Текст книги "Линия иной судьбы 4 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Мы миновали последние хаты станицы Убинской, перешли по хлипкому деревянному мостику бурлящую речушку и углубились в лес. Тропа круто забирала вверх – штурм Собер-Баша начался.

Шли мы считай налегке, взяв с собой только личные вещи, котелки и сухой паёк на день. Но даже этот «облегчённый» вариант неприятно давил на спину.

На первом привале у поваленного ясеня физрук скомандовал десятиминутную передышку. Студенты с блаженными стонами повалились на траву. Парни из группы виноделов, назначенные ответственными за хлеб на весь наш отряд, поставили у корней соседнего дерева большой холщовый мешок. Оставляя провиант, они были уверены, что в предгорном лесу на него никто не позарится.

Расплата за беспечность наступила быстро.

Из подлеска, с треском ломая сухие ветки, вылетело какое-то животное. Не сразу я сообразил, что это обычная свинья. Не лесной кабан, а домашняя – у местных они частенько просто так бегают по округе, добывая себе еду. Эта поджарая, мускулистая тварь, без грамма лишнего сала, подбежала к мешку, безошибочно определив, где съедобное, с ходу вцепилась зубами в завязки холщового мешка и поволокла его прочь.

– Эй! Куда?! Стоять, свинота! – один из парней вскочил на ноги.

Но свинья оказалась опытной. Поняв, что весь мешок ей уволочь не дадут – слишком тяжело, – она прямо на бегу, мотнув головой, умудрилась разодрать ткань. Из прорехи вывалилась буханка чёрного хлеба. Наглая скотина перехватила добычу и, победно хрюкнув, умчалась в кушери обратно вниз по склону, пока ошалевшие студенты не успели опомниться и отнять хлеб.

– Рядовой состав, отставить панику! – зычно выкрикнул физрук. – Не догоните. Минус буханка из довольствия. Будет вам урок, товарищи технологи, как боевое охранение провианта выставлять!

Ещё несколько минут мы хохотали, обсуждая смышлённость свиньи, а потом снова взвалили на плечи рюкзаки и двинулись вверх. Смех постепенно остался где-то внизу, вместе с украденной буханкой. Последняя треть подъёма оказалась самой злой. Лес расступился, уступая место каменистой тропе.

Наконец она вывела нас на плоскую, открытую всем ветрам вершину. На часах был полдень. Студенты без сил валились прямо на жёсткую каменистую траву плато. Вид отсюда, конечно, открывался сумасшедший – бескрайнее зелёное море кубанских предгорий, уходящее к самому горизонту.

Неожиданно я краем глаза заметил среди камней что-то совсем неуместное. Сначала показалось – просто кусок старого железа. Потом я увидел округлую обгоревшую деталь, дальше – рваный лист металла, наполовину ушедший в землю.

– Гляди-ка, Валь, – обратил Медведь внимание на то же самое. – Это же наш. Самолёт.

Мы подошли ближе. Прямо в камнях, наполовину заросшие дикой ежевикой и молодой майской травой, покоились остатки фюзеляжа, обрывки крыльев с едва различимыми, выцветшими контурами красных звёзд и тяжёлая стальная стойка шасси с кусками обгорелой резины.

Семён Игнатьевич подошёл, молча снял свою припылённую фуражку и положил руку на погнутую лопасть винта. Весь наш шумный курс затих за секунду.

– Из 650-го ночного легкобомбардировочного полка, ребята, – пояснил физрук. – В сорок третьем здесь один экипаж погиб. Шли на боевое задание, машину, видать, немцы подбили, и она рухнула на склон. Так тут и остались…

Через четверть часа, когда народ отдохнул и налюбовался видами, он снова вернулся к обсуждению туристических секций. Медведь начал увлечённо расспрашивать Семёна Игнатьевича про нормативы, а я отошёл в сторонку. Не интересовало меня от слова совсем. Безусловно, в это время спорт – колоссальный социальный лифт. Получив КМС по альпинизму, Медведь получит дополнительные возможности: поездки на Кавказ, соревнования, спортивные сборы и прочие блага, которые для обычного студента были совсем не лишними.

У Ивана Михайлова был свой путь – понятный, надёжный и сытый по советским меркам. А у меня – свой. И если Иван собирался карабкаться по горам, то мне предстояло карабкаться по лестнице ведущей на другие высоты.

Наступил июнь, превративший мою жизнь в сплошной марафон из зачётов, экзаменов и бессонных ночей. Я сдавал экстерном сессию сразу за второй курс, чтобы в сентябре выйти на третий.

Почву для этого подготовил заранее. Ещё зимой я закрыл технический английский и начертательную геометрию, историю КПСС, математику и неорганическую химию. Собственно, с теми предметами, что я изучал в техникуме, проблем не возникло. Хорошо иметь «взрослые мозги» и не лениться. Да и база техникума основательно мне помогла.

В день, когда я сдавал последний экзамен по ПАХТу, в коридоре у кафедры меня перехватила Сидоркина. Комсорг стояла, прижав к груди стопку ведомостей первого курса, и явно с трудом сдерживала возмущение.

– Жериков, это правда? – задала она странный вопрос. – Декан лично подписал приказ? Ты что, с сентября на третьем курсе?

– Правда, Аня, – не стал я скрывать.

– Но как так можно?! – Сидоркина аж задохнулась от праведного гнева. – Коллектив первого курса только-только сплотился в походе! Мы на тебя рассчитывали, планировали привлечь к общественной работе, а ты… Ты просто индивидуалист, Жериков! Оторвался от коллектива, выбил себе особые условия! О науке он думает! А как же комсомольская сознательность? Как же товарищи? Декан вообще понимает, что рушит воспитательную работу на курсе?!

Я посмотрел на её пылающие щёки и искреннее, глубокое непонимание в глазах. Даже не злился на эту комсомолку. Для Анны мир делился на чёрное и белое, правильное и неправильное. Никаких полутонов эта девочка не знала.

Да и откуда им было взяться, полутонам? Сидоркина была из той категории советских детей, чьё детство прошло тихо и спокойно. Хорошая, правильная семья. Её отца сталинские репрессии тридцатых годов обошли стороной. В сорок первом он ушёл на фронт, но не сгинул, а прошёл войну достойно, вернувшись домой с орденами. Сама Анечка жила глубоко в тылу. Она не знала, что такое просыпаться от воя сирен под бомбёжками, не мыкалась неделями в завшивевших эшелонах, не слышала презрительное в спину: «Эвакуированные».

В Краснодар их семья переехала уже после войны, когда город очистили от руин. Отец Анны сразу получил хорошую номенклатурную должность – кажется, возглавил один из ведущих цехов на станкостроительном заводе имени Седина. К их дому по утрам подкатывал служебный автомобиль с личным шофёром. Анечка росла образцовой пионеркой, исправно собирала металлолом, а каждое лето гарантированно проводила в лагерях на Черноморском побережье, привозя оттуда грамоты за примерное поведение. Жизнь к ней была ласкова и предсказуема.

И самое главное – она с детства видела прямую связь между правильным поведением и тем, как хорошо всё вокруг складывается. Хорошо учишься, честно выполняешь поручения, участвуешь в общественной работе – получаешь путёвку, грамоту, уважение. У взрослых за добросовестный труд появляются должности, машины и хорошие квартиры. Для неё это был не лозунг из газеты, а устройство мира, которое Анна наблюдала каждый день.

Поэтому она искренне верила: комсомол и партия знают, как правильно, а тот, кто выбивается из общего строя, скорее всего, просто не понимает своего счастья. Никакой корысти в этом убеждении не было. Она действительно так считала.

Могу заранее выдать всё, что её ждёт впереди. После института она будет работать где-то на хорошей должности. Выйдет замуж за такого же правильного парня. Народит парочку детишек, муж получит от государства трёхкомнатную квартиру. Дальше будет доступ к дефициту, дача и мелкие семейные хлопоты. К девяностым она подойдёт с полным непониманием того, отчего это всё вдруг приключилось. Ведь хорошо же жили!

Мой прыжок через ступеньку, благословлённый деканатом, ломал её ровную картину мира.

– Товарищи остаются товарищами, Аня, – спокойно ответил я, обходя её. – Просто у каждого своя скорость. Увидимся на институтских вечерах.

Вырваться из Краснодара сразу после моих досрочных экзаменов, конечно, не получилось. Едва поток закончил июньскую сессию, институтскую братию накрыла обязательная производственная практика.* Минвуз выкатил новое постановление «О мерах по улучшению производственной практики студентов». Лавочку с фиктивными отметками прикрыли. Отныне каждый обязан был отпахать полную смену на реальных рабочих местах. Без этого не переводили на следующий курс.

Меня от этой практики декан уберёг, официально оформив по линии НИРС прямо на кафедре, где мы с доцентом Ковалёвым весь июль доводили до ума нашу технологию по полиэтилену. Формально это считалось практикой, только вместо цеха мне досталась полуподвальная лаборатория. В общем, тоже «производство», только наше производство пока помещалось на столе.

А вот Ивана в составе группы виноделов на целый месяц заслали на Таманский полуостров. Его практика была без всяких кавычек. Емкости, насосы, шланги, виноматериал и полный рабочий день на ногах.

Домой он вернулся только к первому августа – загорелый и насквозь пропитавшийся запахом винного сусла. Работал он в знакомой мне станице Старотитаровской. И не он один. Группа из пяти студентов проходила практику там же. С собой вина Медведь тоже приволок, чем сразу и похвастался.

– Нас с ходу кинули на очистку ёмкостей и перекачку прошлогоднего виноматериала, – рассказывал Иван.

Я невольно усмехнулся. Вот она, настоящая студенческая практика. Пока я весь июль выслеживал воду в сухом азоте, Медведь отмывал винные ёмкости и таскал шланги. Впрочем, жаловаться ему было явно не на что.

– И как там сейчас? – спросил Васька, устало потирая глаза после работы на ЗИПе. – Попил винишка-то будущего соцреализма?

– Не то слово, Васятка, не то слово! – заверил Медведь и разлил тёмно-красное вино по трём гранёным стаканам. – Вот, привёз вам из Старотитаровской. Завгар лично выделил за ударный труд.

Вино оказалось потрясающим – терпким, пахнущим настоящим таманским виноградом. Много я пить не стал, да и Василию напомнил, что ему завтра на завод. Иван предложил оставить половину и взять с собой в Москву, чтобы побаловать Бориса.

– Он не пьёт, – поспешил с пояснением Васька.

– Чего так? – удивился Медведь.

– Болезнь какая-то, приступы начинаются, – охотно просветил Татаринов.

Я же скромно промолчал, не развивая эту тему. Зато просветил Ивана: билеты на поезд у меня уже на руках, послезавтра выезжаем.

Борька писал, что всё лето будет занят на съёмках фильма. Пояснил на всякий случай, куда ключ от дома спрячет. Так что добираться до дома будет сами, он нас не встретит. Но дорогу я знал хорошо.

В качестве подарков мы везли Борису кубанские дары сельского хозяйства – абрикосы, вишню, помидоры. Всё это было непросто упаковать, но я справился. Бабушка дала домашнего сала, я купил ещё копчёной рыбы. В багаж отправилась и бутылка ароматного, пахнущего семечками подсолнечного масла. Для студента ВГИКа, пашущего на «Мосфильме» без выходных, такая посылочка с юга должна была стать настоящим подарком.

У Медведя по поводу Москвы имелись свои планы. Он хотел немного погулять по столице, посмотреть город, а заодно решить одну очень важную для себя проблему.

– Ты мне лучше скажи, Валька, – посмотрел Иван на свои старые армейские сапоги. – Ладно пиджак, его в ателье по фигуре пошить можно. Отыщем ли мы в Москве приличные гражданские туфли сорок пятого размера? Я в Краснодаре все магазины обошёл – на меня только калоши резиновые лезут да рабочие сапоги.

– Не дрейфь, Медведь, – хлопнул я друга по плечу. – Найдём. Москва она большая.

На этой оптимистичной ноте мы и закончили сборы.

Поездка в этот раз разительно отличалась от прошлогодней. Со мной был личный телохранитель, и за сохранность денег я не переживал. Из купе мы выходили по очереди: один постоянно оставался возле багажа. Повезло ещё, что с нами ехали тоже мужчины – два каких-то скучных партийных товарища. Выходить в коридор, чтобы дать возможность переодеться, не требовалось. С соседями мы вежливо познакомились, но ни в какой ресторан с ними не пошли, отговорившись тем, что студенческая стипендия подобных разносолов не предполагает.

Вроде бы правда. Только когда мы стали выставлять на стол свой ужин, думаю, у дядек возникли кое-какие вопросы. Не думаю, что в том ресторане их кормили так же сытно.

Бабушка, прекрасно зная аппетиты Медведя, расстаралась. Конечно же, была обязательная курочка в дорогу. Варёные яйца, пирожки – сладкие, с капустой, с мясом. Отдельно был упакован лоточек с малосольными огурцами, фаршированными синенькими, между двух тарелок были сложены жареные кабачки с чесноком. Плюс обязательная зелень с нашего огорода, варёная картошечка в стеклянной банке и в такой же таре вареники с творогом. К этому добавились спелые помидоры и несколько сладких перцев. Бабушка ещё хотела положить жареные баклажаны, но не нашла подходящей посуды, а трёхлитровый баллон я брать с собой категорически отказывался.

Медведь, оглядев выставленную на стол еду, довольно потёр руки.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь можно и покушать.

–

*В мае 1956 года Минвуз СССР издал жесткое Постановление «О мерах по улучшению производственной практики студентов высших учебных заведений». Документ требовал прекратить «экскурсионный» характер практик: студенты теперь были обязаны работать на реальных рабочих местах с полной нагрузкой. Без отработки практики перевод на старший курс не подписывался.

Глава 6

Москва встретила нас типичным вокзальным шумом и летящей из репродукторов бодрой маршевой музыкой. Иван, крепко сжимая в каждой ручище по тяжёлому чемодану, завертел головой, ошарашенно оглядывая этот столичный масштаб.

– Ну и силища… – наконец выдохнул он.

– Спокойно, Медведь, держись за мной, – ухмыльнулся я. – Дорогу знаю. Нам на электричку.

Снова я порадовался тому, что рано утром весь поток пассажиров движется в другую сторону, и электрички в это время практически пустые. До Борькиного дома мы добрались минут за сорок. Бабушкин в пятьдесят шестом году имел уютный, полудачный вид, утопая в зелени деревьев.

Как Борька и обещал в письме, дома его не оказалось – съёмки на «Мосфильме» отнимали у него всё время. Но ключ был на месте, и в дом мы попали без проблем.

– Ну, располагайся, – скомандовал я Ивану. – Будем хозяйничать.

Первым делом мы стали выгружать продукты в «ЗИС-Москва». Обычный домашний холодильник Иван раньше не видел. Сложив в него продукты, он надолго застрял возле агрегата, пытаясь в узкую щель между дверью и корпусом уловить тот момент, когда лампа внутри холодильника гаснет.

Я же, осмотрев Борькины скромные запасы, решил приготовить царский ужин. Поручив Медведю провести уборку на кухне, поспешил в местный рынок. Бабушка, конечно, порывалась дать с собой ещё ведро картошки. Но я отказался, разумно рассудив, что проще купить на месте, чем тащить на своём горбу.

До рынка я дошёл быстро, прекрасно помня по прошлому визиту, где он располагается.

Народу было не особо много, всё же будний день, а не выходной, но основные продукты имелись в наличии. Картошку я взял сразу по рублю за килограмм. Торговаться не стал, просто заплатил и пересыпал добычу в брезентовую сумку. После купил то, что требовалось для борща. Единственное, чего не взял, так это сметану. Тётка, торговавшая ею, ни в какую не отдавала, требуя взамен такую же тару. Я же пришёл на рынок без банки, совершенно позабыв о таких нюансах. И всё потому, что дома рынок давно не посещал. Раньше ходил с бабушкой, но в последний год эта обязанность легла на сильные плечи Ивана.

Мясо тоже пришлось поискать, на рынке его не было, а в обычный продуктовый магазин я сам не видел смысла идти. Там разве что суповой набор можно купить. Наконец мне подсказали нужное направление, и я направился к «Магазину Потребкооперации». Очереди здесь не наблюдалось, зато на прилавке красовался приличный выбор.

– Чего желаем, молодой человек? – обратился ко мне продавец. – Есть отличная свиная грудинка. Говядина, край – пальчики оближешь.

– Мне бы вырезку. Килограмма два, – ответил я. – И говядины на борщ.

Цены здесь, конечно, кусались – почти в два с половиной раза больше, чем в госторге. Для простого работяги – грабёж среди бела дня. Но деньги у меня имелись.

Нагруженный покупками, я поспешил обратно к Борькиному дому. Когда я вернулся с полными сумками, Иван, уже оставивший в покое холодильник, с энтузиазмом драил пол.

– Ну что, Медведь, принимай продукты! – прервал я его нужное занятие. – Сейчас мы этому Подмосковью покажем, как ужинают на Кубани.

– Ого, Валька… Это ж сколько ты отвалил? – оценил он шмат свинины.

– Меньше считай, больше чисти, – усмехнулся я, выкладывая картошку.

Озадачив Ивана, я начал шарить по шкафам. Как я и предполагал, Борис той посудой, что я закупил в прошлом году, почти и не пользовался. Казан выглядел как новенький. В нём я и собирался приготовить мясо с картошкой. Сразу побольше, чтобы хотя бы на два дня хватило. Хотя… с Медведем не стоило на такое надеяться.

Начал я, конечно, с борща, поставив вариться мясо на бульон. Иван, узнав, что сметаны к нему не будет, подхватился, отмыл банку из-под вареников и помчался на рынок. Скорее всего, купил он сметану у той же тётки, которая отказала мне. Попутно друг завернул в хлебный, где кроме булки белого приобрел килограмм пряников к чаю.

Кстати, борщ у меня получился отменный. Зелень с нашего огорода пусть немного подвяла, но на вкус это не повлияло. Иван был до глубины души поражён моими поварскими способностями. Да и чего там сложного? Или это мне так кажется с высоты моего истинного возраста. Однако Иван, любитель основательно покушать, после обеда стал готовить мясо с картошкой в казане сам, под моим чутким руководством.

Мы как раз управились, когда дверь распахнулась, и на пороге появился уставший, но довольный Борька. Засияв радостной улыбкой, он завопил:

– Ну ни черта себе! Я думал, ко мне друзья приехали, а ко мне, похоже, целая скатерть-самобранка пожаловала!

И тут же Борька бросился обниматься.

– Мой руки, – скомандовал я. – Всё уже готово, тебя ждём. Ванька уже похудел в ожидании.

Борька, продолжая сияя как начищенный самовар, бросился к рукомойнику, на ходу расспрашивая нас про Краснодар, Ваську, бабушку и наши институтские дела. Его усталость испарилась без следа.

Разговор поначалу шёл легко. Мы слушали рассказы Борьки об учёбе во ВГИКе, о пробах в кино и самих съёмках. Не такое это простое дело, как кажется с экрана. Уже за чаем, поедая чудом сохранившиеся бабушкины пирожки с абрикосами и купленные Иваном пряники, Борис вдруг спросил:

– Валь… А к вам там, в Краснодаре… отец мой не приходил? Ну, может, искал меня, спрашивал?

Я посмотрел на Борьку и покачал головой. Глупая, отчаянная надежда. Чтобы нормально жить и учиться, Борис публично отказался от отца. Он сделал то, что требовала система, но любить отца не перестал.

– Не приходил, Борь, – ответил честно. – Ему же ещё пять лет сидеть.

– Я знаю, знаю… – Белов вздохнул, уставившись в окно. – Просто сейчас в Москве только об этом и шепчутся. После Двадцатого съезда политических из лагерей пачками выпускать начали. Реабилитируют. Вот я и подумал… а вдруг он уже на свободе? Вдруг живой?

– Борь, ты сам подумай, – продолжил я. – Даже если его отпустили, как он тебя найдёт? Мать в лагеря ему не писала, место, где вы жили в Краснодаре, он не знает, а старого адреса у вас больше нет, квартиру ведь сразу конфисковали.

– Да… конфисковали, – подтвердил Борька и сам же продолжил: – Спросить ему не у кого. Сослуживцы отца при встрече с мамой на другую сторону улицы переходили, соседи глаза прятали. Ни одна сволочь ведь не скажет ему, где его сын и жива ли жена.

– Ладно, Боря, – решил я сменить больно уж грустную тему. – Ты мне лучше скажи, как там песня наша?

– Хорошо, наверное, – снова помрачнел Борис. – Обещали для Всесоюзного радио её записать. Песня отличная, на режиссёрском совете в марте её сразу одобрили. Благодаря ей мне ведь эту роль Гриши дали. Но потом Рязанов сказал, что она слишком жёсткая по ритму. Выбивается из общей музыкальной темы. В общем, боюсь, выкинут её. Вместо неё хотят вставить песню для девичьего трио. У Лепина, оказывается, есть готовая.

Из своей прошлой жизни я фильм, честно говоря, помнил смутно – смотрел его очень давно, ещё в детстве, и все сюжетные перипетии намертво вылетели из головы.

– Боря, а про что кино-то конкретно? – спросил я. – В двух словах.

– Да простенько всё, – Борька оживился. – Молодёжь в Доме культуры готовит весёлый новогодний карнавал, а новый директор, бюрократ Огурцов, пытается всё переиначить по-своему. Хочет скучные лекции туда впихнуть, доклад серьёзный про то, есть ли жизнь на Марсе. Вот ребята его всячески вокруг пальца и обводят, чтобы праздник спасти. И там планируется номер – трио подружек-официанток из буфета. Они должны что-то спеть, пока Огурцов не видит. Лепин притащил стихи про какую-то Таню. Мол, работала в столовой Таня, встретила парня, а он уехал… Ну к чему там, спрашивается, эта Таня? Вообще же не в тему новогоднего карнавала!

– Если Борькина песня хорошая, то нужно её отстаивать, – пробурчал Медведь.

– Если она не вписывается в общую музыкальную концепцию, то проще написать другую, – возразил я.

– Ну ты загнул, – возмутился Иван. – Это же песня!

– Да не вопрос! – возразил я. Как-то задело меня за живое, что Борьку на полпути развернули.

Собственно дело было не в песнях как таковых, к тому же мною сворованных из будущего, а в изменении судьбы друга. Те две предыдущие уже помогли ему, дав легальный статус покупки дорого дома. По поводу Бориса имелись у меня долгосрочные планы. Мне нужен был успешный, известный и преданный мне человек. Точнее команда таких людей, на которых я мог безоговорочно положиться. Медведь, Иван и Васька входили в этот круг, так сказать «избранных».

– Боря, неси гитару, – скомандовал я. – Будем новую песню писать!

Иван, собиравшийся было потянуться за очередным пряником, так и замер с открытым ртом. Он смотрел на нас с Беловым как на сумасшедших. Не верилось ему, что мы собирались написать песню аж для самого «Мосфильма»!

– Вы чего, серьёзно? – пробасил Медведь. – Прямо сейчас, за ужином?

– А то! – Борька уже вскочил, и его глаза вспыхнули прежним азартом.

Пока он бегал туда-сюда, я судорожно припоминал, что могло подойти. Нечто простенькое, легкозапоминающееся и в то же время новогоднее. К тому времени, как Борис принёс инструмент, я уже отбивал по столу ритм, мурлыкая под нос мелодию.

– Иван, ты посуду прибери и помой. У нас тут творческий процесс, – попросил я. – Посмотришь… точнее, послушаешь окончательный вариант через пару часов.

Борис уже подбирал мелодию под моё мурлыканье, а я стал записывать первые строчки. Как обычно, помнил припев и несколько строк. Остальную стихотворную часть Борис будет честно сочинять сам.

Писалось и сочинялось легко. И действительно, не прошло и двух часов, как всё было готово. Мы с Борькой запели:

– Кабы не было зимы в городах и селах, Никогда б не знали мы этих дней веселых! Не кружила б малышня возле белой елки, Не ломали б парни головы: где искать девчонку?..*

Мелодия была цепляющей, лёгкой и стопроцентно праздничной.

– Ноги сами просились в пляс, – заверил Иван, не сводя восхищённого взгляда с гитары Бориса.

Утром окрылённый Борька, подхватив эту самую гитару, умчался на первую электричку до «Мосфильма» – показывать новинку Рязанову. А мы с Иваном, наскоро позавтракав остатками мяса из казана, начали тоже собираться в Москву. Наша главная цель на сегодня была купить мне автомобиль.

– Слышь, Валька, – Медведь, натягивая свою выходную рубаху, решил спросить. – А там для покупки машины прописка московская не нужна? Не завернут нас?

– Не завернут, – уверенно ответил я, проверяя потайной карман пиджака. – Для покупки личного автотранспорта в СССР прописка не требуется, деньги государству от любого гражданина милы. Другое дело, что в официальном магазине на Бакунинской ловить нечего. Там сейчас в очереди тысяч пятнадцать человек, машины годами ждут. Но мы отправимся на Южнопортовую, в комиссионку. Придётся, конечно, переплатить. Зато всё будет быстро.

На площадке комиссионного магазина было шумно и грязно. Частники выстроили технику рядами, и между автомобилями деловито прохаживались покупатели. Не скажу, что имелось особое разнообразие. В основном «Победы» и «Москвичи». «Москвич» я покупать не хотел. Не из-за внешнего вида, а по стойкой ассоциации с плохим качеством. Оно может и «Победы» сейчас не особо надёжные, впрочем, отличные автомобили разве что в ЦК имеются.

Иван шагал рядом со мной, засунув руки в карманы брюк. В машинах десантник не смыслил ровным счётом ничего, поэтому просто выполнял роль телохранителя. Я же чувствовал себя словно на выставке ретро-автомобилей.

Моё внимание привлёк трофейный немецкий «БМВ-321». Краска на его крыльях пошла пузырями, но хозяин клялся, что мотор «шепчет». Просил недорого, однако дураков пока не наблюдалось. Машина старая, запчастей для неё не достать.

Чуть дальше, сверкая лаком, возвышался огромный чёрный ЗИМ, шестиметровый номенклатурный монстр. Возле него отирались двое южан в каракулевых головных уборах, оживлённо споря с хозяином. Купить ЗИМ простому человеку было не только дорого – сорок тысяч рублей деньгами, – но и опасно. У ОБХСС сразу возникнут вопросы, откуда у советского гражданина средства на персональный лимузин?

Медведь заинтересовался тем автомобилем и отстал от меня, чтобы посмотреть поближе. Похоже, что никогда ему ранее не доводилось видеть ничего подобного.

«Свою» машину я приметил в самом дальнем ряду. Это была серая «Победа» ГАЗ-М20, цвет благородного оттенка «серая нереида». Машина выглядела почти новой. Рядом стояли двое: пожилая женщина в тёмной шали и юркий мужчина средних лет в поношенном пиджаке.

Я подошёл к машине и начал дотошно её разглядывать. Присел, заглянул под днище – лонжероны ровные, заводские, подтёков масла из-под коробки и заднего моста нет. Пальцем проверил внутреннюю сторону крыльев – антикоррозийной защиты в СССР толком не знали, но тут металл был промазан какой-то густой смазкой. Двери захлопывались с приятным, звуком, зазоры были идеальными. Когда я открыл капот и взглянул на свечи и чистый карбюратор, то окончательно убедился, что автомобиль в отличном состоянии. Родная горьковская резина почти без износа – на ней от силы тысячи три с половиной накатали.

– Продаёте? – наконец спросил я, вытирая пальцы носовым платком.

– Продаём, молодой человек, продаём! – тут же ответил мужчина и зачастил: – Машина – золото! Заслуженный человек на ней ездил, полковник фронтовой, орденоносец. Прошлым летом только целевой чек отоварил, да вот сердце… В марте преставился Николай Степаныч. Вдова, Марья Васильевна, теперь одна осталась. Родня-то наша, седьмая вода на киселе, чуть ли не задаром у неё машину забрать хочет. Племянник спит и видит, как за руль сядет, а денег родной матери не даёт! А Марье Васильевне жить на что-то надо, памятник мужу хороший поставить на Новодевичьем…

Женщина в шали лишь тяжело вздохнула и отвернулась, промокая глаза платочком.

– Понимаю, – я сочувственно кивнул. – Сколько просите за неё через комиссионный?

Родственник заозирался по сторонам и наконец выдал:

– Двадцать две тысячи, парень. Меньше никак нельзя. Новая шестнадцать в магазине стоит, но сам знаешь, сколько там в очереди ждать. А тут – садись и езжай.

Двадцать две тысячи – сумма огромная, но я даже бровью не повёл. К тому же удачно Медведя рядом не было. Знать полную стоимость ему необязательно.

– Согласен, – ответил я, даже не пытаясь торговаться. – Только давайте для всех вслух скажем, что я у вас за шестнадцать купил.

Мужчина переглянулся со вдовой. Той похоже было без разницы, сколько и кому я скажу, главное, чтобы ей на сберкнижку полная сумма пришла. Они так и не поняли, от кого я собирался скрыть цифру, но тут как раз Иван отыскал меня и услышал, что машину я уже покупаю.

– Хорошая, – одобрил он, оценив внешний вид, не отреагировав никак на стоимость.

– Сейчас оформим, – заявил я.

– Э-э-э, постой, дорогой! Зачем оформляешь, зачем торопишься? – неожиданно послышался голос с характерным южным акцентом.

К нам подошёл мужчина в модной кепке-аэродроме. Типичный кавказский перекупщик – из тех самых ребят, что уже в пятидесятые караулили дефицитный транспорт в Москве, чтобы отогнать на Кавказ. За его спиной маячили двое крепких парней.

– Слушай, хозяйка, за сколько отдаёшь? – обратился мужчина к вдове, безошибочно определив владелицу.

– Шестнадцать, и уже мы покупаем, – вылез Иван вперёд.

Своей статью он кавказца не поразил, зато названная сумма того ещё больше распалила. Мужчина бесцеремонно оттолкнул меня и положил руку на капот «Победы».

– Хозяйка, прямо сейчас наличными двадцать тысяч даю! Зачем тебе сберкнижка, зачем касса? Пойдём в ресторан, там всё решим! Эй, парень, отойди от машины.

Марья Васильевна испуганно отступила назад. Кавказец продолжал вести себя нагло, уверенный в своей силе. Протянув руку к женщине, он попытался взять её за локоть. Правда, не учёл наличие рядом Медведя.

Он же бывший десантник, немного головой стукнутый. В смысле, что совершенно бесстрашный, которого сложно запугать, тем более такими пустыми разговорами. Иван сделал шаг вперёд, и его огромная ручища, похожая на медвежью лапу, легла на плечо наглого перекупщика.

– Слышь, земляк, – пробасил Медведь. – Тебе русским языком сказали: машина продана. Руки от капота убери, пока я тебе их в тугой узел не завязал.

Кавказец дёрнулся, попытался сбросить руку Ивана, но Медведь лишь сжал пальцы. Лицо перекупщика мгновенно перекосилось от боли, он ойкнул и начал оседать на колени. Его приятели сзади дёрнулись было на выручку, но Ванька просто повернул к ним свою невозмутимую физиономию. Те наконец оценили габариты и ширину плеч Медведя, после чего резко передумали геройствовать.

– Всё, всё, дорогой, уходим! Зачем ломаешь? – прохрипел перекупщик.

Медведь разжал пальцы, и троица стремительно растворилась в толпе авторынка. Иван как ни в чём не бывало повернулся к испуганным продавцам:

– Ну, хозяева, не боитесь. Пошли документы выписывать в кассу, пока ещё какие-нибудь гости с гор не прибежали.

–

* «Кабы не было зимы» Успенский Эдуард из м/ф «Зима в Простоквашино»