Текст книги "Муаллим"

Автор книги: Дмитрий Лазарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Глава 17

– Ташаккур[7]7
  Спасибо (тадж.)


[Закрыть], – Максим протянул водителю несколько новых денежных купюр, которые недавно выдал банкомат в аэропорту, вылез из автомобиля и с силой захлопнул дверь. Видавшая виды старенькая легковушка с желтой табличкой «Такси» на крыше громко рыкнула двигателем и покатилась вниз по узкому переулку, выплевывая черный дым из выхлопной трубы и оставляя бывшего пассажира позади.

На улице было жарко и душно. За прошедшие годы Максим уже напрочь позабыл, что в Душанбе даже зимой царила теплая погода. А уж тем более – в начале апреля. Отойдя на пустой тротуар, мужчина несколько секунд озирался по сторонам, стараясь воскресить в памяти детские воспоминания об этом месте. С тех пор, как Максим уехал отсюда, мало что изменилось – новых домов не появилось, а старые так и стояли на своих местах. Автомобильная дорога по-прежнему была разбита, разве что самые глубокие колдобины теперь кое-как засыпали крупным белым гравием, ярко выделявшимся на сером фоне асфальта. Глядя на дорогу, Максим почему-то сразу же вспомнил, как во время редких ливней проезжая часть до краев заполнялась дождевой водой и превращалась в небольшой ручеек, по которому местные мальчишки очень любили отправлять в плавание бумажные кораблики. Мимолетный возврат в прошлое вызвал у мужчины легкое волнение, сердце забилось немного чаще, а на лице промелькнула еле заметная улыбка.

Пройдя между двумя облупившимися зданиями, Максим свернул в небольшой дворик, утопавший в тени стоявшего рядом пятиэтажного дома. Тот самый дворик, в котором Максим играл с приятелями, когда был ребенком.

Здесь тоже всё оказалось по-старому: в сколоченной из деревянных досок песочнице, как и прежде, копошились дети, на скрипучих грязно-зеленого цвета качелях кто-то раскачивался, наполняя все вокруг характерным металлическим стоном, и даже сохнувшее на солнце белоснежное постельное белье было развешено на бечевках, натянутых меж тех же самых столбов, что и многие годы назад. По телу Максима пробежали мурашки от нахлынувшего чувства ностальгии. Такое часто бывает с людьми, возвращающимися в хорошо знакомое, но давным-давно покинутое место, с которым связаны многочисленные воспоминания.

Мужчина без труда нашел нужный подъезд, вошел внутрь и начал подниматься по лестнице. Раньше эти ступеньки давались Максиму гораздо легче. Будучи ребенком, он без всяких усилий забегал наверх, но теперь подъем вызывал некоторые затруднения. Добравшись, наконец, до нужного – пятого – этажа, Максим встал перед коричневой деревяной дверью, то ли переводя дыхание, то ли собирая в кулак собственную решимость.

«Дарвиш Саидов», – прочитал Максим сделанную от руки надпись на небольшом бумажном листке, приклеенном под дверным звонком. В этом доме всегда было принято писать имена хозяев рядом со входом. Мужчина глубоко вдохнул и надавил на красную пластиковую кнопку. Из установленного в квартире зуммера заиграла негромкая мелодия и через несколько секунд деревянная дверь открылась.

На пороге стоял невысокий пожилой мужчина лет семидесяти. Его смуглое, словно покрытое бронзовой коркой лицо, было сильно испещрено старческими морщинами. Густая длинная белая как снег борода спадала вниз ниже шеи. На голове, скрывая небольшую лысину в седых волосах, была надета расшитая красивыми серебристыми нитями четырехконечная токи. Черные, как зола, глаза смотрели с тоской. И даже когда мужчина начал улыбаться, грусть из его взгляда так и не исчезла.

– Максуд! – воскликнул он.

Как же давно Максим не слышал этого имени.

Мужчина тут же переступил порог квартиры, бросился к гостю и крепко сжал его в своих объятиях.

– Привет, пап, – он обнял отца в ответ.

– Господи, как же я рад, что ты приехал, – Дарвиш Саидов сделал шаг назад. – Дай на тебя поглядеть!

Некоторое время пожилой отец с искренней любовью в глазах смотрел на своего ребенка.

– Ничуть не изменился с нашей последней встречи! Разве что стал ещё мужественнее.

– Ты тоже держишься бодрячком, – ответил Максим.

– Ну проходи, проходи скорее, – Дарвиш засуетился и жестом позвал сына внутрь.

Максим перешагнул порог квартиры и полной грудью втянул знакомый, немного затхлый, сладковатый запах, которого не чувствовал почти четверть века. Именно так когда-то давно пахло в уютном доме Максима. Но теперь это был уже не аромат его дома, а лишь приятный отголосок прошлого.

Квартира казалась ветхой и явно требовала ремонта, но при этом была чистой и ухоженной. Внутри сохранились те же самые обои и паркетный пол, которые Максим помнил ещё с детских лет. И даже часть мебели осталась с тех времен, когда вся семья Саидовых жила здесь.

Вернувшись сюда, отец категорически отказался что-либо менять. Он лишь немного привел в порядок электропроводку и сантехнические коммуникации и кое-где залатал дыры в стенах. Дарвиш как будто нарочно старался сохранить первозданный вид этого места, закрывая глаза на все недочеты. Мотивы для такого поведения казались Максиму очевидными: отец изо всех сил хватался за приятные воспоминания, с которыми был связан этот дом. Счастливая семья, живая супруга и спокойные, мирные дни – именно эти радостные моменты оказались законсервированы под сводами небольшой квартиры на пятом этаже панельного дома в столице Таджикистана.

Отец и сын прошли по коридору на кухню и расположились за крохотным квадратным столом, явно рассчитанным лишь на одного человека.

– Ты голодный? – тут же спросил Дарвиш. – Хотя что я спрашиваю, конечно же голодный. Только-только с дороги.

– Не беспокойся, я пообедал во время полета, – соврал Максим, который терпеть не мог еду в самолетах.

– Недавно лагман сварил, – настаивал отец, в котором моментально проснулась привычная для любого родителя забота о ребенке. – Будешь?

– Ну па-а-п, – Максим не удержался от улыбки. Он уже отвык от подобного настойчивого проявления внимания со стороны близких людей.

– Ладно, больше не пристаю, – сдался Дарвиш, оставляя попытки накормить «ребенка» обедом. Всё же его сын был тем ещё упрямым ослом. – Тогда хоть чай заварю. Только не говори, что ты по-прежнему не любишь чай.

– Терпеть не могу, – честно ответил Максим. – И как только вы пьете эту жижу со вкусом жеваной бумаги?

– За годы я так и не смог привить тебе любовь к чаю, – с улыбкой посетовал Дарвиш. – Вроде у меня есть кофе. Подойдет?

Он потряс жестяной банкой с каким-то дешевым, растворимым кофе, явно хранившимся на полке уже не первый год. Вместо ответа Максим поднял вверх большой палец. Поставив чайник на зажженную газовую плиту и закончив, наконец, суетиться, Дарвиш сел на стул напротив сына и посмотрел ему в глаза.

– Даже не помню, когда мы виделись в последний раз? – спросил старик.

– Полтора года назад, на моей свадьбе, – ответил Максим.

– Точно, свадьба, – задумчиво покачал головой Дарвиш. – Жаль, что у вас с Ольгой так и не вышла семья.

– Жаль, – согласился Максим.

– Она хорошая девушка.

– Намного лучше, чем я, – критично обронил Максим.

Отец не стал отвечать на это самобичевание. На кухне повисла недолгая пауза, нарушаемая лишь тихим шипением горящей газовой конфорки.

– Как ты? – Максим задал самый заурядный вопрос из всех возможных, но ничего умнее ему на ум в тот момент не пришло. – Как здоровье? Как твоя мастерская?

– Всё вашими молитвами, – ответил Дарвиш. – Здоровье, тьфу-тьфу-тьфу, не подводит. Не считая естественных для моего возраста проблем, разумеется. Главное, ум по-прежнему острый, а руки так же тверды. А что спина ноет, а ноги еле держат – так то издержки долголетия. В мастерской тоже всё отлично: люди приносят обувь, я её чиню. Всё обыденно, заурядно, но меня устраивает. Да и о чем интересном может рассказать старик? Лучше ты поведай, что нового в твоей жизни. Она уж наверняка гораздо ярче и насыщеннее на события, чем моя. Чай бизнесом занимаешься, а не мешки в порту ворочаешь.

– Занимался, – поправил отца Максим.

– Что значит занимался? – удивился Дарвиш. – Что произошло?

– Продал всё с потрохами, – с некоторым безразличием ответил Максим. – Отдал фирму Ольге, теперь она там большой начальник. А я тихонько отошел в сторонку.

Некоторое время отец сидел с поднятыми от растерянности бровями и смотрел на Максима. И лишь через несколько секунд, наконец, снова обрел дар речи.

– Ты так легко расстался со своей компанией? – непонимающе спросил отец. – Максуд, ты же столько сил вложил в неё!

– Говоришь так, словно я собственного ребенка аллигаторам скормил, – с привычной саркастичностью отмахнулся Максим, будто речь шла о чем-то незначительном. – Пап, ну это же просто фирма, а не зеница ока. Механизм по извлечению прибыли, да и только.

– Мне всегда думалось, что предпринимательство – это именно то, к чему у тебя лежала душа.

– Ну да, – согласился Максим. – Предпринимательство действительно пришлось мне по вкусу. К тому же я оказался мастером этого дела. Но «предпринимать» можно по-разному и не всегда это должно сводиться к заработку денег.

– Мудрые слова, – покачал головой Дарвиш. – Выходит, ты больше не бизнесмен? И чем же ты теперь занимаешься?

– Ты не поверишь, – улыбнулся Максим. – Я директор школы.

Дарвиш круглыми от удивления глазами уставился на сына.

– Директор школы? – недоуменно переспросил он. – Вот уж точно невероятно!

– И тем не менее это так. Летом подвернулась возможность попробовать себя на этом поприще, и я решил рискнуть.

Отец смотрел на сына с искренней улыбкой. Новость стала для старика поистине неожиданной и вызвала радость в его сердце.

– Променял бизнес на школу? – с огоньком в глазах риторически спросил Дарвиш. – Думал, став взрослее, ты разучишься меня шокировать.

– Что ты! – усмехнулся Максим. – Этот навык я никогда не растеряю.

– Чудны дела твои, Господи, – выдохнул Дарвиш, возведя глаза к потолку, а затем снова посмотрел на сына. – Тогда не томи и выкладывай, как тебе новая профессия. Что изменилось в твоей жизни? Нравится ли новое ремесло?

– Изменилось абсолютно всё, – с ходу ответил Максим. – Я как будто очутился в зазеркалье. Когда я только пришел работать в школу, то думал, что мои деловые навыки позволят в одночасье превратить её в чудесный город-сад. А уже через неделю рвал на себе волосы и выл от отчаяния, потому что каждая мелочь шла наперекосяк и весь мой опыт оказался чуть ли не полностью бесполезен. Но, к счастью, постепенно всё начало вставать на свои места.

Максим с некоторым волнением принялся рассказывать отцу про события последних десяти месяцев, проведенных им на посту директора школы. Во всех подробностях мужчина описал свой первый опыт преподавания, поведал о сумасшедшей бюрократии, царившей в системе образования и о том, как ловко он умудрился наполнить бюджет школы с помощью бывшей супруги. Не забыл Максим упомянуть и о своих новых коллегах – талантливых педагогах, каждый из которых держал кучу тараканов в собственной голове.

Отец слушал, не перебивая. С каждым новым словом, произнесенным Максимом, на лице старика все сильнее проступала довольная, умиротворенная улыбка. Дарвиша охватило странное, необъяснимое чувство радости и удовлетворенности, будто он только что стал свидетелем запоздалого и долгожданного торжества справедливости. Глядя на сына, который с пылом и искрящимся взглядом описывал собственные будни в школе, у отца становилось тепло на сердце. Со свойственным ему напором Максим твердил о том, как уже улучшил и как ещё намеревался улучшить жизнь своих учеников, не жалея на это ни сил, ни денег, ни времени. Особенно Дарвиша поразил рассказ про юного Егора Миронова – молодого человека, оказавшегося в тяжелом положении. Решение Максима взять юношу под свое крыло вызвало у пожилого мужчины приступ неимоверной гордости за своего сына.

А Максим всё продолжал рассказывать отцу про школу. Он достал из кармана смартфон и принялся показывать фотографии учащихся и их педагогов, рассказывая о каждом мальчишке и девчонке настолько подробно, будто выучил все их личные дела назубок.

– Вот Женька Панкратова, – Максим открыл общую фотографию одного из классов и ткнул в изображение девочки со светлыми волосами. – Страшная лентяйка, но если чем-то увлечется, то её не остановить. А это Ромка Васнецов – призер всех олимпиад по химии. Клянусь, если его сейчас не наставить на путь истинный, то рано или поздно он возглавит лабораторию какого-нибудь колумбийского наркокартеля. Вот, кстати, Марина Сечина – наш завуч – про неё я уже говорил…

С неугасаемым энтузиазмом директор говорил отцу об учениках и учителях – школьном народе, как называл их Максим. Дарвиш слушал внимательно, не перебивая, и с нескрываемым выражением удовольствия на лице.

Когда Максим закончил рассказ, отец взял его ладонь и крепко сжал.

– Мама была бы счастлива слышать и видеть то же, что и я сейчас.

Максим не смог подобрать нужных слов и просто опустил взгляд.

– Твои успехи всегда вызывали у нас уважение. Ты постоянно много трудился, преодолевал препятствия и, в конце концов, достигал успеха. И это достойно всяческой похвалы.

Дарвиш заглянул в глаза сыну.

– Но теперь я горжусь тобой и твоим благородством настолько сильно, насколько никогда ещё не был горд.

От этой похвалы Максиму сделалось неловко. Он не был готов к сентиментальному разговору и теплые речи отца застали его врасплох. Несколько секунд Максим пытался найти подходящие слова, которые позволили бы выйти из неловкого положения и сменить чересчур чувствительную тему на что-то более заурядное. Но, как назло, в голову ничего не приходило. К счастью, на выручку подоспела вскипевшая в чайнике вода, которая ударила белым паром в свисток и перетянула на себя внимание находившихся на кухне мужчин.

– Ты там кофе обещал сделать, – сказал Максим, облегченно выдохнув от того, что неудобную тему разговора удалось незаметно свернуть.

Отец медленно поднялся со стула и начал неспеша готовить напитки. Небольшую кухоньку наполнили смешанные ароматы душистых чайных трав и застарелого растворимого кофе.

– Кстати, видел тут недавно твоего бывшего приятеля, Равшана, – не оборачиваясь, сказал Дарвиш. – Помнишь его?

– Помню, – тихо буркнул Максим.

Ладони его рук рефлекторно сжались в кулаки.

С раннего детства Максим и Равшан были закадычными приятелями. Они родились в один год, жили по соседству и чуть ли не с пеленок проводили вместе время: играли во дворе, гоняли мяч по небольшому футбольному полю за домом, прыгали по гаражам и наперегонки лазали по деревьям. Став взрослее, оба мальчика пошли учиться в одну школу и даже умудрились угодить в один класс. За годы знакомства между этими юнцами сложились хорошие, добрые взаимоотношения. Максим всегда считал долговязого Равшана, которого за излишнюю худобу прозвал Скелетом, своим верным другом. Также относился к Максиму и сам Равшан, шутливо называя своего товарища Беляшиком, – за чересчур светлый по местным меркам цвет кожи.

А затем к стенам Душанбе подобралась мрачная туча страшных неурядиц, и дружба между двумя мальчишками начала угасать.

С какого-то момента молодой Равшан стал пропитываться неожиданно засочившейся из разных щелей ненавистью к русским людям. Жестокие и бессердечные идеи, которые несли с собой кровожадно настроенные националисты, медленно черпались Равшаном и оседали в его неокрепшем сознании. Юноша и сам толком не понимал, за что именно должен был не любить русских, но это вбитое чужими словами в его голову убеждение оказалось слишком сильным.

Вскоре Равшан принялся неодобрительно коситься на старого приятеля, который не раз говорил, что родился наполовину русским. Худощавый школьник как будто разглядел в Максиме нечто подозрительное, неправильное, плохое и чуждое. Все чаще Равшан старался избегать разговоров с «полукровкой», а чуть позже и вовсе начал бросаться в Максима оскорблениями.

Со временем оскорбления сменились камнями.

Максим искренне не мог понять, почему бывший друг внезапно возненавидел его. По ночам Максим ворочался в кровати, стараясь понять, что же сделал не так, чем же обидел своего старинного товарища, с которым они так долго были не разлей вода. Но ответа всё не находилось.

Постепенно от Максима стали отворачиваться и другие приятели. Равшану удалось многих настроить против «этого русского», народ которого, по непонятным заверениям, был виновен во всех-всех-всех царивших в стране невзгодах.

Так Максим оказался один на один против всего мира. Искать помощи было негде: друзей у него практически не осталось, а жаловаться на проблемы родителям он категорически не желал – даже сама мысль о том, чтобы ныть отцу и матери о своих бедах вызывала у него отвращение.

Все, что мог тогда сделать Максим, – это молча копить боль и обиду в собственной душе, надеясь рано или поздно дождаться возвращения привычной жизни на круги своя. Но после очередного камня, брошенного в него Равшаном, Максим окончательно понял бессмысленность любых ожиданий и надежд.

Именно тогда он выстроил вокруг себя твердую, почти неприступную стену, которая не подпускала людей слишком близко. На собственном опыте Максим узнал, как друзья, с которыми он провел вместе много лет, по одному лишь взмаху волшебной палочки превращались во врагов, и сделал всё необходимое, чтобы не испытать подобное во второй раз.

С годами эта стена крепла, обрастала орудиями из сарказма, колкостей и шутливых отговорок, которые помогали отбиваться от любых попыток со стороны людей, желавших слишком близко подобраться к Максиму или залезть чересчур глубоко в его мысли и душу.

Когда-то брошенный Равшаном камень сумел переломить жизнь бывшего друга как тростинку об колено. Один брошенный камень вынудил Максима постоянно сторониться даже самых близких и преданных людей. По прошествии многих лет этот перелом в его характере ничуть не сросся. И вряд ли настал бы день, когда он затянулся бы до конца.

Утонув в собственных мыслях, Максим даже не заметил, как выпил налитый ему кофе и даже умудрился машинально ответить на несколько заданных отцом вопросов.

– Ты хоть надолго? – спросил Дарвиш.

– Что-что? – Максим, наконец, снова обрел связь с окружающей реальностью. – Прости, задумался.

– Спрашиваю, надолго домой-то заехал?

– Не знаю. До начала учебы есть неделя. Обратный билет ещё не брал.

– Вот и славно, – ответил отец. – Погостишь пока не надоест. И какие планы на сегодня?

– Думал, прогуляемся с тобой по городу, – ответил Максим. – Покажешь, что тут и как нынче. Я ведь здесь двадцать пять лет не был.

– Да тут ничего и не поменялось с тех пор, – Дарвиш развел руками. – Но мысль у тебя верная, прогуляться надо обязательно. Так что я пойду-ка надену парадный костюм – не каждый же день сын приезжает, правда? И буду готов через пять минут.

– Ты давай прихорашивайся, – вставая со стула, сказал Максим. – А я, пожалуй, подожду тебя у подъезда. Воздухом подышу.

Пожилой мужчина быстро скрылся за дверью своей спальни, откуда начало доноситься шебуршение. Максим тем временем одел на ноги белые кроссовки, вышел из квартиры и неспеша спустился по лестнице на первый этаж. Оказавшись на улице, Максим намеревался выйти из тени под солнечные лучи, но внезапно дорогу ему преградил высокий худощавый человек.

– Здравствуй, Максуд, – по-русски сказал мужчина.

Максиму даже не понадобилось поднимать глаз и смотреть на его лицо. За прошедшие годы тонкий голос Равшана ничуть не изменился.

– Да что за день-то такой, – демонстративно глядя в сторону, посетовал Максим. – Стоит раз в сто лет приехать домой – и тут же натыкаешься на какого-нибудь упыря.

Он попытался обойти Равшана.

– Постой.

– Не хочу.

– Да погоди секунду!

– Зачем? – резко обернулся Максим. Он почувствовал, как от этой неожиданной встречи старые раны его души снова начали кровоточить. – Чтобы дождаться твоих дружков из кишлаков, которые побьют меня? Или чтоб ты как следует прицелился для броска камнем мне в голову?

– Чтобы я мог попросить прощения! – то ли с раздражением, то ли с мольбой громко сказал Равшан.

Несколько секунд мужчины смотрели друг на друга. Максим испытующе, а его визави – с растерянностью.

– Ну валяй, – безразлично сказал Максим.

Равшан начал не сразу. Ему как будто понадобилась толика времени, чтобы собраться с духом.

– Я сожалею о своих поступках, – слова давались ему с явным трудом, – о том горе и страданиях, что причинил тебе. Для содеянного мной зла едва ли может быть хоть какое-то оправдание, да и ни к чему пытаться найти его. Ведь на самом деле я просто оказался жестоким и бессердечным глупцом, ослепленным дурными речами проклятых паршивых шайтанов, который и сам не заметил, как стал точно таким же шайтаном.

Максим намеревался привычно вставить острую грубую фразу, оборвав на этом исповедь Равшана, и пойти прочь, но в последний миг осекся, заметил в уголках глаз мужчины блестящие, едва уловимые капли слез.

– Не знаю, будет ли это для тебя хоть что-то значить, но уже двадцать лет совесть не дает мне покоя, – продолжал Равшан. – С тех пор, как окончательно осознал, что натворил, я постоянно чувствую вину в душе. Поверь, для меня не проходит ни дня без раскаяний в содеянном.

Всё это время я безуспешно пытался тебя найти – смотрел в интернете, в социальных сетях. И вот, спустя годы, Аллах услышал мои чаяния, смилостивился и свел нас вместе.

Равшан ненадолго замолчал.

– Множество раз я воображал нашу встречу и как скажу тебе эти слова, – он стыдливо опустил голову, но через мгновение снова поднял взгляд на Максима. – Я виноват, навсегда останусь виноватым и даже не смею надеяться на прощение. Но теперь ты знаешь, что я до сих пор несу в душе наказание за содеянное зло. И пусть это станет для тебя хотя бы небольшим утешением.

Мужчины замерли друг напротив друга в напряженных позах. Равшан терпеливо ждал ответа. Неважно какого – потока оскорблений, обвинений или прощения. Главное – не безразличия.

Но Максим не знал, что ответить.

Из небольшой улочки, проходившей между домом и стеной соседнего здания, начали доноситься звуки шагов и негромкие разговоры. Вскоре оттуда появились невысокая светловолосая женщина, которая вела за руку неуверенно переставлявшего ноги мальчугана в светлой панамке.

– Милый, мы вернулись, – на чистом русском языке женщина обратилась к Равшану и тут же с некоторым подозрением покосилась на Максима. Дамское сердце было не обмануть: она моментально распознала ожесточение, с которым незнакомец смотрел на её возлюбленного.

– Иди домой, Маша, – ответил Равшан, – я сейчас договорю и подойду.

Маша, все также держа ребенка за руку, кивнула и через секунду они скрылись в темноте подъезда.

– Жена? – сухо спросил Максим.

– Да, – ответил Равшан. – И младший сын.

– А всего сколько детей?

– Трое. Старший уже взрослый, остался жить в Худжанде. А мы вчетвером недавно переехали сюда.

В разговоре снова повисла тяжелая, напряженная пауза. Максим смерил собеседника взглядом, словно пытался по одному лишь внешнему виду понять, насколько искренней была исповедь Равшана в собственных прегрешениях.

По прошествии стольких лет Максим оказался уже не в силах простить своего некогда лучшего друга за содеянное. Боль и гнев навсегда вросли в душу Максима, став её частичками, как стеклышки в мозаичном витраже. И все же принесенным покаянием и двадцатью годами, прожитыми в душевных муках, Равшан сполна отплатил за совершенные в детстве проступки.

Максим не мог даровать ему прощение – для этого было уже слишком поздно. Но он мог дать Равшану кое-что иное.

Упокоение для угрызений его совести.

– Другом для меня ты больше не станешь, – холодно, но беззлобно сказал Максим. – Но и обиды на тебя я не держу. Ступай с миром.

– Спасибо, Максуд, – Равшан приложил руку к сердцу. – Эти слова многое значат.

– Удачи тебе, Скелет, – бросил Максим и, не дожидаясь ответа, направился в сторону подъезда, в дверях которого показалась фигура отца.

– И тебе, Беляш, – произнес ему вслед Равшан.