Текст книги "Линия иной судьбы 4 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

По поводу возможного повышенного внимания со стороны девиц я бабе Лизе дал специальные указания.

– Ба, прости, но пока Борька в Москву не уедет, тебе придётся лично ходить к калитке, – попросил я. – Иначе ему тут покоя не дадут. Ты всем отвечай, что он ушёл куда-то по гостям и когда вернётся – бог весть.

– Ничего, я их быстро отважу, – пообещала бабушка.

Про то, что часть этих девиц вполне может прийти вовсе не к Борису, а лично ко мне, я на всякий случай промолчал.

Порядок дома мы уже навели, мебель расставили по своим местам, и я предложил парням наконец-то расслабиться. Посидеть по-человечески и откупорить то самое припрятанное «Абрау-Дюрсо».

Бабушка вынула из холодильника оставшиеся салаты, мы перетащили часть к себе, а чтобы шампанское пилось по-настоящему красиво, я достал коробку конфет и нормальные хрустальные бокалы, которые смотрелись куда уместнее гранёных стаканов.

Открыв бутылку, я щедро разлил игристое на троих, чем тут же вызвал бурю искреннего возмущения у Васьки.

– Валёк, ты чего творишь?! – воскликнул он, перехватив мою руку. – Борису же нельзя!

Мы с Борькой переглянулись и, не выдержав, дружно расхохотались, после чего раскрыли Ваське наш секрет.

– Оно, конечно, правильно… – немного помолчав и переварив информацию, отметил Василий. – Если бы не эта выдумка, его бы ещё вчера на свадьбе Ивана вусмерть споили хадыженским самогоном. Каждый первый бы начал: «Ты чего, артист, меня не уважаешь? Почему со мной не пьёшь? А за здоровье молодых? А за „Горько!“?» Так что всё правильно.

В целом посидели душевно, но недолго. Это у нас с Борисом каникулы, а Василию с утра на работу. Так что ещё полуночи не было, когда мы разошлись по своим комнатам. Медведь от нас съехал, и я теперь полностью завладел помещением. Маленькую комнату возле кухни мы так и держали для Бориса, да и у Васьки была личная спальня.

Прямо как буржуи какие живём!

Умотался я со всей этой свадебной суетой, потому в понедельник позволил себе поспать подольше. И проснулся от криков с улицы.

– Валька, Валька! – кричала Дарья Кузьминична, высовываясь из-за забора. Он хоть и был повыше предыдущего и не имел щелей, но для любознательной женщины препятствием не стал.

Посмотрев в окно, я так и не понял, чего она хочет. Соседка показывала в сторону калитки, которой мне видно не было. Оба окна моей комнаты выходили на восток, как раз на её владения. Летом калитку я мог видеть, если высовывался из окна. Зимой же приходилось выходить из дома.

В общем, как был в семейных трусах, так и пошёл. Накинул по пути ватник, потом втиснул босые ноги в старые валенки и такой весь красивый открыл входную дверь.

Дарья Кузьминична выглядывала со своей стороны забора, кутаясь в пуховый платок, и жестом показывала на мои ворота. Точнее, на то, что на них висело.

А висела на них Машка Назарова собственной персоной.

Ворота у нас высокие, сработанные на совесть. Как эта комсомолка в своём тяжёлом зимнем драповом пальто умудрилась на них вскарабкаться с улицы – загадка. Но вот со спуском вышла осечка.

Вероятно, спрыгивая во двор, Машка зацепилась подолом пальто за железный штырь, крепивший верхнюю петлю ворот.

Теперь она висела с внутренней стороны двора. Отчаянные попытки освободиться привели лишь к тому, что пальто задралось вместе с платьем до самых подмышек, явив миру трикотажные рейтузы с начёсом нежно-голубого цвета.

Не думаю, что Назарова висела тут давно. Мама и Васька, уходя на работу, наверняка заметили бы её и сняли раньше. Орать на всю улицу Машка не стала, и ей повезло, что соседка вовремя её заметила.

– Жериков… – со слезами в голосе позвала Маша. – Сними меня… Я милицию вызову!

– Интересное дело! – возмутился я. – Ты к нам во двор залезла, ещё и милицию против меня вызовешь?

– Я думала це воры лезут, гляжу – а тут срам-то какой, рейтузами на всю улицу сияет! – вклинилась из-за забора соседка. – Валь, ты уж сними девку.

Легко сказать «сними». А как я это сделаю?

– Табуретку ей принеси, – посоветовала Дарья Кузьминична.

– И то верно, – согласился я и помчался в дом.

Было, конечно, желание взять и фотоаппарат, но удержался, ограничившись табуреткой.

– Назарова, лови опору! – скомандовал я, ставя табуретку ей под ноги.

Машка нащупала подошвой опору, перенесла на неё вес и облегчённо выдохнула. Однако пальто натянулось ещё сильнее и сниматься со штыря не желало.

– Не выходит… – прохныкала девушка, пытаясь встать на носочки. – Жериков, приподними меня!

Приподнять Назарову в тяжёлом зимнем пальто, да ещё когда на мне из одежды только трусы и ватник, – задача непростая. Кое-как обхватив её пониже талии, я поднатужился и подкинул Машку вверх. Она дёрнулась, драп с треском освободился от железного зацепа, и мы оба дружно рухнули на землю.

В этот самый момент скрипнула входная дверь дома, и на крыльцо вышла бабушка.

– Это что же такое? – удивилась она, уперев руки в бока. – Я ж эту настырную три раза сегодня с утра гоняла!

Машка от таких слов покраснела и подскочила как ошпаренная. Спешно поправила пальто, довольно быстро разобралась с запором нашей калитки и вышмыгнула наружу – только её и видели.

– Михайловна, а шо це за дивчена? – тут же полюбопытствовала у бабушки Дарья Кузьминична.

Я участвовать в их беседе не стал. Мороз уже пробрал до костей, а колени пониже трусов сделались пунцово-красными. Так что я подхватил табуретку и поспешил обратно в тепло.

Уже за завтраком, прихлёбывая горячий чай, я в красках пересказывал Борису свои утренние приключения. Тот никакого дружеского сочувствия ко мне не проявил. Наоборот, ржал, едва не давясь оладьями, и требовал во всех деталях описать цвет Машкиных рейтуз. После мы весь день занимались тем, что печатали свадебные фотографии и компоновали их по конвертам.

Каникулы Бориса подходили к концу, а погода на Кубани крутила карусели – то лёгкая оттепель, то резкий заморозок с туманом. Белов, вспомнив, как тяжело дался ему прилёт, вздохнул и решил возвращаться в Москву поездом.

Так что мы прямо в этот день доехали до вокзала, купили ему билет на поезд, а после сдали билет на самолёт. В среду он отправился в столицу, получив от меня последние наставления по поводу того, куда идти и как пробивать печать своей брошюры стихов.

– Боря, твоя популярность в кино для чинуш из издательств «Молодая гвардия» или «Советский писатель» – как красная тряпка для быка. Литературные мэтры – народ завистливый.

Борис недовольно поморщился:

– Да я в курсе.

– Поэтому действуй хитрее. К главным редакторам сразу не суйся – сожрут. Ищи литконсультантов из стариков, желательно фронтовиков. Угости хорошими папиросами, пожалуйся на тяжёлую долю актёра, которого режиссёр заставил играть дурачка, пока в тебе гибнет тонкая поэтическая душа. Они это любят: почувствуют себя первооткрывателями таланта.

Проводница поторопила провожающих. Борис крепко пожал мне руку и поспешил в вагон.

Зимние каникулы официально подошли к концу, и пришла пора возвращаться к студенческим будням в КИПП.

Правда, спокойно влиться в учебный процесс мне не дали. Как я и предвидел, слухи в институте распространялись со скоростью звука. О том, что исполнитель роли Гриши в «Карнавальной ночи» – мой близкий друг, который гостил у меня дома и гулял со студентами на свадьбе Ивана, знала уже добрая половина факультета.

Чтобы не быть растерзанным толпой жаждущих приобщиться к прекрасному, я подготовился заранее. Ещё перед отъездом заставил Борьку подписать целую стопку его портретных фотокарточек – с ними и пришёл на занятия.

Едва я переступил порог нашей аудитории перед первой лекцией, как меня тут же взяли в оборот.

– Жериков, правда, что ль?! Сам Белов у тебя жил?! – с ходу накинулись одногруппники. – А познакомиться приведёшь?

– Спокойно, граждане студенты, без паники, – притормозил я их. – Звезда экрана отбыла в столицу на учёбу, но оставила моим товарищам памятные сувениры.

Я принялся раздавать карточки ребятам из своей группы с подписью: «С наилучшими пожеланиями от Б.Белова!». За пару минут раздал всё.

Но, как известно, благими намерениями вымощена дорога в ад. Моя щедрость вышла мне же боком. Карточек было много, но всё-таки ограниченное количество, и достались они только моим одногруппникам.

– Жериков, ты единоличник! – возмущались студенты. – Своим, значит, раздал, а остальные не люди? Хитрый какой!

– Точно! Зажал фотки! – подхватили другие обделённые.

Спасительная трель звонка разлилась над коридором, возвещая о начале первой лекции. Толпа неохотно разошлась по аудиториям, оставляя меня в покое. Я же в уме поставил галочку: никаких больше добрых дел, никаких фотографий. Вместо спасибо получил отповедь. Медведю его пакет передам тайком.

А сразу после лекций меня перехватил сияющий доцент Ковалёв. Точнее, теперь уже бывший доцент.

– Валя, загляни на кафедру! – заговорщически подмигнул он. – Утвердили! Из Москвы, из ВАКа,* документы пришли. Защиту докторской утвердили, звание присвоили!

Новость была отличной. Ковалёв официально стал профессором. Для нашего института это было колоссальным событием. Лимиты на количество профессоров на одной кафедре были жёсткими.

В советских вузах штатное расписание спускалось сверху Министерством высшего образования. Количество профессорских ставок на конкретной кафедре строго зависело от числа студентов и учебных часов. Как правило, ставка профессора была всего одна – для заведующего кафедрой. В редких случаях, в очень крупных столичных вузах, удавалось выбить вторую.

Но Ковалёву повезло: штатную единицу под него ввели за счёт расширения факультета. И я был действительно рад за него. К тому же у меня имелись личные планы на Савелия Петровича, потому что останавливаться и почивать на лаврах я не собирался.

И дело здесь не в амбициях и доходах, хотя и это тоже важно. Я двигал отечественную науку, хотя она этого ещё не поняла и не оценила в полной мере. Ничего, мы потихонечку будем завоёвывать новые рубежи.

Так что на кафедру к Ковалёву я шёл уже с готовым планом.

– А, Валя, заходи! – обрадовался он мне. – Вот, официально утвердили.

– Поздравляю, Савелий Петрович, – искренне ответил я, пожимая ему руку.

Я расспросил его, как проходила защита в Москве и с какими препятствиями ему пришлось столкнуться. Ковалёв со смехом рассказал, как столичные оппоненты из академических институтов пытались поддеть провинциального доцента.

Два почтенных профессора с кафедры высокомолекулярных соединений битый час с умным видом доказывали, что наш метод очистки и осушки инертных газов для координационной полимеризации теоретически работать не будет. Мол, сетчатые сополимеры не обеспечат нужной тонкости фильтрации, и катализаторы Циглера – Натта мгновенно отравятся примесями.

– Представляешь, Валя? – хохотал Савелий Петрович. – Стоят на трибуне, формулами сыплют, руками размахивают! А я дождался, пока они выдохнутся, встал и просто зачитал им официальный акт о внедрении нашей установки в промышленную эксплуатацию. И добавил, что пока глубокоуважаемые оппоненты спорят о теории, краснодарский ЗИП по этой технологии уже вовсю выпускает для себя дефицитные изолирующие материалы. Против работающего завода не попрёшь!

Поговорили мы, наверное, не менее получаса, когда я намекнул, что у меня имеется новая задумка на основе полимеров.

– Смотрите, Савелий Петрович, – начал я пояснять. – Берём обычную древесную муку. По сути, бесплатные отходы лесозаготовок. Смешиваем с полимером и прессуем под давлением. Получаем практически вечный, неубиваемый пластик. Древесно-полимерный композит. На ощупь как дерево, прочный как металл, не гниёт, воды не боится. Для мебельной и строительной промышленности просто отличный материал! Из него можно катать всё: от подоконников до деталей радиоприёмников. Дёшево и сердито.

Ковалёв взял листок, впился глазами в химические формулы и предположительные параметры давления. По мере чтения его брови ползли вверх.

– И вроде бы ничего нового и необычного… Но никто же раньше не додумался до этого?

В ответ я изобразил из себя «скромного студента»: мол, повезло, Савелий Петрович, просто совпадение.

Кстати, об учёбе. Раз уж шеф пребывал в благодушном настроении от столичного триумфа, стоило ковать железо, пока горячо. У меня давно зрела мысль снова навестить декана и поговорить о том, чтобы летнюю сессию я сдал не только за третий, но и сразу за четвёртый курс.

Думаю, теперь уже весомое слово профессора Ковалёва поможет в этом. А там уже и до аспирантуры рукой подать.

– Идея действительно перспективная, Савелий Петрович, – продолжил я, возвращаясь к делу. – И главное – сырья у нас на Кубани завались. На мебельных комбинатах и лесопилках дубовые да буковые опилки девать некуда. Но чтобы подавать заявку в Комитет по делам изобретений, нам нужен осязаемый опытный образец. На лабораторном прессе такую плиту не выдавить – давления не хватит, да и нагрев нужен равномерный.

Ковалёв оторвался от моих чертежей и задумчиво побарабанил пальцами по столу:

– Это верно, Валя. На кафедре у нас для таких объёмов мощностей нет. И где ты предлагаешь прессовать образец? Опять на ЗИП идти на поклон к руководству?

– Зачем на поклон? У нас там свой человек имеется, – напомнил я о Ваське Татаринове.

Поговорили с Васькой об опытных образцах уже вечером. Он возражать не стал, но тут же озадачил меня другим вопросом.

Василий покрутил передо мной пустой металлический зарядный сифон. Здоровенный такой трёхлитровый баллон из нержавеющей стали. Мы его на прошлой неделе носили в будку «Воды-Соки», чтобы заправить газировкой к свадьбе Ивана.

– Слышь, Валька, – Васька постучал пальцем по сифону. – Силикагель наш уже не справляется, гидрогель постоянно менять приходится, а катализаторы всё равно дохнут, стоит капле сырости проскочить. И тут меня вдруг осенило…

Он подвинул сифон ко мне ближе:

– Гляди. Это же готовый, идеальный герметичный реактор! Сталь толстая, давление держит – дай дорогу. Головка с клапаном завинчивается намертво. А что, если нам внутрь этого сифона засыпать наши сетчатые сополимеры? Загоняем туда газ под давлением через штатный штуцер. Воздух извне туда вообще не пролезет, герметичность стопроцентная! А сополимер внутри выжрет всю влагу до последней молекулы – силикагелю такое и не снилось. На выходе получим чистейший сухой газ!

Я посмотрел на сифон, потом на сияющего Ваську, и внутри меня разлилось чувство радости. Мой друг, простой парень-вечерник, сам додумался до технологического прорыва!

– Васька, ты молодец! – я хлопнул его по плечу. – Да это же гениально! Это не просто рацпредложение, это чистой воды изобретение. Способ проведения координационной полимеризации в герметичных аппаратах малого объёма. Он весь Минхимпром на уши поставит! Завтра же бери этот сифон, тащи на кафедру к Ковалёву. Оформим заявку на изобретение, а ты там пойдёшь соавтором. ЗИП силикагель в утиль сдаст за ненадобностью!

Васька от моих слов аж расплылся в улыбке, прижимая к себе сифон.

Древесно-полимерный композит мы на ЗИПе изготовили. Покрутили, посмотрели. Даже директору не понесли, поскольку смысла в этом не было. Так-то материал хороший, никто не спорит, однако установка для производства полимеров на ЗИПе одна единственная в стране. И выпускает она не тонны, а пару десятков килограмм в день этого дефицитного материала.

Ковалёв свою резолюцию написал. Документы мы оформили, отправили снова в Москву и отложили композит до лучших времён. Когда-то же они наступят.

–

*Высшая аттестационная комиссия (ВАК) "ВАК СССР".

Глава 18

В начале марта 1957 года Хрущёв посетил Краснодар. Поводом этому послужило то, что летом 1955 года руководство края предложило кубанским колхозникам помериться силами с фермерами из американского штата Айова, где климатические условия были схожи с Кубанью, но урожайность и производство мяса/молока значительно превосходили советские показатели.

По государственному плану догнать Айову край должен был только к 1961 году. Однако кубанские труженики взяли такой бешеный темп, что совершили прорыв и выдали рекордные объемы продукции уже к 1957 году. Хрущёв, приехав в Краснодар на краевое совещание, рассыпался в комплиментах региону, называя Кубань «жемчужиной России». На этом совещании он лично благодарил комсомольцев и колхозников за то, что они делом доказали: советский строй может обойти американских фермеров.

–Борьба за увеличение производства кукурузы – всенародная задача!– вещал Хрущёв с краснодарской трибуны и требовал от местных колхозов массово сеять кукурузу, развивать животноводство, хвалил потенциал Кубани и ставил перед краем амбициозные задачи.

Егор Лукич, имеющий родню в станице, рассказывал, как там происходило на самом деле. Ради выполнения плана под нож пускали всё, включая молочный молодняк и племенной скот. Колхозам запрещали оставлять животных на разведение – всё шло под сдачу государству для красивой статистики. Чтобы закрыть план по молоку, коров доили «до последней капли», из-за чего изнашивалось стадо.

Главный успех Кубани в зерновом секторе был за счёт освоения более одного миллиона гектаров целинных и залежных земель прямо внутри края. Колхозы распахали предгорные районы, поймы рек, пастбища и неудобья. Земля на Кубани хорошая, чернозёмная, поэтому в первые два-три года (1955–1957) эти новые поля дали колоссальный, взрывной прирост по зерну, что и позволило краю гордо отчитаться перед Хрущёвым.

В остальном же председатели колхозов, чтобы не лишиться партбилетов, массово скупали скот и молоко у частного сектора (у своих же колхозников с личных подворий) за бесценок или под давлением, а затем сдавали государству как «колхозные достижения».

Показатели в отчётах Госплана пухли как на дрожжах, вот только обеспечили этот взрывной рост отнюдь не инновационные методы животноводства. Полные загоны скота в колхозах образовались благодаря недавнему хрущевскому указу от двадцать седьмого августа пятьдесят шестого года. Партия решила прижать «городских частников» и влупила такой налог на скот в городах, что держать его стало невыгодно. За одну только корову на личном подворье в черте города требовали пятьсот рублей налога в год.

В итоге весь этот городской частный сектор – тысячи коров, свиней и коз – люди за бесценок погнали сдавать в пригородные колхозы. А председатели оформляли как «социалистические перевыполнения плана» и тут же отправляли на мясокомбинаты ради красивой статистики для Хрущёва.*

На Кубани почти 100% рекордной продукции ушло по госзаказу в Москву, Ленинград и на экспорт, чтобы кормить крупные промышленные центры и демонстрировать успехи социализма. Мы же видели кубанское изобилие преимущественно на плакатах. Краснодар находился в состоянии парадоксального дефицита на фоне аграрных рекордов.

В магазин я ходил теперь только покупать хлеб, соль и сахар. Всё остальное брали с бабушкой на рынке. Благо сейчас имелась возможность приобретать с запасом тоже масло, сметану и молоко, поскольку у нас имелся холодильник. Рыночные цены меня совсем не пугали. Как и обещал Пал Палыч, я получил свои сорок тысяч и теперь пребывал в раздумье, куда их потратить. С учётом того, что вскоре будет реформа, то от денежной массы следовало избавляться, пока она имела реальный вес. Фантазия буксовала.

Деньги от авторских отчислений за изобретения у меня были абсолютно законными, налоги уплачены, так что прятаться от ОБХСС мне не требовалось. Однако Хрущёв взял жесткий курс на сворачивание остатков сталинского «предпринимательства» – артелей и промкооперации. Начиналась масштабная кампания против спекуляции, «легких денег» и накоплений. Оставлять крупные суммы на сберкнижке становилось просто глупо.

В апреле Никита Хрущёв объявил о прекращении выплат по всем выпускам внутренних государственных займов, которые до этого десятилетиями добровольно-принудительно выкупали граждане. Выпуск новых займов прекратили – чему люди поначалу даже обрадовались, ведь поборы с зарплат наконец-то кончились. Но вот выплаты по всем старым облигациям заморозили ровно на двадцать лет. Розыгрыши прекратились, а выкуп отложили до 1977 года.

Народ, конечно, поворчал, но всей трагедии пока не понял. У мамы этих облигаций в шкатулке скопилось примерно на двенадцать тысяч рублей. Прочитав в газете о переносе выплат, она не особо расстроилась – мол, государство же не отказывается платить, просто подождать надо. Зато я прекрасно знал, что после реформы 1961 года её двенадцать тысяч превратятся в тысячу двести. Но даже не это главное. Гасить займы начнут только в конце семидесятых, начиная с облигаций сорок седьмого года. И когда мама получит несчастные семьдесят-восемьдесят рублей за тот первый послевоенный заём, на них уже нельзя будет купить ничего путного. Это сейчас за восемьсот рублей можно два месяца прожить не особо себя ограничивая. А через двадцать лет это будет соразмерно месячной зарплате советской уборщицы. Сталинские рубли, на которые люди с трудом подписывались, голодая, превратятся в хрущёвские фантики.

Какие ещё произойдут изменения и не будет ли каких ограничений на те деньги, что хранятся на сберкнижке, я точно не помнил. Потому решил, что нужно срочно начинать их тратить. Но что ещё на них купить? Ну приобрел я в прошлом году бабушке каракулевое пальто примерно такое как у неё было до войны, но это были «копеечные» траты по сравнению с моими доходами.

Мама никогда не носила золота. Тем не менее, на восьмое марта я подарил ей серьги и перстенёк. Мама сильно удивилась, а я ответил вполне честно, что это вложение средств.

– Лучше бы ты книги купил, – ответила мама с недовольством.

– С удовольствием, – парировал я. – Где только скажи.

С этим вопросом я был перенаправлен к Зое Леопольдовне. Та начала скупать за мои деньги некие букинистические издания, справочники и кое-что из современной литературы.

Когда мне на счёт пришли те сорок тысяч, то я снова обратился к Красновой по поводу покупок. Пять тысяч отдал на обеспечение племянницы. Павел, конечно, платит алименты. Но может свозят летом ребенка на море.

Поняв, что я человек обеспеченный и желаю потратиться, Зоя Леопольдовна неожиданно предложила купить пианино. А я и взял.

Инструмент она мне сосватала не абы какой, а старинный немецкий «Рёниш», который продавала вдова профессора. Клавиши пианино были из натуральной слоновой кости, слегка пожелтели от времени, но выдавали такой глубокий, бархатный звук, что Патька замирал в почтении. Очень уж ему инструмент понравился. Правда, ходить коту по клавишам никто не позволял, держа их закрытыми откидным клапаном, но само пианино котяра уважал и предпочитал спать днём исключительно на его широкой верхней крышке.

Обошлась мне эта музыкальная роскошь в шесть тысяч рублей. Играть у нас в доме никто не умел, но бабушка, огладив блестящую лакированную крышку, рассудила мудро: «Пусть стоит. Хорошая вещь. А там, глядишь, у тебя дети пойдут – в музыкальную школу отдадим».

Так что теперь в нашей гостиной, рядом с привезенным из Москвы буфетом, красовалось пианино.

Следующей покупкой, тоже музыкальной, стал патефон. Как-то упустил я в своё время приобретение этой культовой вещицы и теперь поспешил исправиться. За ним я поехал сам в Новороссийск.

Вместо обычного советского чемоданчика завода «Молот» удачно отхватил шикарный английский переносной «His Master's Voice» тридцатых годов, в идеальном состоянии, с никелированным тонармом и головкой, выдававшей поразительно чистый звук. Продавец вдобавок отсыпал мне целую коробку дефицитных заграничных иголок и продал пачку тяжёлых пластинок с записями Вертинского и Петра Лещенко, которые в официальных магазинах культтоваров днём с огнём было не сыскать.

В Новороссийской комиссионке я развернулся по-крупному. Приобрёл ещё хрусталь и фарфор. Хрусталь сейчас был в безумной моде, и я, не скупясь, отхватил огромную вазу-фруктовницу из редкого двухслойного марганцевого хрусталя с глубокой алмазной гранью от Гусевского завода. Из фарфора взял статуэтки и два сервиза.

Для гостиной присмотрел морской пейзаж конца девятнадцатого века в тяжёлой багетной раме. Далее продавец завернул мне в шерстяной отрез дефицитную немецкую настольную лампу с зелёным опаловым абажуром.

На заднее сиденье с трудом воткнул напольные часы и на этом решил закругляться, пока на меня не обратили более пристальное внимание всякие криминальные элементы. Так что из Новороссийска я уезжал спешно, даже не пообедав. Лучше поголодать, чем лишиться всего купленного и машины в придачу.

Василий предлагал составить мне компанию, но я не стал его отвлекать. У него и без того времени для сна не оставалось – пусть хоть в воскресенье выспится. Ивана просить сопроводить меня не стал по другой причине. Не хотелось, чтобы слишком много людей знало, что в нашем доме есть чем поживиться.

Удачно получилось, что на свадьбу Медведя я просил патефон у Красновых. Гостей у нас было много, все могли сказать, что интерьер в доме необычный, но украсть там, в общем-то, нечего.

В результате всех этих трат денег у меня по-прежнему было неприлично много. Сорок тысяч я получил от завода в Грозном – сумма для обычного человека просто фантастическая. Но едва я начал её тратить, как подоспели новые выплаты: восемь тысяч за тексты песен, пять тысяч за наш метод удаления влаги и ещё десять тысяч снова из Грозного – теперь за тот гидрогель, который смешивали с удобрением.

Получалось смешно. Что тратил, что не тратил – снова сижу на денежном мешке, а бабушка только смеётся.

– Жениться тебе нужно, – посоветовала она. – Тогда и сам не заметишь, куда деньги исчезли.

И ведь права.

Кстати, жениться уже очень хочется. С сексом в СССР прямо беда! Жаль, не на ком. Не буду же первой попавшейся девице предлагать. В вопросе женитьбы я старомоден. Мне нужны или чувства, или расчёт.

В общем, решил, что летом буду покупать дачу на Чёрном море, на неё часть средств и потрачу. Пустые участки под застройку частникам у моря государство в пятьдесят седьмом году не нарезало. Зато вполне легально, через нотариальную контору, можно было купить готовое домовладение у местных.

Примерно я прикидывал в каком месте. Ехать в сторону Сочи и крутить руль по бесконечным серпантинам мне совершенно не хотелось. Это в будущем дорога станет асфальтированной и облагороженной. Сейчас там такие колдобины! Ну его к лешему, этот экстрим. Другое дело – Геленджикский район. Я решил прицелиться на тихую Голубую бухту. По времени примерно часа четыре в одну сторону. В будущем, несмотря на отличную трассу из-за пробок на некоторых участках это время увеличивалось до шести и более часов.

С моими законными тысячами можно было не мелочиться – найти крепкое домовладение с участком, чтобы и до пляжа рукой подать, и от лишних глаз укрыться. Обустрою там личную курортную резиденцию, буду летом на выходные из Краснодара мотаться.

Лучший способ найти подходящий дом – это личный визит. Но пока у меня не было свободного времени, поэтому я решил задействовать официальный печатный орган. Заплатив по тарифу, сдал в начале мая короткое объявление для публикации на последней полосе «Советской Кубани»: «Куплю жилой дом в Геленджикском районе, желательно в Голубой бухте. Обращаться: Краснодар…»

Написало мне из Голубой бухты всего два человека, предлагая какие-то саманные хатки. Вроде и недорого: одно строение за пять тысяч, второе – за три. Можно было их снести и отстроить нечто приличное. Но мне не хотелось возиться. Да и когда?

Тут сессия скоро, которую я должен сдать, как у нас сейчас говорят, с перевыполнением плана. Потом летняя производственная практика и всего месяц каникул.

В течение учебного года куда-то вырваться я не смогу. Рассчитываю, что с осени 1957-го выйду на последний курс и защиту диплома. А деньги нужно тратить, и срочно.

В общем, решил, что если сам не смогу, то попрошу бабушку и маму помочь. Маме я категорически запретил брать в школе большую нагрузку. Зачем? Я вполне могу обеспечить семью, чтобы она не сидела по полночи над тетрадями. Мы даже поругались на эту тему. Спасибо, что баба Лиза встала на мою сторону.

Бабушку я основательно настропалил, предложив им вдвоём, когда у мамы будет отпуск, поехать в тот же Геленджик. На машине я их отвезу, снимем у частника дом недели на две, а то и дольше. Когда соберутся обратно, дадут телеграмму, и я приеду.

– Валя, а кто же тебе будет готовить? – не захотела бабушка оставлять нас с Васькой одних.

– В ресторан буду ходить! – рыкнул я на неё. – Всё, тема закрыта. Вы едете с июля отдыхать и знать ничего не желаю!

А бабушка расплакалась. И не потому, что я накричал. Как раз напротив – из-за заботы. Забыла она, когда в последний раз бездельничала, и была рада, что я уже вырос.

С ресторанами я, конечно, погорячился – советский общепит и в лучшие годы не баловал изысками, а уж с новыми веяниями в экономике обедать там скоро станет совсем грустно. Никита Сергеевич как раз в эти дни устроил стране очередное грандиозное потрясение.

Помните его известное высказывание про «догоним и перегоним Америку»? Кто вспомнит, когда именно он это сказал? Никто?

Вот и я раньше не знал, что лозунг Никиты Хрущёва «Догнать и перегнать Америку» прозвучал 22 мая 1957 года на зональном совещании работников сельского хозяйства в Ленинграде Полная фраза звучала так: «Догнать и перегнать Америку по производству мяса, молока и масла на душу населения».

На комсомольском собрании наш комсорг с умным видом донёс до студентов, что саму формулу «догнать и перегнать» придумал вовсе не Хрущёв. Ещё в сентябре 1917 года Владимир Ленин в работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» написал знаменитую фразу: «Либо погибнуть, либо догнать передовые страны и перегнать их также и экономически».

В сталинский период этот лозунг использовался применительно к тяжелой промышленности и технике. Никита Хрущёв сузил эту глобальную задачу до конкретных аграрных показателей, стремясь быстро поднять уровень жизни советских граждан и доказать превосходство социалистической системы.

Народ у нас в стране смышлёный. Речь Хрущёва почитали в газетах или послушали по радио, и тут же в народном фольклоре появилась другая вариация на эту тему: «Догнать Америку мы сможем, а вот перегонять не надо – иначе они увидят нашу голую задницу».

Параллельно с экономической реформой в мае начался масштабный процесс изменения карты региона: взялись ликвидировать и укрупнять мелкие сельские районы Кубани, передавая их земли под управление набиравшего силу Краснодара и другим крупным центрам. Процесс сопровождался массовым переименованием колхозов и населенных пунктов с целью стереть имена сталинских соратников.