Текст книги "Сборник рассказов"

Автор книги: Дмитрий Щербинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Как-то раз он разговаривал со своим лучшим другом, которого звали Рон. Они сидели на скамейке в одном из многочисленных зеленых садов Среднего круга, и Альберт спрашивал у Рона:

– Как ты думаешь, смогу ли я когда-нибудь пообщаться с самим нашим правителем – Богом?

– Что, думаешь ты один хочешь с ним пообщаться? – засмеялся Рон, Вот я, например, тоже хочу. Очень многие хотят, да почти ни у кого ничего не выходит.

– Да... – вздохнул Альберт, глядя в сторону высокого многоэтажного золотистого дворца, что был виден в отдалении. Там жил их бог. Альберт замолчал на несколько минут, погруженный в себя, а потом вновь оживленно заговорил:

– Но мне обязательно надо поговорить с ним, задать ему некоторые вопросы... Да, некоторые вопросы, которые все время лезут мне в голову, не дают мне покоя, и на которые я не могу сам найти ответа. Никто не может мне дать ответа...

– Ладно тебе , – дружески хлопнул его по плечу Рон. – Какие такие вопросы могут тебя тревожить? Радуйся жизни, посмотри, разве плохо нам тут живется, а? Разве это не Рай? Работы почти никакой нет, еды до отвала, питья тоже, много чего здесь есть – развлечения, девочки...

– Да, да! – Альберт вскочил и заходил вокруг, словно одержимый, он возбужденно говорил. – Питье, еда, девочки, для этого ли я сюда стремился? Конечно же нет, Рон! Понимаешь, я хочу найти свет, любовь, чистую веру, к которой всегда стремился, а это все не то, понимаешь – все эти пирушки для нас, избранных, тех кто прошел сюда – все это не то, к чему я стремился, понимаешь?

– Нет, не понимаю , – честно признался Рон.

– Не понимаешь... ну и ладно. Но скажи, ты никогда не хотел ничего большего ?

– О! – улыбнулся Рон . – Каждому хочется стать на ступенечку повыше...

– Да нет , – досадливо перебил его Альберт , – я не о том, не о карьере. Зачем ты живешь, Рон? Неужели только для того, чтобы пировать и веселиться с девочками, неужели только для этого? Духовный, высший круг! – Альберт печально вздохнул, потом опять сел на скамейку рядом с Роном и продолжил уже значительно тише:

– Мы живем здесь так роскошно за счет труда других, тех, кто работает за этими стенами. Чем мы лучше их? Почему мы должны радоваться всем благам жизни и считать себя святыми, в то время как живущие за стенами влачат жалкое существование? Рон не нашел что ответить, а только неопределенно пожал плечами. Спустя некоторое время он сказал Альберту :

– Оставь ты эти свои дурацкие мысли, не доведут они тебя до добра. Тогда Альберт ответил ему :

– Раньше я тоже так думал – мол лучше успокоиться, учиться тому, чему учат, там, глядишь, с годами и поймешь то, что непонятно мне сейчас. Однако-ж сейчас я понимаю, что был неправ. Если я откажусь от этих вопросов, то буду неискренен сам перед собой. Не могу я мириться с царящим вокруг беззаконием, понимаешь? Глупцы те, кто называют этот мир Раем! Еще хочу узнать, почему наш правитель, если он сам Бог, не может положить этому конец...

– Альберт, остановись! – прервал его Рон . – Одумайся, что ты говоришь, – Рон огляделся по сторонам, выглядывая, не мог бы их кто услышать.

– Вот видишь, ты боишься, что на нас донесут, обвинят в еретичестве. Доносы, клевета – как все это мелочно... На этом их разговор закончился. После этого Рон не разговаривал больше с Альбертом, он сторонился его, словно больного какой-то заразной болезнью.

* * *

Прошло еще несколько лет. За это время Альберт убедился, что обитатели так называемого " Духовного круга " или " Рая в Раю " самые порочные создания, которых ему когда-либо приходилось видеть. Бесконечные пьяные пирушки и оргии – вот что было главной составляющей их жизни. Альберт видел, как его бывшие друзья по академии год от года тупели, превращались в жирные, ленивые куски мяса. Даже его некогда лучший друг Рон стал таким же.

Альберт большую часть своего времени проводил в одиночестве. Он читал древние рукописи, размышлял. Иногда, когда это требовалось, он заседал в суде.

Судили в основном зажиточных людей из внутренних кругов. Их обвиняли в еретичестве и отправляли на рудники, а все имущество переходило в собственность духовного круга. Такие суды не длились долго. Максимум один час. Бедняги обвиненные ничем не могли доказать свою невинность, все было подстроено так, что дело решалось в считанные минуты.

Глядя на все эти несправедливости Альберт еще больше укрепился в желании встретиться с их Богом – правителем.

* * *

Тот день начался ничем не отлично от всех остальных дней, ему предшествовавших. Альберт проснулся, подошел к окну и посмотрел через него на парк. Октябрь. Холодный ветер срывал с деревьев последние листья и они падали кружась в сером, наполненной влагой воздухе, в лужи и ручейки... Уже несколько дней кряду моросил холодный мелкий дождь, и все небо было затянуто низким серым покрывалом без единого просвета.

Однако, холодная погода не помешала каким-то пьянчужкам всю ночь проваляться около лавки. Их когда-то белоснежная одежда была вся перепачкана в грязи.

– И этих свиней жители внешних кругов называют святыми?! – воскликнул Альберт.

Как раз в это время в дверь сильно забарабанили. Открыв ее, Альберт увидел человека в золотистом одеянии. В золотистые одежды были облачены только обитатели дворца, в котором жил Бог – правитель. Они редко из него выходили, а если и выходили, то по чрезвычайным делам. Сердце Альберта учащенно забилось в неясном пока предчувствии. А незнакомец, тем временем оглядев Альберта с ног до головы, спросил:

– Меня верно к тебе порекомендовали, ты участник суда, не так ли?

– Д-да, – заикаясь от волнения, ответил Альберт.

– В таком случае, у меня к тебе есть дело. Видишь ли, наш дворцовый судья тяжело заболел и не может прийти на заседание. Откладывать суд не имеет смысла, так что ты его заменишь...

– Да, я согласен, – тут же выдохнул Альберт.

– Твоего согласия никто и не спрашивал , – буркнул человек, облаченный в золотые одежды. – Тебе дается пять минут, чтобы собраться, я буду ждать внизу.

С этими словами он повернулся и зашагал вниз по лестнице. Альберт еще некоторое время остался стоять в дверях, глядя ему вслед. Он не мог поверить в свою удачу. Такой шанс! Такое бывает только раз в жизни. Возможно, его мечта сбудется, он увидит самого Бога! Это было столь неожиданно, что Альберт совсем растерялся и довольно долго пробегал по своей комнате в поисках праздничной одежды, полагающейся по такому случаю.

Когда он наконец сбежал вниз по лестнице, человек в золотых одеждах недовольно крикнул на него:

– Я же сказал пошевеливаться, а ты! Не хватало еще, чтобы я тратил свое время на какого-то жалкого судьишку!

Альберт был слишком поглощен открывающейся перед ним возможностью, чтобы обращать внимание на оскорбительный тон этих слов.

Когда они вышли на улицу, человек в золотом одеянии раскрыл зонтик и поежился от холодного ветра. Альберт забыл зонтик, но он не обращал внимания ни на дождь, ни на ветер. Его голова горела от вертящихся в ней вопросов, и один из них он задал этому человеку:

– Скажите, а смогу я увидеть нашего Бога?

– Кого-кого? – недовольно поморщился его провожатый, который до этого был погружен в какие-то свои размышления.

– Могу ли я увидеть нашего Бога – правителя? – повторил вопрос Альберт. Его голос дрожал от волнения, он боялся получить отрицательный ответ. Он даже приготовился его получить, ясно себе представив, как этот человек резко бросит ему "Нет".

Но на его удивление, все произошло по другому. Его провожатый обернулся и еще раз внимательно оглядел его с ног до головы, а потом рассмеялся и сказал:

– Что ж, вполне возможно... – потом замолчал и для себя добавил . Может и мне перепадет какой-нибудь подарочек за это дело... Потом он опять обратился к Альберту :

– Жди, после этого суда я к тебе подойду и обо всем скажу.

– И я встречусь с ним, с самим Богом ! – громко воскликнул Альберт. Провожатый опять рассмеялся. Дальше до дворца они дошли в полном молчании. Провожатый был поглощен какими-то своими мыслями, а Альберт... Надо ли говорить, что Альберт ни о чем, кроме как о предстоящей встрече не думал?

* * *

Судебное заседание, на которое был приглашен Альберт, проходило в большом, роскошно обставленном зале. На стенах висели портреты знаменитостей, пол был покрыт красивым дубовым паркетом, а на потолке висела большая хрустальная люстра.

Альберт ожидал, что судебное дело по которому его пригласили, окажется каким-то сверхважным. Еще бы, разве в этом прекрасном дворце, в котором жил сам Бог, могли судиться какието мелкие дела ? Но все оказалось иначе. Дело было мелочное и пакостное : кто-то из служителей дворца обвинил своего коллегу в еретичестве, и теперь решался вопрос о наказании. Альберт быстро прочитал бумаги дела и понял, что суд не продлится долго: все было подстроено и сфабриковано так, что у подсудимого не оставалось никаких шансов уйти от наказания. Альберту и до этого не раз приходилось присутствовать на подобных судах. Там, правда, он не выносил приговора, а лишь следил за тем, чтобы не нарушался заведенный порядок. Здесь ему предстояло самому зачитать приговор обвиняемому : пожизненная каторга на каменных рудниках. Альберт понимал, что приговор несправедлив. И несправедливость этого судилища, происходящего в такой близости от самого Бога, потрясла Альберта. Скрепя сердце, он зачитал приговор и про себя решил, что выскажет при встрече с Богом все, что он думает о так называемом святом законе и о людях, которые ему служат.

Суд закончился, солдаты увели приговоренного, присяжные разошлись, и зал на какое-то время опустел. Альберт сидел один, он глядел перед собой и ничего не видел, он ушел в себя, готовя вопросы, которые он собирался задать Богу. Потому он не заметил, как подошел его провожатый. Он сказал :

– Пошли, тебя ждут.

– Что, сам он... наш Бог ? – еще не веря в происходящее, спросил Альберт.

– Да, сам он, – коротко ответил проводник, облаченный в золотистые одежды, и пошел впереди Альберта, указывая ему дорогу.

Дворец показался Альберту хаотическим переплетением переходов и залов, малых и больших. Он быстро запутался и потерял направление, по которому мог бы вернуться обратно. Они шли по коридорам, по залам, и Альберт не мог не обратить внимания на необычную роскошь, которой все вокруг было буквально завалено. Золотые украшения, роскошные сервизы, стоящие на столах – все это не было гармоничным набором произведений искуства, а скорее просто лишними вещами, которое попросту не уместились в личных покоях верховных служителей, мимо которых они проходили.

А из закрытых дверей доносились стоны, крики, а из некоторых – звуки пьяного застолья.

– Что это? Неужели обитель Бога? – сорвалось с губ Альберта.

– Что-что? – переспросил его проводник.

Альберт ничего не ответил.

Они остановились у большой золотой двери в два человеческих роста, на двери было выгравировано изображение Солнца. У дверей стояли двое стражников. Провожатый Альберта подошел к одному из них и шепнул что-то на ухо. Тот скрылся за дверью. Вскоре он вернулся обратно и сказал :

– Гость может войти.

Проводник подтолкнул Альберта в спину и сказал вслед :

– Будь повежливее с нашим Богом, Альберт! Если ты ему понравишься, то высоко поднимешься в своей карьере.

Альберт переступил через порог. Дверь за ним закрылась.

Он находился в небольшом зальчике, большую часть которого занимал стол со следами пьяной пирушки, которая, судя по всему, прошла совсем недавно. Все окна были закрыты черными занавесками, отчего все помещение было погружено в полумрак. Во главе стола сидел какой-то толстяк, который поманил Альберта. Они были единственными, кто находился в этом месте. Альберт медленно подошел, оглядываясь по сторонам и силясь увидеть что-нибудь похожее на Бога. В этом маленьком зальчике витал какой-то неприятный запах, заставивший Альберта поморщиться. Это был запах душной, не проветренной комнаты, в которой долго и медленно что-то подгнивало. "Быть может, меня по ошибке привели не в то место?" – пронеслось у него в голове. Это было вполне естественной мыслью, так как этот зальчик походил на все что угодно, только не на обитель Бога. Но как же было душно! У Альберта тут же разболелась голова, он подбежал к окну, намереваясь его распахнуть, дернул за штору, и занавески мягко разошлись в стороны, обнажая стекло. Из окна открывался вид на парк: деревья качались в порывах ветра, дальше виднелись многочисленные обители жителей светлейшего круга, а еще дальше местность опускалась, и там за серой пеленой дождя виделись стены, за которыми вдали едва различались тоненькие ниточки, врезающиеся в низкую пелену – трубы военных производств. Впрочем, Альберт созерцал этот вид не более одного мгновенья – он поискал форточку, не нашел ее, и в величайшем волнении обернулся, оглядывая зальчик.

– А ты ничего, как и обещал мне Енгорт , – неожиданно склизкий, картавый голос заставил Альберта вздрогнуть, перевести взгляд на толстяка и повнимательнее его разглядеть. Казалось, этот человек полностью состоял из жира: необъятный живот, лицо – жировой шар, лоснящийся от пота, в этом шаре была прорезана линия рта; и два маленьких близко посаженных глаза, которые постоянно моргали. Его голова была абсолютно лысой, и на его затылке тоже были видны складки жира...

Альберт, наконец, определил откуда шел запах разлагающейся, гниющей плоти – он шел от этого жирдяя.

– Да ты ничего, ничего, ну-ка подойди ко мне...

Альберт проигнорировал эти слова и спросил:

– Извините, быть может, мой вопрос покажется несколько необычным, но я искал здесь Бога.

– Я твой Бог, мальчик !

Альберт не понял сказанного и повторил свой вопрос.

Жирдяй за столом засмеялся тоненьким, визгливым голосочком и повторил:

– Дурачок, я твой Бог, все вы мои рабы, я Бог – правитель. А теперь иди ко мне и сделай приятно своему Богу, а для начала разденься...

Альберт, еще ничего не понимая, в порыве отошел на два шага от окна, потом вновь к нему вернулся. И за окном вдруг увидел он что-то такое прекрасное-прекрасное, бесконечное, дающее любовь вечную... То, к чему он всегда стремился. И тут вновь этот слизкий картавый голос за его спиной:

– Быстрее, я не привык ждать! Ты ведь жаждал встречи со мной...

Альберт резко развернулся и уставился на толстяка: у того из уголка рта текла то ли слюна, то ли слизь, и капала на его запачканную в блевотине одежду.

– Ты... ты бог? – голос Альберта как-то весь переменился, в нем словно бы зародился некий неудержимый ураган.

И толстяк вздрогнул, услышав это, но тут же гневно взвизгнул:

– Вы! Называй меня на вы! Да я... все, давай раздевайся, ты же хотел быть со мной, Енгорт так сказал. Награда будет высока: ты станешь носить золотые одежды, получишь все привилегии...

– Нет! – крик Альберта эхом прокатился под потолком, заглушая поросячье повизгивание толстяка. Потом он заорал во все горло:

– НЕ – Е – ЕТ !!! ТЫ МНЕ НЕ БОГ !!! ТЫ НИЧТОЖЕТВО, ГРЯЗНОЕ, ГНИЛОЕ НИЧТОЖЕСТВО !!!

Альберт весь дрожал от ужаса, от падения всех своих идеалов. Вот то, к чему он стремился всю свою жизнь, это сидело перед ним и быстро наливалось краской гнева...

А как же миллионы обманутых, живущих и молящихся на этого так называемого "Бога" ? Как же эти несчетные обитатели так называемого "Рая ", изготавливающего оружие для борьбы с " Адом "? Как все это глупо, бессмысленно... Хотя нет, не так уж и бессмысленно. В эту отчаянную минуту на Альберта нашло какое-то озарение, и он понял, что в какой-то момент истории власть политическая соединилась с властью религиозной и создала суперправителя. Правителя – Бога, которому все поклонялись, к которому с младенчества внушалось благоговение как к вечному, высшему и мудрейшему существу, наделенному великой силой и знаниями.

Но все это было гнусной ложью, и от боли душевной Альберт опять закричал, но его прервал поросячий визг толстяка :

– Стъяж-жаа! Взять его! Он плохой, он не хочет сделать приятно своему Богу! Пусть он будет сожжен!

А в голове Альберта бушевали штормы... И возопил он когда в душный зальчик ворвались стражники:

– Свет – любовь, где же ты?! Мир где же ты?!

И вновь его взгляд метнулся к окну и вот увидел он чудесный закат. О каким волнующе прекрасным показался он ему: там далеко, за стенами, за трубами, за всем этим безумием огромный бардовый диск разодрал пелену серых облаков и садился теперь куда-то за край земли. И вдруг сотни картин, сотни чарующих видов, возникли в голове Альберта: он видел, он чувствовал как диск этот садится, вовсе не за грязный город – "Рай", а куда-то за леса, за горы снежные, за моря над золотистыми пляжами которых кружат птицы, за города волшебные купола которых блестят в его прощальных лучах... И все это нахлынуло разом и полнило, и полнило его душу, и не могло никак заполнить ибо бесконечна была его душа.

Для кого-то это были это были лишь краткие ничего незначащие мгновенья для Альберта же в них уместилась целая жизнь, ибо все-все что было до этого было ничем и лишь теперь узрел он истину.

И улыбнулся он спокойно, ибо знал что ждет его впереди: и он почувствовал что он может сейчас взмыть в воздух и помчаться следом за закатом, следом за солнце в тот свой бесконечный мир. А зальчик стал ему необычайно тесен: как его душа – его бесконечная, рвущаяся к созиданию душа могла быть заточена в нем? Как же это было нелепо!

Он разбежался, выбил окно и устремился вслед за закатом...

* * *

По приказу Бога – правителя тело "непокорного еретика" сожгли, а пепел развеяли над одним из парков. Дело было утром и для Рая только начинался новый рабочий день во имя борьбы с Адом...

13.12.95 (авторская редакция 01.02.97)

ОТСУТСТВИЕ ПОНИМАНИЯ

В этой жизни так, порой, бывает, что два человека – два хороших человека обитают рядом, и у каждого из них есть свой огромный мир чувств. Каждому этот СВОЙ мир чувств кажется единственно верным, проникающим, как бы во все уголки мировоздания; однако – это слепота.

Я расскажу вам историю, которая началась в первых числах апреля, когда леса стояли уже освобожденные от снега, но еще темные – без единого листика, и, если бы не голоса птиц, если бы ни капель, ни сосульки пейзаж очень бы напоминал ноябрьский.

* * *

Каня жила в большом каменном доме, в одном из наросших, как грибы после дождя, "новорусских сел" в Подмосковье.

Родители Канины были вовсе не плохими людьми – не какими-нибудь там новыми русскими, а творческими, добившимися на своих поприщах немалых успехов личностями.

Каня любила и маму (которая в юности, судя по фото, выглядела так же, как и Каня ныне); любила и папу, и брата своего старшего, и сестру.

Кроме родной сестры, была у Кани и еще одна сестренка – не родная, но, может быть, являющаяся для Кани самым близким человеком на свете. В селе то "новорусском" жили по большей части те, в честь кого село и получило свое название – бандиты то бишь. И детки этих, развращенных деньгами существ, недалеко от родителей своих ушли...

В подобной среде, два чистых душою человека быстро находят друг друга, и, чтобы поддержать друг друга в трудную минуту, остаются вместе на всю жизнь; обучаются понимать друг друга с полуслова; всегда могут рассчитывать на помощь – даже и сокровенные секреты (даже и их!) можно рассказать этой, единственной, самой близкой, второй половинке.

Такой второй половинкой для Кани была Люда, с которой и сидели она в тот апрельский день на полу, в просторной, заполненной бирюзовым, утренним светом кухне Каниного дома.

Каня была высокой, стройной блондинкой, с тонкими, чем-то похожими на лисичьи, чертами лица, у нее были ясные, мягкие, очень глубокие глаза, а голос – глубокий, бархатный, глубоко охваченный внутренними чувствами; которые только в присутствии сестрички свой, Люды, позволяла она себе, так открыто проявлять.

У Люды было полноватое, часто готовое радостью заполнится лицо; она и была веселушка – эта Люда, и часто весельем, подбадривала свою, склонную к раздумьям, к печали сестричку.

Сейчас, рядом с ними на подстилке лежала серая Канина кошка, вылизывала единственного своего котенка, и тот едва слышно пищал, не ведая об нависшей над ним беде.

Каня бархатным своим голосом рассказывала Люде:

– ...Моня вчера его родила, маленького. Родители, уже и раньше предупреждали: не найдешь, кому отдать – прогоним – на другую станцию отвезем, там и отпустим. Я родителей понимаю, дома – кот, кошка, пес... Целый зверинец. Но пропадет он на воле! Ты не выручишь меня, Люда?

– Каненька, знаешь – если бы могла, если бы хоть как могла – так помогла бы. Но у меня уже два твоих котенка, с прошлого, и с позапрошлого годов. Я уже говорила на эту тему с родителями – ни в какую. Но ничего мы с тобою обязательно что-нибудь придумаем. – Люда ободряюще улыбнулась.

– Да, конечно. – вздохнула Каня. – Поспрашиваю в институте – для поиска мне срок в один месяц дали.

* * *

Каня училась в педагогическом институте в Москве на учительницу немецкого языка. В группе ее были, в основном, девушки; ну а так же и несколько парней, решивших связать жизнь свою с учительством.

В институте у Кани было несколько подружек, не таких, конечно, близких как Люда – Каня и не разговаривала почти в институте; сидела, слушала музыку в плеере или же читала книгу; несклонна была Каня к девичьей болтовне...

В первую очередь, именно у подружек своих спрашивала она бархатным своим, мягким голосом:

– Не нужен ли вам котенок? Мама его египетских кровей.

– Что, египетская кошка? – навострив ушки, спрашивали подружки.

– Нет, нет. Ее бабушка была чистой египетской кошкой; но, все равно, многое осталось от египетской...

– Нет. Нет. – теряли всякий интерес подружки...

Тогда Каня стала подходить и спрашивать у всех – нет, никому, оказывается не нужен был котенок...

* * *

Миша сидел за предпоследней партой, около окна. Откровенно, в этот апрельский, солнечный денек, совсем ему не сиделось в институте; но хотелось бросить все; побегать по лесу, потом, запыхавшись, присесть там на бревно возле ручейка; сочинить стихотворение – одно из тех, что выплескивал он из себя в минуты печали иль радости.

Он сидел, созерцая темные, мокрые ветви, старого тополя за окном; время от времени смотрел на быстро проходящих по улице, не видящих это красивое дерево прохожих, и удивлялся, куда же они все так торопятся, будто выгадают от быстрого этого хода что-нибудь, кроме двух-трех минут.

У Миши были прямые темно-каштановые волосы, до плеч; сам он, благодаря стремительному, неспокойному своему сердцу, был очень худ. Лицо длинное, черные густые брови, глаза серебристого цвета, большой с широкими ноздрями нос, тонкие, часто плотно сжатые губы; одежду он носил исключительно темных тонов.

Так сидел Миша у окна, размышлял о суетности, беготне городской; о том, что лучше бы этим людям направить энергию во что-нибудь благородное, достойное Человека, как услышал совсем рядом бархатный, теплый голос:

– Извините...

Он повернулся, увидел Каню... Впрочем, Каню он видел и много раз до этого, так как проучились они вместе почти уже целый год; но, так как сидели они в разных оконечностях аудитории, так как каждый склонен был к задумчивости, к поглощенности в себя, то и не обмолвились за это время ни одной какой-нибудь репликой, как бы и не составили о себе какого-нибудь мнения – каждый оставался для другого лишь человеком из толпы, которого, правда, часто видел он. И вот теперь Каня стояла возле Миши, впервые обращалась к нему:

– Извините, не нужен ли вам котенок? Серенький, одним из предков его была египетская кошка.

"Котенок..." – Миша быстро сообразил, что котенка ему не позволят завести родители, по той причине, что жили они тесно, и обитала у них уже собачка, и чирикала в клетке канарейка.

Мысли об котенке, тут же отошли на второй план – не позволят, так не позволят – бог с ним, с котенком – на Каню он смотрел, на лицо ее доброе, в мягкие, глубокие глаза.

Придумывая, чтобы сказать он, вспомнил, что спрашивала она про какого-то котенка, сказал:

– Я у родителей спрошу, у друзей спрошу.

Она улыбнулась, кивнула.

– А тебя Каней зовут? – спросил Миша.

– Да, Каня, а тебя?

– Миша. Э-э-э...

Она собиралась уже отойти, спросить у тех, кто сидел на последней парте, но, видя, что Миша хочет у нее еще что-то спросить, остановилась.

– Э... А какая музыка тебе нравится? – придумал, наконец, вопрос Миша.

– Рок-музыка 60-х, 70-х...

– Ага, понятно! – перебил ее нетерпеливый Миша. – А мне больше современная, но и 70-е ничего: Блэк Саббат, Райнбоу – круто!

Миша уже решил, что нынче прекрасный день: он познакомился с девушкой, и уже в бурной фантазии его кипели образы: вот идут они за руку по парку зеленому, вот у фонтана сидят, и везде бархатный, теплый голос ее. Тут же и полюбил эти образы Миша, так как, никогда раньше не представлялось ему столь прекрасного – он то привык к одиноким прогулкам по лесу, а тут, такое. Он и страстно не хотел, чтобы отходила она от него; ему очень хотелось сделать ей, что-нибудь приятное тут же, сейчас.

Потому заявил он:

– Я завтра вам, что-нибудь из записей своих принесу...

* * *

Каня несколько задержалась у последней парты, где парнишка с каштановыми волосами несколько обнадежил ее, заявил, что спросит насчет котенка у родителей и у друзей.

Парнишка, который, кажется, представился Мишей, стал спрашивать у нее про музыку и она, рассеяно улыбнувшись, ответила, какая музыка ей нравится. Парнишка предложил ей свои записи и она не стала отказываться по какой причине она должна была отказываться?

Парнишка пробубнил что-то в растерянности, к окну отвернулся; тут же обратно к ней повернулся, и вновь, покраснев, к окну отвернулся, ЗАСТУЧАЛ пальцами по столу.

Не то, чтобы парнишка этот не понравился Кане – нет, почему же: она знала, что он вовсе не плохой, она могла и пообщаться с ним своим бархатным голосом – точно так же, как и с несколькими приятелями своими.

Однако, каких-то чувств, каких-то образов, относительно прогулок с ним по парку, да сидения возле фонтана, она не испытывала. Она даже и не представляла, что он испытывает к ней нечто подобное; она и размышляла о совсем ином.

Отходя от парты его, она только отметила, что на следующий день надобно ей подойти к нему, спросить относительно котенка.

Котенок... котенок... Она вспомнила, как накануне вечером смотрела на него – маленького, совсем – не котенка даже, а цыпленочка какого-то малюсенького, мокрого – смотрела, как Моня вылизывает его, и такая нежность материнская, к этому маленькому существу, обреченному на отрыв от семьи свой, в сердце ее родилась, что едва не расплакалась она – у матушки, у батюшки своих просить стала, чтобы позволили остаться они ему, вырасти:

– Дом у нас большой и ему, малышу, у нас места хватит.

– Если каждый год этих малышей оставлять, так не дом у нас, а зверинец получится. – говорил, неотрывно следящий за экраном телевизора батюшка.

– Не каждый год, но хоть один раз. Ты посмотри только какой он.

– Хмм... Ничем не лучше прошлогоднего и позапрошлогодний тройни. Месяц тебе, Канерина, на поиск подходящего, так сказать, усыновителя, ну а потом придется его на улицу выпускать.

Вернулась домой Каня, позвонила сестренке своей Люде и та, по зову подруги, пришла уже через несколько минут. Приготовили они чай, булочки; Моне молока налили, уселись возле нее на полу.

Люда, как всегда сияющая, рассмеяться готовая, спрашивала у своей задумчивой подруги:

– Ну как?

– В институте поспрашивала; никому, вроде, не нужен. Один, впрочем сказал, что у родителей своих и у друзей поспрашивает – невелика надежда. – она с любовью материнской смотрела на заснувшего, как в перине, в теплой, серой шерсти Мони, котенка.

– А кто он? – улыбнулась Люда.

– Кто? – спросила Каня.

– Да тот "один"! – засмеялась своим звонким, похожим на звон колокольчика смехом Люда.

И такой это был искренний, чистый, добрый смех, что и Каня тоже рассмеялась, с любовью на эту вторую свою половинку взглянула.

– Так, кто же этот "один" из института?

– А парнишка. Учится у нас такой, кажется, Мишей зовут; хотя, может я и ошибаюсь... Завтра надо будет к нему еще подойти, спросить. Хотя, надежда на него не велика... Давай-ка пить чай, да думать, что с маленьким делать.

* * *

Миша, как и Каня жил в Подмосковье, не в селе правда, а в городке, окруженном темными, еловыми, в основном, лесами.

В тот день, после института, Миша не домой отправился, но, выйдя из автобуса, побежал в лес, где довольно долго ходил и стоял, любуясь темнеющим, пропускающим все больше звездного света небом.

Улыбаясь небу, улыбаясь деревьям; он все яснее представлял себе, как пригласит Каню в гости, как вместе с нею по этому самому лесу ходить они будут, он даже так далеко, в фантазиях своих ушел, что и голос ее бархатный рядом с собою слышал.

О котенке же, Миша уже и забыл – какой там котенок, он образ Канин растущий, становящийся все более прекрасным, благодаря воображению; все перед глазами своими держал; все представлял, как вместе они будут.

Присев на поваленное дерево, он в темноте, на ощупь, нашел в сумке тетрадь и ручку, начал писать:

– Так, порой, бывает, Что люди пробегают, Спешат и поспевают, Земли красот не замечают. И так, порой, бывает, Что люди рядом обитают, Смеются и страдают, Любви своей не замечают. Одно ты место пробежишь, А в нем – краса вселенной. Ты мимо глаз ее глядишь, А в них – костер нетленный!

* * *

Две недели прошло. На фоне темных лесов зелень проступила, птицы заливали, радующуюся весне природу. И повсюду жизнь: все пробуждается, тянется, поет; повсюду движение, повсюду радость.

В тот воскресный день Каня и Люда взяли с собою рюкзачки, взяли "сухие супы", и отправились в окружающий их "новорусское село" лес. Не боялись они "новорусских" детишек, так как у тех всегда имелось изрядное количество "зеленых" и не достатка в соответствующем женском обществе они никогда не испытывали, и уж никогда бы не подошли они к Кане и Люде, зная, что этим девушкам плевать и на их "зелененькие" и на весь их подлый уклад жизни.

Каня взяла с собой котенка; осторожно несла его – маленького, серенького, недавно только ходить научившегося, сладко мурлыкающего во сне. За ними по только-только поднявшейся, совсем еще маленькой травке бежала Моня; что-то мяуканьем у дитя своего спрашивала, а тот отвечал ей своим сладеньким, теплым мурлыканьем.

На полянке они развели костерок, воду вскипятили, супы приготовили; отпустили на травку котенка, и улыбаясь, с сияющими материнской добротой лицами, наблюдали, как он сначала с некоторой опаской, а потом со все большим восторгом познает мир.

Вот застучал он по травинке лапкой: наблюдая, как она тоненькая, но сильная, спокойно и плавно распрямляется каждый раз к Солнцу. Замурлыкал, когда обнаружил такое чудо, как маленький, средь трав золотящийся, в неустанном движении прибывающий ручеек. Он замурлыкал громче, лапку в воду окунул, отдернул ее, подняв в воздух несколько золотистых капель; к костру пополз, желая узнать, что это за язычки такие, трещат, белыми струйками в небо пускают, да тепло вокруг разливают. Тут взялась за дело Моня – легонько оттолкнула свою чадо обратно к ручейку...