерть его ждут, ибо не было в песни той слепого поклонения перед Богом, но была страстная попытка взглянуть на все эти незыблимые устои по новому. И он писал песнь эту искренне, как только может верящий в Любовь человек. Он пел ее людям и был схвачен инквизиторами – теми, кто и есть Зло – этой подлой трясине подлости людской. И его ждали муки, а потом сожжение на костре. Но, как бы не терзали его, он остался верен своей идеей – он остался борцом до конца. Когда же грозили ему адом, – он, истерзанный до неузнаваемости, смеялся им в лицо, и говорил, что их Рай – это ад для него. Ну а истинный Ад одиночества, – что ж, он готов был пройти и через него, чтобы стать потом свободным, чтобы любить вечно. И, когда сжигали его на костре, он запел эту песнь перед людской толпой. Инквизиторы хотели заткнуть ему кляпом рот, да не смогли от жара пламени, который уже подошел к нему. И последние строки проревел уже не юноша, но сжегшее его тело пламя... Текст песни остался, его записал один из слушателей, – в дальнейшем мой, так рано скончавшийся учитель Лука. И вот я спел эту песнь для тебя, Дракон, повелитель, иль слуга ада. Не знаю, есть ли ты Сын зари, но, скажи, – что дрогнуло в тебе, что ты вспомнил? Неужто юноша был прав, неужто он, единственный увидел то, что было в начале времен?

Дракон весь застыл и очи его, изжигая пространство, ослепительными болевыми шильями прорезались в ночи, – Пьеро глядел в них неотрывно, он чуял, он понимал страсть этого стоглавого.

– Ты спрашиваешь – я ли сын Зари, так ли было? Но я не помню! – в болящем страдании вспыхнул его стоглоточный голос: звездопад усилился все небо чертилось стремительными шрамами, а горизонт вспыхнул беспрерывной, яростной зарницей. – Я не помню, что было в начале. Но я помню боренье, я помню начальное стремленье к чему-то недостижимому – да, это я помню! Я помню время, – бесконечное время одиночества, – миллиард веков... Это вспышки ада – это вопли порожденной мною боли! Там, в моей бесконечной избушки, – я не знаю, есть ли я повелитель той, давящей на меня бесконечности – или же слуга ее! Твоим пеньем я вспомнил, что было что-то за тьмою этих мучительных веков; было что-то столь прекрасное, что, не в силах этого вспомнить, я страдаю сейчас так, как давно не страдал! И это страдание принес мне человек... я благодарен тебе!.. Что же это было – о как мучительно жажду я вернуться туда – за этот ад веков... О-о-о-о!!!

От вопля этого из ушей Пьеро и из ушей Аннэки кровь хлынула, однако они даже не вздрогнули, и, вновь смотрели в очи друг другу, чувствовали себя Богами, способными, питаясь из бесконечных родников друг друга, расти бесконечно...

И вновь глас Дракона:

– Помнишь ли ты наш уговор, певец? Помнишь ли, что, ежели заставишь ты сердце мое всколыхнуться, вспомнить про ЛЮБОВЬ, то я навсегда оставлю этот город, оставлю и эту девушку, но возьму в Ад тебя. Так вот – что такое ЛЮБОВЬ я не вспомнил, но ты принес мне в сердце сладостное, наполняющее меня какими-то неясными мечтами страдание! За тьму веков ты первым донес это до моего сердца!

– А юноша и девушка?

– Про кого ты?

– Про тех двоих молодых влюбленных, которые первые из этого города пожертвовали жизнью, пошли на вечные муки, ради свободы своей земли родной, ради детства, ради пения птиц!

– Про тех... я не знаю, где они... Но я возьму в ад тебя! Слышишь – я оставлю этот город, я оставлю эту девушку – я исполню свою клятву! Ты пойдешь в ад со мной, навечно!

– Да, я готов...

– Что же... – в страдании прошептал дракон, медленно приближая свои огнистые очи.

– Но подожди. – остановил его Пьеро. – Мы уговаривались до рассвета, а он еще не наступил – у меня еще есть время, о страдалец одинокий!

– Но, какой тебе в том толк, певец? Часом больше, часом меньше; все одно – тебя ждет вечность в аду, все одно – вечность ты будешь петь для меня все новые песни...

– Но я увижу в последний раз зарю! Я прощусь с этим миром на рассвете, когда все пробудится к жизни новой. – он смотрел на Аннэку, которая плакала – плакала безмолвно, и лик ее в звездном свете, не был ликом плоти – но был ликом духа – бесконечного и чистого родника. – ... И с тобой мы простимся. – шепнул он.

И вот он вновь провел пальцами по струнам, – глядя на Аннэку, он видел и небосклон за нею – извлекая эту, последнюю свою песнь, он видел, как с каждым его словом разгоралась за нею заря. Как эти могучие огненные потоки страстью по небу разливались, – он огненным вихрем, видя Любовь и Деву, мчался навстречу заре. И дух его парил над телом, он не на Земле ныне стоял – нет он был духом могучим и свободным. И, зная, что Аду Никогда не вобрать его, он свободным голосом пел. Он пел то, что вырывалось потоком, те строки, которые в этом парении изливал дух его строки не придуманные раннее, но извлеченные для вечности прямо теперь, перед зарею, перед смертью тела.

Среди звезд, в бесконечной пустыне,

Расправляя крыл светлую стать,

В серебристо-холодной святыне,

Змей летел и не знал, что сказать.

Он не знал, кто такой он, откуда родился,

И зачем он, – но жаждал узнать,

В нем, ведь, разум нетленный вихрился,

А не космоса тихая гладь.

Вот пред ним, среди звезд, черный замок,

А из замка чуть слышится стон,

"Вот изгиб, вот судьбы моей рок,

Ну, вперед и сомнения вон!"

Вот влетает он в черные залы,

Холод их, как клещами щемит,

Но для крыльев просторы те малы,

Он быстрее на голос летит!

Что за чудо! – так, будто, весь космос,

Нет весь Бог, Жизнь, Печаль в тех словах,

"Нет, не зря в одиночестве рос я,

О неясном грезил в мечтах!"

Вот, пред ним, вся из холода зала,

Ну а в центре, на черной цепи,

Клеть, которая в прутья вобрала,

Ту, что только Любовь назови!

Да, – за прутьями, крылья сложивши,

Пеньем бьется из света душа,

О свободе так долго моливши,

Нежным светом и страстью дыша.

Крылья птицы летавшей сквозь вечность,

Глава девы божественных снов,

А в очах – всего сущего течность,

Также – гул запредельных ветров.

"Кто ты?" – грянул тут змей чистой страстью,

"Кто посмел тебя в клеть заковать?

И какой же, ответь мне, напастью,

Мог так низко он в сердце то пасть?!"

"Ах, ты, змей, ах ты странник крылатый,

Не к чему тебе долгий мой сказ

И довольно – а то будешь ты смятый,

Не найдешь на свободу ты лаз!

Он могучий кудесник, нет равных,

Да и ты, милый мой, обречен!

О, не надо страданий напрасных,

О, лети, пока ты окрылен!"

"Разобью эту клетку сейчас же!

Вместе, в вечность с тобой убежим,

Не узнает кудесник сей даже,

Где любовь мы свою сохраним!"

"Нет! Он сразу узнает дорогу,

Нас догонит в мгновенье одно,

Нет ведь равных ему – нет и Богу,

Начертание лишь боли дано!"

Змей ударил своими крылами,

Клеть разбил, путь к своде открыл,

И, пылая своими мечтами,

Вот, что в страстном полете провыл:

"Что же, пусть так горит начертанье,

Не приемлю спокойствия мглу,

Ненадолго возьму я мечтанье,

Эту думу мою присвяту!

Что ж – пусть ждет впереди наказанье

Наказание тягостней нет,

Чем веков в пустоте истязанья,

Без любви среди холода лет!

Пусть нагонит – но я, ведь, старался,

И, как мог, для Свободы пылал,

Нет – не вором в темницу прокрался,

Просто свет в свое сердце вобрал!

Пусть нагонит, навеки разлучит,

Но я честен был, я вас Любил!

Пусть меня он и скрутит, замучит,

Победить жажду нету в нем сил!

И за свободы несколько мгновений,

Презрев оковы рока и судьбы,

Готов отдать бесцельных океан стремлений,

Ах, было вечно это – ах, кабы!

Но презирая то, что должен сделать

То испугаться, бросить и бежать,

Предателем Любви сердечной стать,

Я сокрушу Его – хоть вечность буду там страдать!"

Позади черный замок остался,

Окружает их звездная пыль,

Да вот рок тут же к ним и подкрался,

И судьбы уже впилась тут быль!

Лишь мгновенье, с любимой полета,

За мгновенье свободы – весь Ад,

И мгновенье иль вечность – нет счета,

Он в мгновении вечности рад.

И без лишних тут слов, звездной дланью,

Протянулась созданья рука,

Легкой, сильной, стремительной ланью,

Крылья смяла – пришла тут тоска.

Повеленье без слов, но едино,

Змея сжало, скрутило всего,

Прежних черт в нем отныне не видно

Камнем длань обратила его.

Черным камнем в безвольном полете,

Он века, во страдании плыл,

Среди звезд в этом давящем гроте,

Бился дух его, жаждущий пыл.

А потом, притяженье позвало,

И летел он падучей звездой,

Много сил то горенье забрало,

Но остался он с вечной мечтой.

И упал он на поле широком,

Черной глыбой навечно там встал,

И к земле то притянутый роком,

Ах, как камень душе его мал!

Подойдет кто к прожженной той глыбе,

Тронет – хладом себя обожжет,

Прикоснулся, к бескровной как рыбе,

И не знает, что пламень ревет!

Там под черным, зажатым заклятьем,

В клетке тесной пылает душа,

Одиночество стало уж братьем,

Им живет он, о Деве дыша.

И лишь только на звездное небо,

Выйдет в вечной печали Луна,

Средь колосьев взошедшего хлеба,

Слышна песни печали одна:

"Я навеки вас, Дева, запомнил,

Ваши крылья, очей ваших свод,

И в темнице они придавали сил,

Бегу времени, тягостных вод.

Вижу небо, и знаю – разлука,

На века – но века, ведь, пройдут,

Изгорит Богом данная мука,

Крылья наши друг друга найдут!

Из темницы я к небу взываю:

Не вберет Ад уж скоро меня,

Я уж к звездам в горенье взмываю,

Я люблю, в сердце вечность храня!"

А заря разгорелась во всю силу! Нет – не во всю! Не было окончания тем силам!

Во весь небосвод поднялось огненно-кровавое, высокое, чарующее своим грозным величеством зарево.

Вложивши в эти, вырванные из души строки все силы, Пьеро стоял теперь совсем бледным; ноги не держали его, не держал его и воздух, весь разодранный его пеньем.

Но он, все же, еще держался на ногах – тело – это жалкое, против души тело, уже было мертво, но еще как-то держалось. Дух еще бился, пред освобождением в очах.

Да – это были очи!

На этом бледном лице, в синих полукружьях – это были две утренние звезды. О – это был сам Дьявол, возросший настолько, что мог бы теперь захватить огонь созданья!

А Аннэка, глядя в этот нечеловеческий лик – прекрасная Аннэка, родник бесконечный – услышала гремящие в воздухе слова самого неба:

– Не забывай меня! Мы встретимся – пусть за гранью времен – но мы встретимся – Дева! Вечность, создание, любовь – я лечу к заре!

Тут издал Дракон горестный стон, и две сотни пылающих слез прожгли землю – въелись до самого ада.

И Дракон взмыл стремительно, рыча на весь мир:

– Да, я вспомнил, что такое ЛЮБОВЬ! Какое это страдание! Я жажду пронзить, расколоть небо! О ты – ты уже оставил меня, ты уже взмыл выше всех этих сфер, как и те другие! Опять меня ждут века одиночества, в этой клети, где гуляют отголоски моих воплей, а внизу кипит какая-то безвольная слизь! О эти сладостные мгновенья полета вместе с молодыми душами вверх – хоть немного вверх, хоть раз в году! Теперь я лишен и этого!.. Ну что же, прими меня, мой Ад, раз иного пока не дано!

И, вновь, разверзлась земля и стоглавый дракон – этот бесконечно одинокий, страдающий дьявол был поглощен в свою клеть, в эту обветшавшую готовую рухнуть избушку.

Земля закрылась – лишь черный круг остался на том месте...

А Аннэка стояла – эта невысокая девушка, лик которой и раньше был прекрасным, чистым, – за эту ночь осветился красой неземною, и в ней виделась бесконечность.

Ветер – сильный, упругий ветер, колыхал ее плотные волосы, в которых появилась теперь проседь...

И она поклялась своим сильным, чуть хрипловатым, бьющим чистым родником голосом:

– Я буду помнить тебя. Каждое мгновенье жизни души своей – я буду помнить тебя.

* * *

Великий праздник пришел в город Лиэр в тот день. Город, наконец-то, был освобожден от дракона!

Аннэка рассказала, как все было правителю – Рорику печальному...

Через день были устроены торжественные похороны героя – Пьеро-освободителя. Место его захоронения, по просьбе Аннэки, было на высоком, окруженном дубами холме, в отдалении от шумного города.

В тот день, люди и, радуясь свободой, и печалясь по молодому, прекрасному юноше провожали, положенное в черный гроб тело, до самого холма. Многие молодые девушки плакали. А сколько цветов было положено на его могилу в тот день!

Через неделю, изготовили, по просьбе Аннэки, и надгробие – статую черного ангела, расправившего свои широкие крылья, взмывающего от этой земли, да к самому небу...

Король Рорик приглашал Аннэку поселится во дворце, в числе придворных дам, однако, она отказалась, попросила лишь об одном: чтобы позволили ей построить домик в уединении от людей, поблизости от могилы любимого человека – конечно, героине, не было отказано в такой малости.

Да, – молодые девушки плакали по герою. И часто, особенно в первые месяцы после освобождения, появлялись на его могиле цветы. Еще приходили разные люди – вздыхали, мечтали. А кто-то приводил учеников и читал им возле могилы торжественные речи об отваге и мужестве героев...

Но проходили годы – и подвиг, который был когда-то у всех на устах забылся. Девушки плакали по иным причинам, появлялись новые герои. Умер Рорик, стал править его наследник...

Некогда нахоженная тропинка к лесному, окруженному вековыми дубами холму, заросла травою, – и теперь уж только старожилы могли рассказать страшную сказку про стоглавого дракона, и отважного Пьеро...

А над лесом, над певучими, похожими на облака кронами дубов, раскрыл свои крылья к небу черный ангел.

Птицы, парящие в небе, часто видят у ее подножья небольшую фигурку в черном платье. А раз в году, в майский цветущий день, в годовщину его вознесенья, – Аннэка восходит на холм не одна, но с букетом живых луговых цветов.

Она восходит медленно, ибо долгие годы согнули ее спину... Ветер ласкает ее плотные, совершенно белые, как первый снег, волосы.

Она мягко положит цветы на черный гранит и поднимет свои очи к небу в свет – в очах горящий родник, в них – Дева. Из этих родников, словно две вечности, два мира любви, вспыхнут две слезы, падут на гранит, а высоко в теплом небе запоет ей черный ворон: "Я люблю тебя, люблю..."

21.05.98

ВСЕ КРУГИ АДА

Женечке этот рассказ посвящаю.

Вновь мир погибнет и вновь возродится

И целую вечность этот ад будет длиться.

Год 1490. Рим. Италия.

– Проклятая духота, проклятая вонь! – с такими словами вскочил с кровати юноша лет двадцати и чуть было не ударился затылком о низкий потолок. Да, юноша был прав, вонь стояла та еще – она проникала в его комнатку с улицы через приоткрытое окошко которое не мыли наверное со дня Великого потопа!

Но духота в комнате стояла жуткая и потому юноша подбежал к окну резким движением распахнул его полностью и перевесившись через подоконник глубоко задышал смрадным городским воздухом.

Вот над головой его затрещали раскрываемые ставни и он едва успел увернуться от летящих помоев... Отошел от окна и быстрым шагом прошелся по своей комнатке. Он был высок, этот юноша, черноволос, а звали его Антонио. Два года жил он уже в Риме в услужении у ткача Жака к которому устроил его отец – бедный крестьянин в надежде на то что сын вернется мастером....

– Духота! Как же душно здесь! – воскликнул Антонио, выскочил из двери на скрипящую лестницу, промчался по ней перепрыгивая через несколько ступеней и вот выбежал, нет вылетел на узкую улочку... Он сморщился от непереносимой вони... Эта вонь особенно сильна была в этот, только что наступивший жаркий летний день. Вонь и духота.

За спиной Антонио раздался крик ткача Жака:

– Эй ты! Куда это ты собрался?! Давай-ка назад, сегодня работы много!

Антонио согнулся от отвращения когда представил грязный подвал в котором шумел ткацкий станок. Не оборачиваясь он крикнул:

– Скоро вернусь!

И не слушая проклятья и угрозы Жака, который с утра уже успел порядочно набраться, рванулся вверх по узкой улочке... Его влекло что-то вперед...

Рев толпы. О да, теперь он слышал: голоса кричали на Круглой площади. Антонио знал этот рев, этот звериный, безжалостный людской рев. Толпа ревела в преддверии зрелища – сожжения человека. Антонио ненавидел этот кровожадный рев! Ненавидел он эту толпу, жестокую, безумную! Да право, какая толпа не безумная – в любой толпе нет отдельных людей, нет личностей, а есть только одна масса... толпа.

"Что орут эти безумцы?"

Антонио прислушался:

"-Ведьма! Ведьма!"

Сколько ненависти в этих криках, Антонио зажал уши и тут увидел ее... Он полюбил ее. Просто полюбил. Она была прекрасна, чиста, и ее тело было изуродовано инквизиторами.

В каком-то лихорадочном бреду, шатаясь Антонио расталкивал что-то кричащее, что било его и толкало.

Но для него не существовало больше ни грязного города ни толпы, он шел за повозкой, смотрел на нее, страдал... О как он страдал! Мира не было больше, только он и она... Ее глаза – она смотрела на него. И он с жадностью смотрел на нее и вдруг начал говорить:

– Меня зовут Антонио, а тебя?

"Маргарита" – прозвучал в его голове ответ.

– Маргарита, знаешь чего я хочу?

"Чего же?" – голосок был таким тихим, нежным, понимающим.

Голосок этот зажег в Антонио пламя:

– Хочу я чтоб мы были вместе. Чтобы всегда мы были вместе, что бы не было никого, только я ты и бесконечный мир: поля, реки, озера и звездное небо. Ты ведь любишь смотреть на звездное небо?

"-О да," – прозвенел голосочек, "-А еще я люблю закаты, когда большой красный диск солнца окунается в пелену облаков."

– И я тоже люблю закаты! – подхватил восторженный Антонио. О, он не страдал более, душа его почти что отделилась уже от тела... И он все шептал, или говорил, или кричал не в силах оторвать взора от прекрасного личика Маргариты, от ее глаз:

– Как здорово! Мы всегда значит будем вместе! Как же я раньше жил без тебя не представляю! Родная ты моя!

С ужасом он увидел что Маргарита объята пламенем. Кожа на лице ее надувалась и лопалась от чудовищного жара. И голос, милый голос сменился пронзительным воем.

Антонио понял что сам кричит. Орала и толпа...

Он рванулся, вперед к ней, крича:

– Не уходи! Меня подожди! Прошу подожди!

Но она ушла и он остался один. Что-то пинало его и било, что-то в черном подхватило его уже у самого костра к которому он пробивался и отбросило назад, он вновь рванулся и вновь его отбросили...

Очнулся он на пустой площади, залитой раскаленными лучами полуденного солнца. Вновь вонь, духота и одиночество.

О какая это адская боль – одиночество!

– МАРГАРИТА!!! – заорал он пронзительно, роняя из носа капли крови. Вскочил на ноги, огляделся ища ее и зная что ее нет, что он один! Да он был один, что-то правда шевелилось вокруг него, что-то говорило какие-то слова, но ее не было.

Но образ ее все еще стоял перед глазами юноши. О как он желал вновь услышать ее голосок, как желал! Но была только вонь, духота и одиночество, мучительное жуткое одиночество!

– Что же мне делать дальше! – прокричал он в отчаянии, терзаемый такими муками что все пытки инквизиции по сравнению с ними были ничем...