Текст книги "Сборник рассказов"

Автор книги: Дмитрий Щербинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Недаром Дрог-дроги спокойно разрывали камни и поглощали алмазное Тью; недаром сами Дрог-дроги выглядели, как лепешки, из которых, по мере надобности, вырывалось несметное количество хватательных приспособлений...

Сейчас начинался прилив: на небе зажглась, выстроилась в ряд с другими светилами зеленая звезда: тут же стали вдавливаться вглубь земли дальние горы, все ближе, ближе...

Ничего необычного: обычная, для восемнадцатого месяца погода.

Слизь вокруг покрылась трещинами, из которых, обволакивая плоское тело Дрог-дрога вырвались огненные потоки; трещины стали разъезжаться; однако Дрог-дрог держался, удлиняющимися конечностями за их края и спокойно продолжал передвигаться вперед, втыкая алмазные семена Тью. Под ним взметнулась новая гора – Дрог-дрог оказался на ее вершине, усеял ее семенами Тью, ловко проехался по огненному склону и засеяв его, даже запел Урожайную песнь, да так пронзительно и задорно, что молодые скалы лопались и осыпали его сияющими белизной глыбами.

Дрог-дрог, обрадовавшись нынешней хорошей погоде, проглотил даже несколько этих глыб и побежал обратно, наполняя хранительный живот созревшим урожаем Тью...

А вот и племя его: собрались стоят друг на друге двадцативерстной горой, разговаривают, читают написанные на алмазных плитах расчеты мудрецов, со всех сторон возвращаются сборщики урожая, а они все читают, читают...

А что читать? И так, ведь, все ясно: скоро начинаются ненастные месяцы: на небо приходят, как и положено, большие светила, поверхность великого запада будет все время поглощаться к ядру; нормально тут не посеешь – все время придется скользить по лаве; все время относится за сотню верст приливными волнами, да и жарко станет, от небесного пламени.

Скоро уходить, а жаль: Дрог-дрог даже проглотил от досады другого Дрог-дрога, но тут же впрочем был проглочен и переварен кем-то другим.

* * *

Ооор развлекся немного тем, что составил из звезд несколько мозаик, изображая свои мысли, но устал, подкормился энергией нескольких зачаточных цивилизаций и решил, что уж лучше хорошенько выспаться в оставшиеся перед схваткой миллионы лет; и убаюканный звездным ветром, действительно, погрузился в приятный сон...

* * *

Аштут медленно карабкался на вершину коричневого облака, рядом с ним взбиралась лучшая его подруга Этти.

– Давай, ради Р. – предложила она. – они раскрыли облако и вскоре вышли из него с маленьким Р, вновь стали взбираться на вершину облака.

– Зачем мы туда взбираемся?

– Чтобы на ледяной птице посеять великий дождь и обрести свободу. отвечал Аштут и Этти.

Тут облако раскололось и, они в потоках пламени, над звездным небом полетели.

– А почему мы летим? – спросил Р.

– Потому что летим. Потому что мы есть, такова сущность.

И вновь они ползли по коричневому облаку, на этот раз к вершине, но было она внизу. Рядом пролетели несколько Р, задающих друг другу вопросы, откуда-то снизу слетела кровавая струйка и тут же по склону пробежали некто двое, взявшиеся за руки.

– А кто мы? – спрашивал Р.

– Мы частички сна Оора.

– А где мы?

– Мы внутри Оора и каждый из нас есть Ооор, ибо без частичек нет и целого.

– А кто такой Оор?

– Дух, который парит среди звезд; и видения его столь же реальны, как и окружающий его космос; мы эти видения – мы бессмертны так же, как и он.

Тут выяснилось, что они стоят пред храмом сплетенным из слизкой, зеленой земли; по поверхности храма ползали и сажали семена Тью Дрог-Дроги.

– Хочешь, я тебя съем? – спросила у Р Этти.

– А зачем?

– Ты просто поймешь, что все мы частичка сна Оора – оказавшись у меня внутри, ты окажешься в этом самом месте.

– Да ешь, пожалуйста.

Этти проглотила Р и он оказался в том же самом месте только теперь он был храмом по которому ползали Дрог-дроги и безразлично взирал на входящих в него Этти и Аштута.

* * *

Прошли миллионы лет сладкого сна и вот Оор очнулся: оказывается, звездный ветер отнес его в иную часть галактики, что, впрочем, было совсем неважно. Ооор чувствовал себя хорошо отдохнувшим; тем более уверенности придавал растянувшийся огненным щитом Оуа; этот раскаленный красный блин накрывал уже всю галактику, хоть толщины в нем было всего несколько сантиметров – но и этой толщины должны было хватить, если Оор не ошибся, а он не мог ошибиться...

Без труда перенесся он к этому красному щиту, послал ему импульс приветствие; тот, однако, отвечал ему воплем дикого, бесконечного ужаса за миллионы лет Оуа лишился разума и единственное, что осталось в нем были ужас, и мощь.

Растянувшийся во все стороны на тысячи световых лет, он все еще питался из черной дыры и все эти годы взирал на наползающую раскаленную тьму – миллионы лет она все приближалась и жар в ней был столь велик, что разрушались даже и атомы; она должна была поглотить и его...

Оор попытался утешить Оуа, сказать, что потом его ждет награда; но тут понял, что любые утешения давно уже бесполезны...

Оставалось совсем немного: пять-шесть столетий.

Межгалактический газ был совсем уже близко; и уже не было видно за ним иных галактик...

Оуа – это кровавое огненное поле, размеры которого мог постигнуть разве что Оор или какой-нибудь другой Эллев, стонал жалобно, иногда заходился пронзительным воплем и тогда по поверхности его бежали оранжевые волны.

Оставалось двадцать лет: черная дыра была разодрана надвигающейся довременной тьмою; тогда Оор постиг ее истинные размеры, и суть; и сказал:

– Оуа, теперь совсем немного. Благодаря тебе, будут спасены пятьдесят миллионов звездных систем. Ты уж помни об этом... Оуа об этом, конечно, не помнил и по прежнему не понимал и не чувствовал ничего, кроме ставшего за миллионы лет одиночества бесконечным, ужаса.

Четыре, три года осталось... Оор почувствовал как что-то вязкое, пришедшее извне, заползает в его сущность. Шипение слышалось из той тьмы где даже и атомы не могли существовать. Оор отступил за кровавого Оуа, прошептал:

– Теперь вся надежда только на тебя, не подведи.

Два года, один год... Вот он – затерявшийся среди миллионов лет, краткий миг столкновения!

Нет, Оор, не ошибся, тогда, миллионы лет назад – он правильно определил сложнейший, не поддающийся воссозданию химический состав Оуа, точно определил его реакцию на столкновения с межгалактической тьмою. Они столкнулись и Оуа сразу же затвердел, стал прочнее любого другого вещества в галактике – те несколько сантиметров плоти его сдерживали теперь наплыв межгалактического жара; и чем сильнее был этот жар, тем больше затвердевал Оуа; чем больше становилось давление, тем тоще становился он, поглощая в себя эту тьму... Ооор подождал пятьсот тысячелетий по истечении которых все облако, врезаясь постепенно в Оуа, спрессовалось в глыбу, протяжностью во всю галактику, и толщиной в несколько десятков световых лет. Теперь глыбу требовалось провести через пояс темных галактик к одному из квазару: шару раскаленного газа, в несколько раз большему, чем самая массивная из галактик – только квазару было под силу переварить, расплавить эту глыбу: однако это было задание уже другого Элля, который только родился в центре родной галактики.

* * *

Такова история путешествия Оора, уберегшего галактику от значительных повреждений. Ему, если бы могли, выразили бы благодарность пятьдесят миллионов звезд и семьсот тысяч крутящих вокруг них, или между ними цивилизаций; находящихся, правда, по большей части в зачаточном состоянии.

Оор, таковой благодарности не требовал, да и утомительно было бы выслушивать речь каждого муравья из спасенного муравейника. Нет – его утомили эти домашние дрязги – он, ведь, выполнил этот старый, как космос обычай, исполнил одно доброе дело во благо родной галактики; и теперь вернулся в центр ее, чтобы получить благословение к началу странствий и постижению ИСТИНЫ за пределами космоса.

ВИЗИТЫ В МЕРТВЫЙ ДОМ

Началась вся эта история в серый, промозглый день, в середине ноября. Погода стояла отвратительная: в такую лучше всего сидеть дома с чашкой крепкого чая и читать навевающий неторопливые размышления классический роман.

К сожалению, в такую погоду люди, а особенно городские, часто заболевают и мой долг – долг врача, обязывает преодолевать любые ненастья, чтобы помочь им.

Обычно, утром мне выдают список сделавших накануне в "Медицинскую помощь" звонок, с которым я и хожу по адресам, осматриваю больных, назначаю лечение; если это пожилые люди хожу к ним часто, приношу необходимые лекарства, и, несмотря на разницу в возрасте (мне сейчас только 29) быстро нахожу с ними общий язык; да, многие из них мне уже, как родные бабушки да дедушки – кто пирог испечет, кто любимого моего крепкого чайку заварит.

Ну так вот – в тот день последней в списке была Анна Михайловна: одинокая пенсионерка, живущая в маленькой, но уютной, наполненной запахом парного молока комнатке. На улице уже темнело; тугими порывами ударял в окно морозный ветер несущий мокрый снег, а в комнатке тепло – Анна Михайловна только приняла лекарство от боли в сердце и теперь на кухоньке заваривала чайник, да готовила яблочный пирог.

Я намеривался посидеть у нее до темноты – послушать фронтовые истории, которых знала она великое множество, да и во многих делах героических сама принимала участие: недаром в коробочках хранились у нее многие ордена, медали, которые одевала Анна Михайловна только на 9 мая.

Но сначала надо было позвонить в "Медицинскую помощь" – узнать, не поступало ли новых неотложных звонков.

– А вот и ты, Сережа! – раздался в трубке голос медсестры Кати.

– Да, слушаю. – негромко говорил я, вдыхая аромат крепкого чая.

Голос ее мне сразу не понравился: обычно спокойный, он только в самые тяжелые минуты становился слегка подрагивающим – теперь же от волнения она иногда даже сбивалась:

– Поступил еще один звонок.

– Понятно, значит, не придется мне у Анны Михайловны почаевничать.

– Да... видно...

– Так, я записываю.

– Что?

– Ну, адрес...

– Конечно, адрес. Просто сбилась немножко после этого звонка. Знаешь, голос такой... мерзкий, как у змеи.

– Да что ты... – я покосился на Анну Михайловну, которая вошла в это время с кухоньки с подносом наполненным вкусно дымящимися дольками яблочного пирога.

– Да, да, Сереж, ты не смейся. То ли мужчина, то ли парень говорил и, казалось, что он сейчас вот сорвется, наорет на меня, изобьет... Заказывал для свой бабушки, как он сказал "карге".

– Понятно...

– Да он и не бандит, каких много сейчас; не какой-нибудь блатной... здесь, что-то иное, душевное.

– Ну ладно – слышу короткий разговор произвел на тебя огромное впечатление.

– Да уж, говорю – змея какая-то...

– Поговорим об этом после.

– Да, да. Записывай...

Через минуту я уже попрощался с Анной Михайловной в маленькой прихожей и, жадно поглощая теплый пирог, бежал по лестнице – если мои больные живут ниже чем на пятом этаже, так я сбегаю от них по лестнице – развеваю опорно-двигательную систему.

На улице вздрогнул от неожиданно злого порыва ветра. Поправил воротник своего пальто, покрепче перехватил ручку чемоданчика – казалось, что ветер хотел вырвать мои лекарства и исцелить ими свое промерзлое, сморкающееся мокрым снегом нутро.

Вздохнул, вспоминая о яблочном пироге и крепком чае; и быстрым шагом, через подворотни поспешил по указанному адресу.

За время работы я прекрасно изучил свой район, знал все переходы, все эти узкие горбатые улочки, грязные арки, ведущие в проходные дворы, наконец, дома по большей части старые, построенные еще до революции, и уже после войны реконструированные и реставрированные, но, как у нас и полагалось – так себе; да им и не помогла бы никакая реконструкция; внешне мрачные, темные, хранили они в своих квартирках какие-то маленькие устроенные жильцами мирки.

"Кто же это такой?" – размышлял я, проходя в темно-серых, почти уже ночных арках. Страха я не испытывал, возможно потому, что раньше в практике мне не доводилось встречаться с какими-либо опасными людьми.

Темно, холодно; от падающего с небес частого, мокрого снега видимость сужалась до нескольких шагов; дальше же все тонуло в таинственном, враждебном мареве. Где-то, в нескольких минутах ходьбы шумели большие улицы загроможденные потоками машин; но здесь, на этих старых, перекошенных улочках царил совсем иной мир...

Я не люблю людскую толпу, не люблю скопления машин, но в те минуты мне страстно захотелось броситься прочь и бежать на эти оживленные улицы – холодная темнота, зажатая между ветхих домов, гнала меня прочь...

Вот, наконец дошел я до темной, подсвеченной лишь несколькими тусклыми окнами громаде.

Раньше я много раз проходил возле этого дома, но каким-то стечением обстоятельств, заходить внутрь мне не доводилось.

Двери ведущие в подъезды находились во внутреннем дворике и я занялся поисками ведущей туда арки; завернул на узкую боковую улочку, где не было ни одного фонаря и видимость сужалась практически до нуля.

Где-то в темноте под ногами хлюпала студенистая грязь, а на расстоянии вытянутой руки продвигалась темная стена.

Тут я вздрогнул – черный провал! Да, эта старая, промороженная стена и вдруг – черный провал в ней!

Я уж давно не верю в страшные сказки, но тогда, казалось, наброситься на меня из этой плотной, совершенно непроглядной, веющей мертвенным, каменных холодом черноты какое-нибудь чудище.

Отступил на несколько шагов и тогда только понял, что это арка.

"Вот занесло! Кто ж здесь живет? Да как тут вообще жить можно?" размышляя так, я сжал покрепче свой чемоданчик и шагнул в черноту.

Шаг, другой – странно, в лицо мне бил холодный, до костей пронзающий ветер. Там, впереди, ведь, должен был замкнутый между стен дворик, но ветер дул такой, будто впереди поджидало меня бескрайнее и страшное, голое поле. Ветер низко и беспрерывно выл со всех сторон: "У-у-у!" – словно огромный плачущий волк.

И не видно ни зги! Выставил вперед руки, чтобы не налететь на стену и шагал осторожно, чтобы не споткнуться обо что-нибудь – и споткнулся!

Налетел на какую-то железяку, не удержался и упал в эту грязно-снеговую кашу. Выставил руку, да и рука заскользила, отъехала куда-то в сторону и в результате уткнулся я лицом в мокрый, грязный холод. Слава богу, хоть чемоданчик не выронил.

Поднялся, стянул перчатку, нащупал в кармане платок и вытер им лицо.

Здесь, неожиданно, и словно бы в насмешку на до мной, оборвался ветер. Я потерял направление!

Сделал два шага в сторону и уперся в стену...

Сейчас, сидя в уютной комнате, при свете электричества, не могу воскресить в себе тогдашних чувств, в такой обстановки кажутся они совершенно не возможными; но тогда, ничего не видя, не зная куда идти я почувствовал себя замурованным среди этих стен. А во тьме, казалось, стоят и смотрят на меня зловещие призраки...

Помню, как сделал несколько осторожных шагов вдоль стены, напряженно вспоминая обстоятельства своего падения, пытаясь определить иду ли я во двор или же возвращаюсь обратно на улицу.

И тут сильный, злой порыв завизжал и ударил меня в спину и едва не повалил в грязь.

Так, значит! Я, помню, почувствовал тогда раздражение.

"Да ведь это абсурд какой-то! Хожу в темени, ищу не ведомого кого!"

Я быстро развернулся навстречу ветру и, ведя рукой по стене, слегка выгнувшись, быстро пошел вперед.

Вот стены разошлись и... вокруг тьма – сверху летит, гонимая ветром снеговая каша, под ногами грязь и что-то черное высится по сторонам – я знал, что это стены дома и в тоже время чувствовал, что это развалины древнего замка с приведеньями, черный лес с ведьмами или еще какая-то чертовщина...

Ночь, ветер, холод, заунывное пение арки за моей спиной – все это преображало этот темный внутренний дворик в нечто чуждое.

И там, в черной стене, где-то в сорока шагах предо мною, горел квадратный, белесый глаз. Был в нем и черный зрачок: тонкий и черный только потом я понял, что это человек, стоявший около окна...

Вновь мне захотелось повернуться и бежать прочь от этого страшного места. Но тогда я решил так: "Что же это старый, гнетущий своей мрачностью дом – но здесь нет бандитов – они бы выбрали дома побогаче. Так чего же ты боишься? Нечистой силы? Но ведь это же смешно, в конце концов – ты врач, ученый, ты институт заканчивал и боишься темноты – какие-то бабушкины предрассудки тебе в голову лезут. Иди же вперед."

Здесь было четыре подъезда и я, конечно, не знал в каком находится нужная мне квартира – зато чувствовал, что это именно там, где горит квадратный глаз. Потому и направился туда через дворик.

Вот и подъезд; потянул на себя дверь, и она стала медленно и с тяжелым скрипом открываться.

В подъезде я ожидал наконец шагнуть в свет; но там на меня нахлынула все та же темень да холодная сырость, ветер не дул, но гудел где-то в стенах.

Дальше ожидал меня долгий подъем по лестнице – при этом я держался рукой за перила и по прежнему ничего не видел. Раз ноги мои погрузились во что-то рыхлое и раздался такой звук будто рвалась протухшая, отсыревшая ткань...

– Квартира 59! – крикнул я громко и вздрогнул – где-то наверху хлопнула дверь.

– Я пришел к вам по вызову! – никакого ответа.

– Эй, есть здесь кто?! Откройте мне дверь – в подъезде темень – я не вижу номеров! – тишина.

– Так, ладно, черт. – прошептал я: "-В каждом подъезде должно быть пять этажей – каждый по четыре квартиры. Это третий подъезд, следовательно, квартира 59 на последнем, пятом этаже... Так, а на каком этаже я сейчас... на третьем или на четвертом? Не помню... так ведь можно и на чердак забрести... Как же здесь холодно".

В отсутствии ветра, воздух леденил и в тоже время был душным, затхлым...

Вот, кажется, и пятый этаж. В полной темени вновь я споткнулся, выставив руку шагнул туда, где должна была быть квартира и вот уперся в ледяную, обитую железом поверхность.

За спиной раздался какой-то шорох и я, едва сдерживая крик, резко развернулся и выставил в эту плотную, душную и холодную мглу руки – ожидая, что налетит на меня какое-нибудь чудище.

Вновь шорох... где-то совсем рядом прокатилось что-то железное – возможно, банка.

Я стал шарить дрожащей рукой по двери, ища звонок...

Помню, шептал: "Где же он... откройте же... откройте!"

Уткнулся пальцем в залепленную чем-то липким кнопку и с силой надавил на нее.

Тут же, прямо над ухом пронзительно заверещало "Дррр-ррр...".

Я отпустил кнопку, однако безумная трель все не умолкала: "Дррр-ррр...".

В темноте банка, или что б там не было железное – загремело по ступеням. Из-за двери же раздались быстрые шаги и тут же глухой, невыразительный голос прямо под ухом:

– Кто там?

– Врач... по вызову...

Молчание; потом дверь стремительно распахнулась и дунул на меня поток плотного, сильно застоявшегося воздуха. Пахло болезнью, жаром и еще чем-то нездоровым, сладковато-приторным.

Около моего лица протянулась тощая рука и поправила запавшую кнопку пронзительный треск, наконец, оборвался...

Из под потолка лился на меня бледно-розовый, углубляющий тени свет. Лицо стоявшего предо мною человека, показалось мне тогда, в этом свете уродливым – страшно бледным, со впалыми щеками, с темными полукружьями вокруг глаз, с жидкими, темно-серыми волосами и тонким и длинным, выпирающим словно утес носом. Брови густые, черные, на лбу испарина; на щеках, словно размазанная грязь – щетина. Глаза горящие, лихорадочные.

Одет он был в серую рубашку и покрытые многочисленными пятнами черные брюки, ходил босиком.

– Проходите. – бесцветно и сухо, словно иссушенный плод, выдохнул он и отступил вглубь коридора. Заскрипели половицы. Я перешагнул порог и первым делом, еще не оглядываясь, протянул ему руку и представился.

Он вытянул очень худую, тоненькую ладошку с длиннющими пальцами, быстро пожал мою руку, потом судорожно выдернул горячую от пота, подрагивающую ладошку и спрятал ее за спиной.

Коридор был узким и с низким потолком; прямо от двери заворачивал он на кухню, где горел яркий, белый свет и стоял одинокий с грязной, давно не мытой посудой стол. Даже и из коридора увидел я нескольких откормленных тараканов, что пробегали там по покрытому наростами полу.

Пока я снимал ботинки, бледный человек стоял рядом вжавшись в стену между картонных ящиков, почти полностью перекрывавших коридор. В ящиках лежали старые, зачитанные книги.

Я прокашлялся:

– Так как вас?

Он как-то замялся на месте, задышал часто и тут я понял, что он страшно не хочет говорить; вообще хочет, чтобы убирался я поскорее.

– Николай. – он еще прошептал несколько каких-то слов, кажется ругательств...

Но голос – интонация, когда называл он имя – он вырвал его из себя с надрывом, с шипением.

У меня уже начинала от нестерпимой, жаровой духоты кружиться голова; тут же – от голоса этого в голове что-то загудело.

Наконец, я снял ботинки и свое, покрытое грязевыми пятнами, пальто; стал оглядываться, ища вешалку и тогда этот человек сдавленно хмыкнул и опять с надрывом вырвал из себя:

– Ну, давайте... вот положу.

Он выдернул из моих рук пальто и, скомкав уложил на один из ящиков.

– Идите! – прошептал он и тут из-за двери, с лестницы раздался грохот железной банки и следом, едва слышное шипенье.

Николай вздрогнул и худые его плечи осунулись; он, кажется, хотел что-то сказать, да так и не сказал; повернулся, повел меня среди ящиков к единственной двери; с изъеденной временем и сыростью поверхностью.

С силой дернул за ручку и дверь стремительно распахнулась. Следом за ним вошел я в комнатку где тот болезненный, душный жар, что нахлынул на меня еще в коридоре – усилился многократно.

На столике горела лампа с металлическим ободком, и в тусклом ее свете стены с бесцветными, кое-где вылинявшими обоями казались нутром глубинного каменного мешка, близкого уже к лаве и оттого нагретого, но без всякого доступа свежего воздуха.

Мешок этот или гроб – как вам угодно! – давил своей узостью; застоявшийся воздух весь заражен был долгой болезнью. Невозможно было находиться в этом зловонном склепе – в сравнении с ним черная арка, продуваемая холодным ветром, казалось вовсе не плохим местом.

Николай уже прошел к широкому столу, щедро покрытому глубокими шрамами; плюхнулся на кресло, схватил подрагивающими руками один из многочисленных листов и напряженно склонился над ним, в пол оборота ко мне. При этом Николай посматривал на меня и едва слышно лепетал что-то...

Я понял, что крайне смущая и раздражаю его своим присутствием, и что он не читает вовсе этот лист, а только и ждет, когда же я уйду...

Скрипнула, запихнутая в угол маленькая кровать, которую почти полностью занимала полная старушка. Прошел к ней; поднял стульчик, что валялся на полу и усевшись; стараясь не морщиться от сильного зловония, что облаком повисло вокруг нее, спросил:

– На что жалуетесь?

Лицо старушки я так и не смог хорошенько разглядеть: в тусклых отсветах оно представлялось каким-то сморщенным блином.

Она вздрогнула; хотела что-то сказать, но так волновалась, что получалось только бессвязное бормотание.

– Может свет включить? – предложил я.

– Люстра не работает. – с надрывом выпихнул Николай, и тише – страстным полушепотом. – черт... эх... – потом еще отборные, страшные ругательства произнесенные, однако, столь тихо, что можно было подумать, что они только послушались.

Я взял безвольную, рыхлую руку старушки, пытаясь уловить пульс, как вновь услышал этот необычайно раздраженный, переполненный какими-то скрытыми, все время сдерживаемыми эмоциями голос:

– Что там?

– Пока мне еще никто ничего не говорил – вы, ведь, вызывали, так расскажите.

Николай провел дрожащей рукой по обтянутому кожей лбу и с дрожащем от досады голосом, стал то шептать, то говорить громко, опять таки с надрывом:

– Вот вы спрашиваете, а откуда я знаю? Вот знал бы, не стал спрашивать. Понимаете, вы ведь врач, а я – актер. Мне это знать не положено. Вот, вот... А вы что хотите знать... Она извелась совсем, от нее никакого покоя! Она все ночи громко стонет, так ворочается, бредит; ни работать, ни спать не дает... А днем бледная, ворчит, ворчит, все не пойми чего... Ну вот – а вы у меня спрашиваете; вы, ведь, врач, а я – актер...

– Это все от старости у меня. – глухим, замогильным голосом вымолвила старушка. – Все тело разваливается... уже помирать давно пора...

А Николай прошептал едва слышно:

– Вот-вот. – и вновь в напряжении склонился над своим листом.

– Так, ладно. – ободряюще улыбнулся я старушке. – Сейчас мы вас осмотрим; пропишем лечение...

– Ох... – тяжело простонала она и едва слышно прошептала. – Зачем же лечить то, зачем мне жизнь эта сдалась? Вот дал бы ты мне такой порошок, чтобы выпила я его да и не просыпалась больше.

– У меня такого порошка нет; да вам еще жить да жить... так покажите-ка язык... ага, теперь температуру померим. А вы пока расскажите, где вас боли мучают.

– Да что ты! – вяло отмахнулась она от градусника. – Все тело-то, говорю, болит и не единого живого то места не осталось... ни единого...

Николай резко придвинул свое кресло к столу, с силой вдавил в деревянную поверхность свой лист и вновь зашептал что-то...

– У вас так душно – вы бы форточку чуть приоткрыли – свежий воздух болезнь гонит. – предложил я.

– Ну да... да! – как то взвился со стула Николай, подбежал к форточке и сильно ее дернул; распахнул полностью да так и оставил, вновь плюхнулся в напряженной, выжидающей позе за столом.

"Ну и жизнь у этого человека. – подумалось мне. – Сплошной какой-то надрыв, и напряжение-напряжение, не пойми из-за чего..."

Он прокашлялся и провел своими тонкими, длинными пальцами по взмокшему лбу.

– Ну, что там? – он прокашлялся и повторил свой вопрос громче, подумав, видно, что я его не расслышал.

– Так, я пропишу болеутоляющее и травяную настойку; но для вынесения окончательного диагноза понадобится специальное оборудование. Вам придется посетить нашу больницу.

– Это нет. – тяжело задышала бабушка. – Никуда я не пойду; уговаривайте – не пойду и силой не утащите. Здесь умру – мне недолго осталось.

Я раскрыл чемодан достал банку с болеутоляющим, подошел к столу и протянул ее Николаю.

Тот сразу сжался, перевернул белой стороной лист, который читал, мельком взглянул на меня и тут же потупил взгляд; капелька пота пробежала по его лбу и весь он подрагивал от какого-то чудовищного, рвавшего его изнутри напряжения.

Форточка по прежнему была распахнута настежь и в комнате уже стало морозно, однако духота осталась и голова кружилась от многодневного болезненного жара.

Он на какой-то нестерпимо низкой грани шептал, шипел, не смея при этом взглянуть на меня:

– Ну что... еще... что... вы можете сказать... что... – и он прошипел несколько ругательств, с такой небывалой ненавистью, что я подумал: "Не ослышался ли? Может, это духота навеяла? Да так тихо – у него и губы не шевелились"

Он выхватил баночку, дрожащей рукой быстро поставил ее на стол; и вновь весь перегнулся в невыносимом мученье.

Я негромко прокашлялся:

– Два раза в день: утром и вечером. Завтра днем зайду к вам.

– Ну... – он вздрогнул и нервно пожал плечами.

– А ночью то к вам и не подберешься. – попытался сказать я шутливым голосом.

Однако, Николай сжался еще больше; руки его с силой сцепились, он хотел что-то сказать, но промолчал, и бросил на меня быстрый, выразительный от переполняющей его ярости взгляд.

– А в доме уже никого почти не осталось; всех выселяют да медленно. застонала неожиданно старушка. – Почти никого не осталось уж... а про нас забыли...

– Да не забыли... не забыли! – застонал Николай и совсем тихо. – Ну, скоро же...

– Так, ладно, я ухожу. Завтра, как говорил – днем наведаюсь к вам.

Николай быстро вскочил и встал между мной и столом; загораживая те исписанные листки.

Я повернулся и пошел в коридор, но тут заметил в темном углу между дверью и краем кровати едва приметное движение. Приглядевшись увидел ручку ребенка лет десяти, которая медленно проводила по облезлым обоям.

– Привет. – кивнул я кому-то, кого скрывала густая тень, однако ответа не получил – ручка резко остановилась и быстро отдернулась в темноту.

– Значит, у вас еще кто-то живет? – спрашивал я уже в коридоре, одевая пальто.

Николай, опустив голову, стоял рядом и теперь выдохнул:

– Да, живет...

– Ясно... Послушайте, у вас не найдется какого-нибудь фонарика? Не могли бы вы проводить меня хотя бы до выхода из подъезда?

Николай вздрогнул и даже отступил на шаг.

– Нет. Нет.

– У вас там, видно, крысы банками гремят.

Николай схватился дрожащей рукой за лоб и с какой-то небывалой, огромной страстью выдохнул:

– Не знаю... не знаю...

– Так, все – я ухожу. Не забудьте прикрыть форточку.

Он молча кивнул и быстро распахнул передо мной дверь: бледно-розовый свет из под потолка, слегка теснил тьму, но дальше она сгущалась в непроницаемое, плотное полотно.

– Ну все – до свидания. – на какое-то мгновенье голос его стал искренне дружелюбным, теплым даже, но вот уже вновь задрожал. – Ну же... рука которой он держал открытую дверь подрагивала.

Он смотрел не на меня, но в эту тьму; смотрел и тут же отводил взгляд и вновь смотрел...

И мне стало жутко: да, пожалуй, это слово подходит, хоть оно, конечно, не передает той неконтролируемой дрожи, того состояния, когда мне захотелось броситься назад в эту душную комнату и просидеть там до утра – только бы не идти в эту плотную темень.

Какой-то шорох оттуда и Николай издал стон – я поспешил поскорее шагнуть за порог; дверь за моей спиной тут же захлопнулась; и быстро стали удалятся шаги...

Чернота – она ослепляла; такая же темень, наверно в самой глубокой океанской впадине, куда от рождения Земли ни единого лучика света ни проникало.

После посещения квартирки, ужас мой перед тьмою увеличился многократно. Самое скверное, что я не мог уже сосредоточиться; вспомнить, что все это "бабушкины сказки", объяснить себе, что в этом темном, нежилом подъезде никого кроме крыс быть не может...

Нет – я не мог сосредоточится; не мог себе представить лестницу, с лежащей на ступеньках банкой, с вжавшимися в углы крысами: в черноте роились какие-то неопределенные и оттого особенно жуткие образы...

Где-то в стенах дул ветер и слышалось древнее заклятие, не человеческое и не демоническое даже, но какое-то совершенно не представимое...

Удары сердца с болью отдавались в голове; я медленно пошел от двери, готовый при малейшем шорохе отскочить назад, вдавить кнопку звонка... да, именно так, я бы и поступил тогда – нервы были напряжены до предела...

Провал в бездну... нет, первая ступень; теперь я нащупал перила и стал спускаться.

Ужасающе медленно спустился на один этаж; и тогда уже где-то на пройденных ступенях загремела банка и еще звук какой-то: толи шипение, то ли шелест бумаги.

Я до боли сжал перила... и тут, этажом выше, пронзительно завизжал звонок: "Дрррр!"