Текст книги "Линия иной судьбы 4 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

С директором мы встретились в назначенное время. На его столе уже лежали листы с первыми расчётами из планово-экономического отдела.

– Садись, Жериков, – директор кивнул на стул и придвинул ко мне исписанный цифрами лист. – По поводу вёдер, тазов и детских игрушек главный конструктор тебя знатно приземлил. Чтобы их отливать, нужны сложные пресс-формы. Вытачивать их на координатно-расточных станках – работа долгая, ювелирная. На это у нас уйдут месяцы. А вот твои пакеты… Это сработает! Экономист примерно прикинул.

В принципе, нечто подобное я и сам знал. Список возможных применений полиэтилена, конечно, составил, но это было на перспективу.

– Расход порошка на один пакет – мизерный, граммы. Себестоимость копеечная. Мы их в розничную торговлю можем пустить копеек по тридцать за штуку. А главное – экструдер для выдува плёнки соберём из старого хлама за две недели. План по ширпотребу закроем одной только этой позицией, – продолжал директор.

– Рад, что экономисты оценили, Николай Степанович, – улыбнулся я. – Но у меня для вас есть идея серьёзнее. Настоящий госзаказ, который поднимет авторитет ЗИПа на союзный уровень. Вы ведь знаете, что в Горьком сейчас готовят к выпуску новую «Волгу» ГАЗ-21?

– Ну, слышал, – ответил он осторожно. – А мы-то тут каким боком? Мы приборы делаем, а не автомобили.

– А таким, что на новой «Волге» впервые в истории нашего автопрома ставят омыватель лобового стекла, – в качестве доказательства я извлёк из портфеля журнал. – И бачок для воды там спроектировали из толстого стекла.

Я раскрыл журнал на нужной странице и подвинул его директору.

– Николай Степанович, стеклянная банка под капотом трясущегося автомобиля – это же катастрофа. Она от вибрации лопнет через тысячу километров. А если водитель воду на зиму слить опоздает? Лёгкий морозец – и бачок вдребезги. Горьковчане с этими протечками наплачутся.

Директор, как старый производственник, мгновенно оценил техническую суть проблемы.

– А наш полиэтилен… – медленно произнёс он, улавливая мою мысль.

– А наш полиэтилен низкого давления не бьётся, не боится вибрации, не трескается от замёрзшей воды и весит в пять раз меньше стекла, – уверенно продолжил я. – Форма для такого бачка простейшая, обычная прямоугольная или округлая канистра. Её наши инструментальщики за неделю выточат. Мы можем предложить ГАЗу готовое решение. Представляете, какой вес с автомобиля можно снять, если заменить всю эту тяжёлую арматуру?

Николай Степанович хмыкнул и задумался. Было видно, как в его голове крутятся шестерёнки. Стать поставщиком ГАЗа – это вам не мыльницы прессовать. Совсем другой уровень снабжения, фондов и лимитов.

– Бачки, говоришь… – директор достал из стола чистый лист. – Молодец, Жериков. Пакеты пускаем в дело немедленно, а по бачкам… Пиши-ка ты, Валя, подробную техническую записку. Я её завтра же спецпочтой отправлю лично главному инженеру ГАЗа. Посмотрим, как они там, в своём Горьком, умеют считать народные деньги.

Правда, как ни торопил меня директор, на следующий день отправить записку не получилось. Рассудив здраво, мы решили не ограничиваться одними словами, а предоставить образец материала и чертежи. Я всё-таки не инженер, поэтому эту часть передали более компетентным людям. Зато свойства полиэтилена я расписал подробно. Дома на своей машинке сразу распечатал всё в трёх экземплярах.

Заодно оформил предложение для Грозного. Экономисты ЗИПа должны были посчитать, во сколько обойдётся фасовка гидрогеля в полиэтиленовые мешки примерно по десять килограммов.

При плёнке около 80–100 мкм на такой мешок уйдёт приблизительно 70–100 грамм полиэтилена. Даже если условно заложить около одного рубля за килограмм сырья, материал даст всего 7–10 копеек. Остальное – выдув плёнки, раскрой, сварка швов, электроэнергия, амортизация оборудования и рабочая сила. Себестоимость мешка насчитали около десяти копеек.

Поскольку я сам внедрял упаковочные мешки для гидрогеля в Грозном, то прекрасно знал их себестоимость. Она у них получалась двадцать пять копеек за штуку. Эти сведения я и донёс до директора ЗИПа, ничуть не стесняясь. А нечего было Пал Палычу артачиться! Не захотел нам отгружать гидрогель, так сказать, «по знакомству», вот пусть теперь и платит за полиэтиленовый мешок двадцать копеек.

В любом случае это получалось дешевле, чем имеющаяся у него упаковка. К тому же полиэтилен ни в какое сравнение не шёл по лёгкости и удобству использования. На сто тысяч мешков экономия составит тысяч пять рублей. Это вполне серьёзный аргумент для планово-экономического отдела.

Снова меня отправляли в Грозный. Похоже, что в институт я реально раньше середины ноября не попаду. То одно всплывает, то другое.

В этот раз я тащил с собой «подарки». Рулон готовой плёнки и машинку для нарезания и сварки швов. Примитивную, сляпанную заводским сварщиком из отходов, но вполне рабочую.

По сути, конструкция была незатейливой. Рулон устанавливался на ось, после чего полотно протягивалось через направляющие к рабочему столу. Нагреваемая металлическая планка с узкой плоской кромкой прижимала полиэтилен и за несколько секунд сплавляла его в месте шва. Правда, тут крылся один подвох, который на ЗИПе мы решили не сразу.

Горячий металл намертво прожигал полиэтилен и наматывал его на себя. Фторопласта, который в моем времени спасал любое упаковочное производство, здесь было не достать – стратегический материал шёл на оборонку. Пришлось выкручиваться по-советски: на нагревательную планку мы натянули полосу обычного тонкого целлофана. В отличие от полиэтилена, целлофан – это переработанная целлюлоза. Он не плавится от такой температуры, отлично проводит тепло и не давал жидкому пластику прилипнуть к металлу. Расходник, конечно, менять надо раз в смену, но он копеечный и доступный.

Сначала от полотна отмеряли нужную длину и запаивали один торец. Получался своеобразный пустой пакет с открытым верхом. В него через широкую воронку будут засыпать отмеренные десять килограммов гидрогеля, после чего снова пустят под нагревательную планку.

Нажал рычаг – нагревательная планка прижала плёнку, полиэтилен размягчился, а после остывания шов намертво схватился. Никакой автоматики, разумеется. Оператор одной рукой подавал плёнку, другой работал рычагом. Сначала операция шла медленно, пока не набьёшь руку: отмерить, отрезать, заварить первый шов, наполнить мешок, расправить горловину, снова прижать планку. Но после некоторой тренировки получался вполне приличный темп.

– Эх... Валентин... – как-то горестно произнёс Пал Палыч, когда испытание новой упаковки завершилось и тридцать пакетов наполненных гидрогелем встали у стены цеха.

– А что не так? – не понял я. – Дорого?

– Если бы, – вздохнул директор и изобразил на лице печаль. – Вы же нас своим полиэтиленом привязываете к себе. И главное, что без нашего гидрогеля ЗИП не выдаст полиэтилен. Получается замкнутый круг, из которого мне не даст вырваться госплан.

Разговор мы продолжили уже в кабинете.

–Ладно, Валентин, – директор жестом показал на стул. – До конца года дотянем на крафте, фонды уже закрыты. Но в ноябре я лично полечу в Москву, в Минхимпром. Буду выбивать лимиты под твою пленку на пятьдесят седьмой год. Оформим как рацпредложение по модернизации тары. Землю грызть буду, но Госплан прогну. ЗИП получит свой гидрогель, если вы нам гарантируете мешки.

Он вышел из-за стола, подошёл к тяжёлому сейфу в углу кабинета и извлёк две увесистые бутылки из тёмного стекла с лаконичными этикетками «Кизляр. 5 звёздочек».

– Это твоему руководству, – директор аккуратно поставил бутылки на стол. – Личный привет из Грозного. Передай, что Пал Палыч слово держит, пусть к ноябрю готовят проект договора.

Затем он достал из того же сейфа небольшую коробочку из плотного картона.

– А это тебе, Валентин. За светлую голову. На ЗИПе тебя, может, ещё пацаном считают, но здесь я дураков сразу вижу.

Внутри коробки лежал небольшой нож ручной работы. Рукоять из тёмного кавказского ореха идеально легла в ладонь, а на лезвии поблескивала гравировка с традиционным орнаментом. В 1956 году получить такой подарок от директора крупного завода – это было повышением в ранге получше любой почётной грамоты.

Потом мы ещё поговорили по поводу выплат мне как автору технологии. Многих нюансов я не знал и был счастлив тем, что получил двадцать три тысячи. Однако завод в Грозном наращивал выпуск гидрогеля и имел за него хорошую прибыль. Мне он обязан был платить в течение пяти лет. При этом максимальная доля с этих доходов не должна превысить сто тысяч. Такие были в СССР законы.

В любом случае неплохо. Следующие выплаты будут снова в марте, и Пал Палыч обещал не меньше сорока тысяч.

В целом бедность мне не грозила. Так-то я в поездке в Москву поиздержался, вернулся с тремя тысячами в кармане, но благодаря ЗИПу и премии уже неплохо поправил дела. Финансовый тыл был обеспечен, а значит, можно было со спокойной душой переключиться на новые проекты.

Точнее, даже не совсем на свои. За новый способ очистки и осушки инертных газов нам троим – мне, Василию и Ковалёву – выплаты будут положены. Однако они поделятся на троих. В принципе, деньги будут приличные в сравнении с обычной зарплатой инженера. Но я-то уже привык к другим суммам. Нужно придумать нечто такое, что Васька мог подать как личное изобретение.

Вечерников в колхозы не отправляли. И Василий с первого сентября жил по спартанскому графику. Ему, в отличие от меня, никаких льгот не дали. После завода он отправлялся в институт. А тут ещё директор широким жестом назначил его начальником участка. К моему возвращению из Грозного в конце октября Васька напоминал тень отца Гамлета от хронического недосыпа.

Стоило это как-то компенсировать. Пусть не морально, а материально.

С этим разговором я дотерпел до воскресенья. Дал Василию выспаться, спокойно позавтракать под ворчание бабушки по поводу того, что Медведь оккупировал печку на кухне и греет в ней свои образцы дуба, не давая бабе Лизе нормально готовить.

И уже после начал издалека.

– Вась, в нашей лабе сколько бутылей с реактивами перебил, пока притёртые пробки выковыривал? А сколько сургуча переплавил?

– Ну, много, – буркнул он, не понимая, куда я клоню.

Человеку двадцать первого века трудно представить ситуацию, когда не существовало пластиковых крышек. До появления полиэтилена химическую тару в СССР – кислоты, щёлочи, реактивы – укупоривали притёртыми стеклянными пробками или корковыми затычками,* залитыми сургучом.

Когда возникала необходимость открыть посуду, стеклянную пробку могло заклинить, корку разъедала химия, сургуч крошился и загрязнял содержимое.

– А спроектируй-ка ты, Василий, коническую пробку с гибкими рёбрами. Из нашего полиэтилена. Чтобы за счёт эластичности она садилась в любое горлышко как влитая. Никакой химии не боится, герметичность – стопроцентная, сургуч – на свалку истории. Оформим как твоё личное изобретение. Пал Палыч в Грозном за такие пробки для своих цистерн и бутылей тебе ноги целовать будет, а наш директор Николай Степанович сразу в Москву заявку на авторское свидетельство отправит. Оборудование ты сам настроишь. Что скажешь?

– Щёлочей такая крышка точно не будет бояться. Насчёт кислот не уверен. Нужно пробовать, – задумался Василий. – Но идея годная. А чего сам не предложишь?

– У меня авторских свидетельств вполне хватает. Незачем лишний раз у людей зависть вызывать. А тебе, как молодому начальнику участка и будущему инженеру, весомое рацпредложение нужно как воздух. Защитишь диплом в КИППе с полным триумфом, да и министерство твою фамилию запомнит, – как мог пояснил я. – Идея-то на поверхности лежит. Просто полиэтилен ещё мало применяют.

На то, чтобы изготовить первые десять пробок, у Василия ушло пять дней. С материалом проблем не было, но саму форму Татаринов изготовлял лично, поскольку поручить такое дело кому-либо не мог. Вот и провозился с ней.

Далее мы отправились на испытания в лабораторию. Перед этим оформили всё документально, как заявку. Смешно сказать, но до сих пор этим никто не занялся. Дело в том, что ЗИП – это Завод измерительных приборов. Это не химический комбинат. Полиэтилен для них – абсолютно чужой, побочный материал, который они освоили вынужденно и использовали строго по целевому назначению. В техническом задании от министерства стояли чёткие параметры:прочность на разрыв, влагонепроницаемость и диэлектрические свойства (чтобы ток не пропускал). Проверять его на стойкость к той же соляной кислоте заводской лаборатории ЗИПа просто не приходило в голову – зачем? Они ведь не собирались хранить в нем химикаты.

По этой причине Ваське пришлось самому заняться изучением, а я документировал его опыты. Повезло, что в лабораторию нас пустили без вопросов и даже выдали реактивы.

Вначале Василий пинцетом взял первую коническую пробку и опустил её в химический стакан с дымящейся соляной кислотой. Подождали. Секунда, десять, минута... Плёнка пластика оставалась идеально белой, гладкой, без единого пузырька газа или признака растворения.

– Ну надо же... – не поверил сам себе Васька. – Хоть бы пожелтела.

– Теперь серную, – продолжил я.

Серная кислота – страшный кошмар любой органики, она мгновенно превращает сахар, дерево и ткань в чёрный уголь, высасывая воду. Но полиэтилен высокой плотности – это, по сути, чистый предельный углеводород, там просто нечему отдавать воду. Капля кислоты так и осталась лежать на пластике без изменений.

Пробку Василий сполоснул в дистиллированной воде и вытер тряпкой. На ощупь пластик остался точно таким же упругим.

– Фантастика... – не удержался он от восторга и покрутил пробку перед глазами. – Она же вечная! Да такую пробку в любое горлышко загнал пальцем – и хоть переворачивай бутыль, хоть тряси. Герметичность стопроцентная!

–Я же тебе говорил, – усмехнулся я в ответ.

–А с азотной что? – спросил Василий, занеся пинцет над очередной бутылью.

–С азоткой аккуратнее, Вась, – остановил я его руку.

Так-то я знал, что произойдёт. Но подождал, пока Василий сам на практике увидит, что перед азотной кислотой наш полиэтилен пасует. А если его в ней нагреть – вообще в труху разъест.

–Поня-я-ятно, – покивал головой Василий после опыта. – Значит, в пояснительной записке чётко пропишем ограничения. Для соляной, серной, фосфорной и всех щелочей – указываем «абсолютная стойкость». А для азотной кислоты честно пишем: использовать стеклянные притертые пробки по старинке. Всё равно это перекрывает процентов восемьдесят всех нужд лабораторий и химзаводов!

Реакция Николая Степановича на новое применение полиэтилена оказалась неоднозначной.

– Вы что же это делаете, ироды? – простонал Николай Степанович, хватаясь за голову. – Вы меня под монастырь подвести решили? Под расстрельную статью за срыв оборонного заказа?

– Николай Степанович, да почему сразу под статью? – искренне удивился Васька, переминаясь с ноги на ногу. – Пробка же идеальная. Кислоту держит, сургуча не надо...

–Да при чем тут твоя пробка, Татаринов! – директор стукнул ладонью по столу. – В министерстве уже переполох поднялся, к нам едет член коллегии Министерства химической промышленности, товарищ Бушев лично!

Директор тяжело вздохнул, открыл нижний ящик шкафа и достал припрятанный портфель и выставил из него на стол бутылку «Кизляра».

–За ваши авторские свидетельства. Отметим. Сегодня пришли, – пояснил Николай Степанович, раздавая конверты и наливая коньяк.

Я вскрыл свой конверт, полюбовался очередным авторским свидетельством, кивнул довольному Ваське.

– Чувствую, трезвым я эту неделю не переживу, – продолжал причитать Николай Степанович.

– А что случилось-то? – недоумевал Васька.

– Гении у меня на заводе завелись, вот что, – Николай Степанович сделал глоток и стал пояснять: – Полиэтилен – материал стратегический, перспективный донельзя. И в Москве теперь чешут репы: ЗИП – завод приборостроительный. У нас профиль – вольтметры да амперметры. А тут у нас в штамповочном цеху, в каком-то углу, пацаны переворот в химпроме устраивают. Понимаете, к чему идёт? Под эту вашу технологию нужен отдельный, огромный химкомбинат! И строить его, скорее всего, будут у нас на Кубани или в Грозном, поближе к сырью.

Он взял в руки Васькину крышку, покрутил в пальцах и усмехнулся:

– А тут ещё и это... Укупорочные средства. Революция в таре. Да за эти пробки Минздрав и Минхимпром нас с руками оторвут. Бушуев приедет – я ему её первой на стол выложу. Василий, ты у меня и.о. начальника участка всего пару недель, а на тебя уже из Москвы персональное дело заведут. В хорошем смысле.

Васька покраснел от такой похвалы.

– Николай Степанович, – вступил я в разговор. – Так это же хорошо. ЗИПу под это дело такие фонды откроют, какие приборостроителям и не снились. Новые корпуса, станки, штаты.

– Фонды-то откроют, Жериков, – директор хмуро посмотрел на меня. – Только и спрос будет союзного масштаба. Ладно. Коньяк у Пал Палыча знатный, передай ему при случае. А сейчас – марш оба в штамповочный. Васька, хватай начальника цеха за горло, пусть выгораживает тебе не угол, а половину пролета. И людей набирай. Любых. Хоть девчат из сборки, хоть из ремесленного. Скажи – оклады пересмотрим, как только министерский приказ ляжет на стол. Нам к приезду Бушуева нужно показать не просто чертежи, а работающее производство!

–

*Корковые затычки (или корковые пробки) – это пробки, сделанные из натуральной коры пробкового дуба. По сути, такие же, какими сегодня укупоривают винные бутылки.

Глава 13

С ЗИПа меня отпустили в конце ноября, когда разобрались со всеми делами и комиссиями. Меня бы и дольше держали, но я сам возмутился. Через месяц сессия, а я в этом учебном году ни на одной лекции не присутствовал.

Первым делом я, конечно, навестил декана. Отдал ему документы с завода и заверил, что все предметы сдам. С физической и коллоидной химией жиров я точно разберусь – в конце концов, структура полимеров и поведение гидрогелей лежали примерно в той же научной плоскости. Мой мозг из двадцать первого века щёлкал эти схемы как орехи. А вот с чертежами по деталям машин и эпюрами сопромата придётся попотеть.

Ещё меня ждало знакомство с группой.

Когда я вошёл в аудиторию перед лекцией по процессам и аппаратам, там стоял привычный студенческий гул. Ребята что-то обсуждали, кто-то дописывал на коленке прошлую лекцию, кто-то спорил о футболе. Моё появление в середине семестра, безусловно, привлекло внимание.

– Товарищи, минутку внимания! – староста группы, по имени Тоня, постучала карандашом по кафедре. – Знакомьтесь, это Валентин Жериков. Он переведён к нам со второго курса сразу на третий. Прошу любить и жаловать, помогать с конспектами. Валентин с лета работал на ЗИПе, двигал передовую науку.

Аудитория на секунду затихла, а потом взорвалась вопросами. Никаких косых взглядов. К «производственникам», которые приносили пользу реальным заводам, относились с уважением.

– Ого! Напрямую через курс? – присвистнул парень с первой парты, протягивая мне руку. – Я Серёга. Ну ты голова, Жериков!

– Да ладно вам, – улыбнулся я, присаживаясь на свободное место. – Обычное везение и немного практики на заводе. Ребята, у кого можно конспекты по ПАППу и сопромату переписать?

– Ой, да садись ко мне, Валя! – тут же отозвалась со смехом бойкая девчонка со второго ряда. – У меня почерк разборчивый, всё до единого слова за лектором записывала. Только чур потом расскажешь, правда ли, что вы там на ЗИПе какой-то новый чудо-пластик изобрели, который вместо стекла использовать можно? А то по институту такие слухи ходят! Доцент Ковалёв подробностей не говорил.

Буквально за десять минут до прихода преподавателя я понял, что коллектив здесь отличный.

Первые дни в КИППе пролетели в бешеном темпе. Я переписывал конспекты, сдавал чертежи и отчитывался по лабораторным, благо преподаватели на спецкафедрах, прослышав про ЗИП, шли навстречу. С физколлоидной химией жиров и вовсе вышло смешно – профессор пять минут послушал мои рассуждения о мицеллообразовании и термодинамике фазовых переходов, после чего одобрительно кивнул и пообещал автоматом закрыть предмет в сессию. Только попросил при случае достать ему через ЗИП пару метров дефицитной полиэтиленовой пленки для опытов.

Проблемы пришли откуда не ждали. Со стороны кафедры физического воспитания.

Возглавлял её Семён Игнатьевич. Бывший фронтовик и любитель туризма. Министерство химпрома и приборостроения для него авторитетом не являлись. Если ты не записался в секцию и не ходишь по горам в свободное от учёбы время, то как личность потерян. Медведь весной изъявил желание получить кандидата в мастера спорта по туризму, но потом всё завертелось для него в другой плоскости. Работу в ДОСААФ он потерял ещё во время первой сессии. Тренер, который выпадает почти на три недели «по личным обстоятельствам», руководству не понравился.

По возвращении из колхоза Иван занялся научной деятельностью, которая занимала у него всё свободное время, и походы по горам он отложил до лучших времён. А поскольку с Иваном Михайловым мы друзья и все об этом знали, физрук отчего-то подумал, что я в этом виноват. В принципе, так оно и есть. Я действительно показал Медведю перспективы, но что для него важнее, он выбрал сам, без моей подсказки.

– Так-так, – Семён Игнатьевич изучал моё заявление на свободное посещение – я как раз в первый раз появился на занятии физкультурой. – Студент Жериков прибыл. Значит, ты у нас на заводе прохлаждался? Науку двигал?

– Производственная необходимость, Семён Игнатьевич, – спокойно ответил я. – У меня официальное освобождение от деканата до конца ноября и приказ по заводу.

– Приказ по заводу – это для завода, – физрук отодвинул бумагу. – А у меня по плану – сдача норм ГТО. Три месяца прогулов, Жериков. Допуск к январской сессии я тебе не подпишу, хоть сам министр мне звони. Ты у нас, выходит, интеллигенция? Белая кость?

– Готов сдать нормативы, – предложил я. На ЗИПе мне приходилось таскать тяжёлые рулоны плёнки и коробки с гидрогелем, так что на «задохлика» я точно не тянул.

– Готов он... – буркнул Семён Игнатьевич.

Поднявшись со стула, физрук подошел к углу каптерки и выкатил оттуда пудовую чугунную гирю. Шестнадцать килограммов.

– Ну давай, проверим твою производственную закалку. На «отлично» по третьему курсу положено толкнуть одной рукой двадцать пять раз. Сделаешь – закрою глаза на твои прогулы и подпишу допуск. Не сделаешь – до самого января будешь у меня после лекций стадион кругами топтать. Договорились?

Вокруг нас тут же притихли. Семён Игнатьевич явно меня решил проучить. Помню, в прошлой жизни тоже сталкивался с подобными индивидами. Предмет может быть совершенно не профильный, никому не нужный, но если преподаватель упрётся рогом, реально можно было без диплома остаться из-за чьей-то ослиной упрямости.

В моём родном времени гиревой спорт оброс методиками, и любой тренер в спортзале первым делом вколачивал в голову базу: не вздумай тянуть этот вес одной рукой. Работать должны ноги и поясница. Подсед, резкий выталкивающий импульс бедрами вверх, и рука лишь фиксирует снаряд в верхней точке.

Семён Игнатьевич достал из кармана секундомер на шнурке, скрестил руки на груди и приготовился считать. Даже разогреть мышцы не дал.

– Семён Игнатьевич, а разминку можно сделать?

– Какую ещё разминку? – недовольно буркнул он. – Гиря перед тобой. Поднимай.

– Так ведь мышцы холодные. Начинать с максимального веса без подготовки?

– Жериков, ты норматив сдаёшь, а не на соревнованиях выступаешь, – возразил физрук.

– Тем более. Если я сейчас рвану холодной мышцей, могу потянуть плечо или поясницу. А толку от такого зачёта? Завтра сам же ко врачу пойду, а вы потом будете объяснять, почему студента покалечили на физкультуре.

Семён Игнатьевич помолчал. Видимо, последняя часть аргумента ему понравилась ещё меньше первой.

– Десять минут, – наконец буркнул он. – Но без цирка.

Я не стал спорить. Десять минут мне вполне хватало. Сначала разогрел кисти и локти, потом плечевые суставы. Несколько раз сделал махи руками, наклоны и приседания, разогнал кровь лёгким бегом на месте. После этого немного потянул плечевой пояс, поясницу и ноги.

В моём времени любой нормальный тренер объяснил бы это ещё проще: разминка нужна не для того, чтобы потянуть время перед нормативом. Она постепенно подготавливает мышцы, связки и суставы к нагрузке. Особенно если через минуту тебе предстоит взяться за шестнадцатикилограммовую гирю и работать одной рукой. Кроме того, после разминки тело начинает лучше слушаться. Движение становится свободнее, а риск дёрнуть мышцу или сорвать технику заметно уменьшается.

Наконец я перехватил дужку, качнул гирю между ног назад, разгоняя её, и мощным движением корпуса вытолкнул вверх. Хрустнуло в плече, но пуд послушно взлетел над головой.

– Один, – отчеканил физрук.

Гиря пошла вниз, я самортизировал вес ногами, снова подсел и вытолкнул. Главное было поймать ритм и не забывать дышать: вдох на опускании, резкий выдох на усилии.

– Пять... Десять... – голос Семёна Игнатьевича потерял былую ехидцу.

Во взгляде мужчины я заметил всё возрастающий интерес. Я не «выжимал» снаряд силой, а работал как пружина, четко включая квадрицепсы и ягодицы. На двадцатом повторении дыхалка все-таки дала о себе знать. Сердце застучало в ушах, а ладонь начала гореть. Все-таки это тело к подобным упражнениям не было готово.

– Двадцать три... Двадцать четыре... – Семён Игнатьевич подался вперед.

Сцепив зубы, я сделал финальный подсед и буквально вырвал гирю вверх на прямую руку. Ноги слегка задрожали, но вес я зафиксировал четко.

– Двадцать пять! – заорали позади меня парни, следившие за нашим противостоянием.

Я аккуратно опустил чугунину на пол. Рука гудела, ладонь покраснела, а дыхание сбилось к чертям.

Семён Игнатьевич убрал секундомер в карман.

– Техника у тебя странная, Жериков. Швунгуешь много ногами. Но силовой импульс держишь правильно. Ладно. Допуск я тебе подписал. Свободен.

Вечером дома я пожаловался Василию на произвол преподавателя.

– Мне бы твои проблемы, – отмахнулся друг. – Меня вот в отпуск не пускают. Летом, когда мужики из механического цеха целыми бригадами на море в Геленджик уезжали, мне вроде как было не положено. Осенью Николай Степанович лично просил: «Татаринов, потерпи, полиэтилен только запускаем».

– И что директор сказал насчёт твоего отпуска? – уточнил я.

– Сказал, что экструдер капризный, кроме меня, на заводе никто настроить не может. Попенял, что я и без того два раза в год ухожу на сессии. И тут же согласился, что высшее образование мне нужно. В общем, я поставил условие, что в августе пятьдесят седьмого я получаю свои законные четыре недели отпуска. А за этот год так и быть, согласен получить денежную компенсацию.

– Смело, – усмехнулся я. – И как директор?

– Покряхтел, за голову похватался, на коньяк в шкафу покосился, но резолюцию «В приказ, август» вывел.

Обсудить дальше тему отпусков мы не успели. Дверь в коридоре хлопнула, послышался тяжёлый шаг и комнату ввалился гигантский Иван Михайлов.

– Как дела, парни?! – радостно завопил он, вызвав у меня некие подозрения.

Я даже принюхался, не пахнет ли от него алкоголем. Впрочем, он сейчас в институте опыты проводит и пропахся суслом, так что не понять, употреблял он его внутрь или просто рядом стоял.

– Васька отпуск он себе на лето выгрыз, – рассказал я. – Через ультиматум. А у тебя как дела? Баба Лиза ворчит, что ты печку на кухне оккупировал со своими деревяшками.

– Не деревяшками, а научными образцами кавказского дуба! – поправил Медведь, усаживаясь на стул, который под его весом жалобно скрипнул. – Я тут в лабе настоял ординарное вино на термообработанной щепе. Так Николай Александрович Валежников, завкафедрой нашей, как попробовал – аж глаза зажмурил. Пахнет, говорит, как классное марочное пятилетней выдержки! Кричал, что это переворот в советском виноделии, экономия миллионов рублей на бочковой таре!

Иван победоносно ухмыльнулся.

– Валежников меня теперь только что на руках не носит. И то ровно по той причине, что веса во мне сто двадцать килограмм, хребет сломает. Но тему продвигает на ура. Кстати, Жериков, твоя Тоня-староста сегодня в коридоре меня поймала, пытала с пристрастием: «Правда ли, что твой друг Валентин одной левой пудовую гирю перед Семёном Игнатьевичем крутил?» Сказал ей, что рука была правая. Так что, Валя, готовься – девчонки с твоего курса уже делят, кто тебе конспекты по процессам и аппаратам отдаст.

Настроение у Медведя явно зашкаливало, и, как я успел заметить, дело было не только в удачных опытах с вином и признании Валежникова. Ванька буквально светился изнутри.

– Так, Михайлов, колись, – я прищурился, глядя на его довольную физиономию. – Чего сияешь как начищенный таз?

Медведь вдруг густо покраснел, отчего его уши стали пунцовыми. Василий отвлёкся от своего остывшего чая и с любопытством уставился на Ивана.

– Да ладно тебе, Валь... В общем, влюбился я, парни, – пробормотал Медведь. – Нашел... ну, то есть, встретил в институте одну девочку. С первого курса, Наташа зовут. Птичка прямо, хрупкая такая.

– Ого, – подал голос Татаринов. – И где ты эту птичку откопал, Медведь?

– Да в библиотеке, учебники помогал донести, – с мечтательным выражением на лице сообщил Иван. – Она местная, краснодарская. В общем, Валь, я чего подумал. Я же у тебя живу. Можно я Наташу в это воскресенье к нам приглашу? Познакомить хочу. Посидим нормально, чай попьём. Вы как, не против?

– Ну ты даешь, Иван, – я рассмеялся, похлопав великана по плечу. – Да ради такого дела мы с Васькой в воскресенье парадные костюмы наденем. Приводи, конечно. Главное, бабе Лизе заранее скажи.

Воскресное утро началось с невиданной суеты. Иван, который обычно передвигался по дому с неторопливостью сытого мамонта, сегодня летал по коридорам, снося углы, предлагая помощь то бабе Лизе, то маме.

Мама же подошла к делу с присущей ей интеллигентной основательностью. Она лично протерла фарфоровый сервиз и выставила на стол вазочку с домашним вареньем. Не иначе влияние Зои Леопольдовны сказывалось. Васька тоже выбрался из своей комнаты непривычно чистым и причёсанным, и теперь сидел в углу, наслаждаясь зрелищем.

Наташа появилась ровно в два часа дня. Действительно «птичка», как охарактеризовал её Медведь. Обычная, симпатичная девчонка. Таких много. Я бы не обратил внимания и прошёл мимо, а вот друга она чем-то зацепила. Бывает.

– Проходите, Наташенька, проходите к столу, – мама первой проявила гостеприимство.

Девочка оказалась не робкого десятка. Несмотря на первое знакомство с нашей шумной мужской компанией и двумя строгими женщинами, Наташа держалась с достоинством. Она вежливо поблагодарила бабу Лизу за пироги, без тени смущения поддержала завязавшийся с мамой Ниной разговор о поэзии, сообщив про между прочим, что её родительница завуч в школе. При этом она успевала следить за действиями Медведя.