Текст книги "Линия иной судьбы 4 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Накануне дня рождения Ленина городские власти затеяли грандиозную реконструкцию сквера Свердлова, и прах легендарных партизан – братьев Евгения и Геннадия Игнатовых – решено было перенести на Всесвятское кладбище. Траурный митинг назначили на воскресенье.

Студентов нашего КИППа собрали у главного корпуса к девяти утра. Почему именно наш институт был привлечён? Тут всё просто. До войны директором КИПП был Пётр Игнатов. Знаменитый командир партизанского отряда «Батя». Именно его погибших сыновей в этот день переносили на новое место упокоения.

Пока строились и собирались, народ ещё шумел и обсуждал разные дела, но стоило колонне двинуться в сторону сквера, как разговоры поутихли.

В сквере Свердлова на временной трибуне, обитой кумачом, стояло руководство края во главе с первым секретарём крайкома. Пётр Карпович Игнатов тоже был там. Одет он был в обычный гражданский костюм. Понял я, кто это, лишь по тому, что на его груди сверкала Звезда Героя Советского Союза.

Митинг начался типично для этого времени. Ораторы говорили о верности ленинским заветам, комсомольском долге и подвиге во имя коммунизма. Имя Сталина, понятное дело, не прозвучало.

Затем слово взял Пётр Карпович.

– Спасибо вам, люди добрые, что пришли проводить моих хлопцев, – произнёс Игнатов. – Тринадцать лет прошло, как выбили мы врага с родной Кубани. Многое построить успели, раны залечили. И вот пришло время потревожить прах моих сыновей, чтобы город рос и хорошел дальше. Евгений и Геннадий... они ведь не за гранитные памятники воевали. Учитесь, стройте заводы, изобретайте. Сделайте эту страну такой крепкой, чтобы ни одна сволочь больше никогда не посмела сунуться на нашу землю. Будьте достойны этой жизни. А Жене с Геней на новом месте спокойно лежать будет, раз дело их в надёжных руках.

Игнатов закончил речь и отступил назад, к военным. Гробы, накрыли алыми полотнищами, заиграл оркестр. Процессия медленно двинулась по улице Красной на север, в сторону Всесвятского кладбища.

Кстати, кладбище это расположено пока на окраине города. Через полвека оно окажется почти в самом центре. Несмотря на это, городские власти по какой-то причине закроют на него глаза, не будут выделять средств на реконструкцию и поддержание порядка. Благоустраивать и как-то следить будут лишь за незначительной частью – той, куда сейчас везут гробы с телами братьев Игнатовых.

На остальной территории кладбища будет полный разгром и запустение. Протоптанные тропинки сохранятся к могилам известных людей или к тем, с которыми связаны какие-то мистические истории. Как, например, к могиле «ведьмы» Марфы Турищевой.

Её памятник в виде античного алтаря, спроектированный сыном-инженером, переживёт и советскую власть, и вандалов. Будущие поколения станут уверять, будто на посмертной фотографии Марфы кто-то специально выколол глаза, чтобы избавиться от её «тяжёлого взгляда», а у подножия монумента по ночам будут оставлять странные подношения и записки с оккультными просьбами.

По Краснодару конца двадцатого века поползёт слух о том, что раз в год, в день своей смерти, Марфа Турищева на короткое время покидает могилу. Масла в огонь суеверий подольют городские легенды, обратившие внимание на то, что на табличке выбита дата смерти – 19 марта 1912 года, но нет даты рождения.

Но сейчас, весной пятьдесят шестого, до этих суеверий никому нет дела. Марфа Турищева никому не интересна, её надгробие выглядит крепким и новым. Я помнил этот район города совсем другим.

В этой временной точке, на углу Северной и Красной, ещё не было привычного мемориального комплекса, не горел Вечный огонь. Вместо величественной площади Павших Героев я видел лишь невысокие домики, покосившиеся заборы да деревья.

После окончания печальной церемонии мы с Васькой пошли домой пешком.

– Слушай, Вась, – повернулся я к другу, шагавшему рядом в расстёгнутом пальто. – Я тут планы на лето прикидываю. В августе собираюсь рвануть в Москву, машину покупать. Может, со мной махнёшь? Столицу посмотришь, обкатаем ласточку по дороге назад.

У Васьки аж глаза округлились. Не говорил я ему об этой своей идее. Как-то к слову не пришлось. И, похоже, ошарашил его.

– За машиной в Москву? В августе? – переспросил он. – Хадыжа, ты с луны свалился? Да кто ж меня отпустит-то?

– А в чём проблема? Ты же на ЗИПе уже с прошлого июля пашешь, год аккурат стукнет. По закону отпуск положен.

– Положен-то положен, – Васька вздохнул и снова зашагал по тротуару, поддавая носком ботинка мелкий камешек. – Только ты не забывай, что я в заводской лаборатории единственный молодой химик-технолог на подхвате. У нас в ЦЗЛ график отпусков – это святое, людей не хватает. Всё лето лаборантки по очереди в отпуска рвутся, у них дети. Заведующий мне ясно дал понять: хорошо если в ноябре две недели выгрызу. К тому же у меня в КИППе в июне сессия вечерняя. Я из-за этих экзаменов и учебного отпуска на заводе и так всем костью в горле торчу – анализы лаков и гальваники на меня вечно сваливают, а я на лекции бегу. Если я ещё и в июле заявлением на обычный отпуск махать начну, меня парторг живьём съест. В лабе работа встанет, понимаешь?

– Да, дела, – протянул я, понимая, что против советских графиков в закрытых заводских лабораториях просто так не попрёшь. – Жаль, конечно. Ладно, не кисни, прорвёмся.

– А ты что, сам собрался? Назад гнать машину одному через полстраны – то ещё приключение, – вполне разумно заметил Васька.

– С Иваном поеду, – ответил ему.

– Ну, с Медведем – это дело, – одобрительно кивнул Татаринов. – Этот чёрт из любой передряги сухим выйдет.

Мы свернули на соседнюю улицу, и разговор плавно перетёк на тему полиэтилена и его применения. Потом поговорили о том, как хорошо, что рабочий день в субботу сделали шестичасовым. Я знал, что потом суббота станет полноценным выходным днём, но точной даты не помнил.

Письмо от Павла пришло уже в конце апреля и было оно на моё имя. Мама с бабушкой встревоженно посмотрели на конверт, но не стали вмешиваться. Дали вначале мне одному ознакомиться с содержимым.

Развернув сложенный лист из тетради в клеточку, я узнал почерк старшего брата. Павел писал карандашом – видать, чернила в их краях были дефицитом.

«Здравствуй, Валька.

Письмо твоё получил. Читал ночью, при керосинке, пока моя смена спала. Сказать, что мне обухом по голове прилетело – ничего не сказать. Сначала выть хотелось. Думал, брошу всё, на первый же проходящий состав прыгну, а там пускай под трибунал отдают, мне плевать было. Часа два меня трясло. Хотел Люське в глаза посмотреть.

А потом перечитал твои строчки ещё раз. Остыл немного. Ты всё правильно написал, брат. По-умному, хоть и младший. Приехать я бы всё равно не смог – нас отсюда комендатура без разрешения начальства на пушечный выстрел к станции не подпустит, тут режим. Да и дело мы делаем такое, Валя, что бросить его – значит, всю жизнь свою перечеркнуть. Строим объект государственной важности, большое начальство из Москвы к нам каждую неделю прилетает, сроки жмут. Если бы из-за бабьей глупости меня отсюда с позором погнали – я бы себе этого никогда не простил.

В общем, пошёл я сдаваться к нашему замполиту, майору Лосеву. Человек он суровый, но мужик понимающий. Выслушал меня, матерком кубанских девок помянул.

Он же мне и помог всё оформить, чтоб на расстоянии дело закрыть. По закону ведь как – суд меня вызвать должен, да ещё объявление в газете дать. А я отсюда никуда выехать не могу. Замполит сказал: пиши заявление, что иск признаёшь и на личной явке не настаиваешь ввиду службы в отдалённой местности. В штабе подпись мою заверили, бумагу зарегистрировали и отправили в Краснодар по служебным каналам. Дальше уже суд сам разберётся. Мне главное было своё согласие дать и объяснить, почему лично явиться не могу.

Так что передай Егору Лукичу – я отказную дал. Пусть Люська живёт как знает... Дочку только жалко, Мариночку... А у меня теперь одна семья осталась – служба. Работы столько, Валька, что спать некогда, и это меня спасает. Маме и бабушке здоровья. Обнимаю. Твой брат Павел».

На душе у меня отлегло. Самое страшное было позади – Пашка принял ситуацию. Его письменное согласие на развод с женой и объяснение причин неявки должны были избавить брата от необходимости тащиться через всю страну и лично участвовать в процессе. Конечно, полностью избежать публичности в те времена было невозможно, но главное – не допустить скандала и служебного разбирательства.

Конечно, мама и бабушка эту тему продолжали обсуждать чуть ли не каждый вечер. Люсе небось икалось постоянно.

Однако долго рефлексировать над семейными драмами мне не дали. Наступил май, и с ним новые студенческие проблемы. Оказалось, что первый курс в обязательном порядке должен отправиться в туристический поход. Желанием куда-то там идти я не горел, но пришлось.

Самое обидное было то, что мне не дали взять мой собственный рюкзак. Я с ним мотался по колхозам и горя не знал. Но Сидоркина вместе с физруком устроили разнос. Оказывается, для выполнения норматива «Турист СССР» положено «специальное лагерное снаряжение». Мой самодельный рюкзак обозвали «неуставным кустарничеством», велели сдать на склад и переложить вещи, а взамен выдали настоящее чудовище.

Мой мозг, помнящий лёгкие туристические рюкзаки из кордуры и невесомые спальники из микрофибры, пребывал в состоянии глубокого шока. Канонический советский «колобок» навевал грустные мысли. Никакого жёсткого каркаса, никаких поясных ремней. Хорошо, что долго комплексовать мне не позволил друг.

– Валентин, хватай брезент, грузи в кузов! – рявкнул над ухом зычный бас.

Медведь, оправдывая своё прозвище, легко подхватил огромный рулон брезентовой палатки и закинул его в кузов стоящего наготове грузовика. В отличие от меня, Михайлов чувствовал себя в своей тарелке: на нём были ладные армейские сапоги и выцветшая гимнастёрка.

– Товарищ Жериков! Почему рюкзак не увязан как следует? – раздался сзади строгий голос нашего курсового комсорга Анны Сидоркиной. Снова ей что-то не слава богу. Какая разница, как это убожество завязывать!

– Всё увязано, Аня, – ответил я, не оборачиваясь. – Котелок на месте, тушёнка уложена по уставу.

– Не «Аня», а товарищ Сидоркина, – поправила она. – И вообще, Жериков, сознательности в тебе ноль. Весь курс с энтузиазмом идёт выполнять норматив, а у тебя на лице написана мировая скорбь. Если не готов к трудностям, так и скажи.

– Мой облик готов к Собер-Башу как никогда, – буркнул я. Спорить с идейным комсоргом в пятьдесят шестом году было себе дороже.

– Анна, не пили парня, – вклинился ещё один девичий голос.

Из-за бортов грузовика показалась невысокая хрупкая девушка Ульяна Воронова. На лекциях она обычно сидела на первой парте, и я до этого дня почти не обращал на неё внимания.

– Привет, Валентин, – Ульяна приветливо улыбнулась мне и протянула какой-то свёрток. – У тебя случайно не осталось место в рюкзаке? А то девушкам выдали меньшего размера.

– Поместится, – я принял свёрток, решив, что хуже уже точно не будет.

– Первый курс, по машинам! – прервал наш разговор физрук. – Путь до Северской не близкий, а оттуда ещё топать до Убинской на своих двоих! Живее, товарищи студенты!

Медведь легко запрыгнул в грузовик и протянул руку сначала Ульяне, а затем и мне.

Тряску в открытом кузове по разбитой грунтовке я перенёс привычно. И даже подпевал народу. Хотя без Васьки задора на эти песнопения не было никакого. К тому моменту, когда наша колонна из четырёх забитых под завязку грузовиков затормозила на окраине станицы Северской, я уже чувствовал себя вымотавшимся безо всякого похода.

Первые полкилометра в сторону Убинской дались относительно легко. Но стоило дороге пойти чуть в гору, как казённый рюкзак проявил свой истинный характер. Его узкие брезентовые лямки, не смягчённые никакими анатомическими прокладками, мгновенно скрутились в тугие жгуты и начали вгрызаться в мои плечи.

Центр тяжести у этого мешка явно проектировал человек, никогда не носивший его сам. Рюкзак тянул назад, заставляя меня неестественно горбиться. Скрученные и закрепленные поверх рюкзака два шерстяных одеяла только усугубляли проблему распределения груза.

– Что, Жериков, тяжело? – пропыхтела шедшая чуть впереди Сидоркина. Её аккуратная коса уже слегка растрепалась, а на лбу выступили капли пота, но комсомольский задор в голосе никуда не делся. – Это тебе не в лабораториях отсиживаться. В тайге и горах куется советский характер!

– Не стоит переживать за мой характер, – огрызнулся я.

– Разговоры! Держим темп, не растягиваться! – долетел с головы колонны окрик физрука.

Медведь, шагавший справа от меня с тяжеленным тюком палатки поверх своего рюкзака, даже не запыхался.

К тому моменту, как наша колонна втянулась на окраину станицы Убинской, солнце уже начало клониться к закату. Местные жители, привыкшие к студенческим десантам, лениво поглядывали на нас из-за плетней, а станичные псы заходились хриплым лаем, приветствуя наш замученный отряд.

Физрук вывел нас на просторную поляну у самого подножия Собер-Баша, где шумела горная речка Убин. Гору нам предстояло штурмовать завтра на рассвете, а пока преподаватель скомандовал долгожданный привал и разбивку лагеря.

Студенческая масса зашумела, разбиваясь на лагеря по академическим группам. Технологи-жировики ушли чуть левее, консервщики начали спорить из-за палаток у самой воды, а наша компания подобралась разношёрстной. Медведь, хоть и выбрал специализацию виноделие, но на физкультуре всегда держался со мной, так что и у костра мы примостились вместе. Сюда же, к нашей группе примерно из пятнадцати человек, прибились девчонки и, к моему вялому неудовольствию, Сидоркина.

Медведь сбросил на траву тяжеленную палатку и принялся разминать свои могучие плечи. Я же со стоном расцепил пальцы, судорожно сжимавшие лямки, и буквально сбросил мешок с себя. Какое же это было непередаваемое, почти физическое блаженство – просто выпрямить спину.

– Живее, товарищи, не расслабляться! – Сидоркина носилась по поляне с прежней комсомольской энергией. – Мальчики – за дровами и сушняком для костра! Девочки – разбираем котелки и к реке за водой! Жериков, это тебя в первую очередь касается! Не сидеть на траве, простудишься!

– Слушаюсь, товарищ комсорг, – вяло отозвался я, поднимаясь на ноги. Сил спорить не было совершенно.

– На, возьми, – рядом бесшумно выросла Ульяна. Она протянула мне эмалированную кружку, в которую уже успела зачерпнуть чистой на вид, ледяной горной воды из реки. – Выпей, полегчает. Ты бледный какой-то, Валентин.

Я уже протянул руку, но в последний момент притормозил. Пить некипячёную воду из открытой реки, пусть даже горной? Да тут выше по течению в воду могла забрести станичная корова на водопой или кто-то помыл ноги. Подхватить дизентерию или лямблиоз в мои планы точно не входило.

Глядя на прозрачную воду, я вздохнул и вернул кружку девушке.

– Спасибо, Ульяна, но я лучше подожду, пока костёр разведут и мы её прокипятим. Мало ли что там, выше по течению.

– Ну ты и чистоплюй, Жериков! Городской до мозга костей! – рассмеялась Ульяна. – Ладно, жди свой кипяток, консерватор.

Ульяна отошла к девчонкам, которые уже раздували пламя под первыми котелками, а я посмотрел на Собер-Баш. Ничего особенного. Видал я горы и красивее. Что это за повальное увлечение у туристов?

Нам предстоял тяжёлый подъём по крутым склонам, где, как поговаривали на курсе, местами можно было наткнуться на ржавые каски и стреляные гильзы со времён суровых боёв сорок второго года.

Пока же всех ждало другое испытание – приготовление ужина.

Готовить на домашней печке или керогазе – это одно, а на костре – совершенно другое. От соседнего костра потянуло вскоре не вкусной едой, а откровенной гарью. Девчонки-первокурсницы, вызвавшиеся варить суп из тушёнки, не рассчитали жар.

– Ну кто так варит?! Вы туда воды вообще не подливали, что ли? Всё дно обуглилось! – возмущался кто-то из парней.

– А сам чего не готовил, умник? – огрызнулась в ответ одна из девушек.

Наш ужин не пострадал. Возможно по той причине, что я сам от костра не отходил и следил не только за пламенем, но и за рисовой кашей из которой Сидоркина намеревалась приготовить не иначе плов. Получилась обычная каша, но сытная и главное не подгоревшая.

Правда, я получил снова критическое замечание по поводу того, что не помогаю ставить палатки. Там, честно говоря, и без меня помощников, к тому же более компетентных, хватало. Они сноровисто вбивали клинышки, натягивали тент палатки. Насколько я понял, эти убожества рассчитаны на шесть-восемь человек, но физрук заявил, что вполне и десять студентов вмещается. Он на ком-то уже проводил испытания. Типа в тесноте, зато в тепле.

Про то, какие там будут условия для сна я старался не думать. К тому же ни у кого из нас не имелось спальных мешков. На складе выдали по два колючих одеяла, заверив, что этого для мая месяца более чем достаточно и не замёрзнем. Насчёт последнего я не переживал, меня больше беспокоило, что спать придётся чуть ли не на голой земле, от которой отделяла лишь ткань палатки и одно из одеял, свёрнутых мной вдвое.

Спалось тесно, как я и думал, жёстко и неудобно. По этой причине я поднялся ещё на рассвете, решив прервать свои мученья и стал разводить костёр, расчитывая доспать возле него. Но потом как-то закрутился. Поставил на огонь котелок. Порезал сало, кинул в него, следом нашинковал две луковицы из числа тех, что забыла использовать Сидоркина, когда готовила тот самый «плов».

Далее я высыпал две килограммовые пачки гречки, таким образом разгружая свой собственный рюкзак. Долил воды, посолил и стал варить завтрак. Снова сходил за водой, вскипятил во втором котелке воду для чая, куда бухнул целую пачку этого напитка.

Примерно в семь утра из девичьей палатки выбралась неугомонная Сидоркина, которая с вечера распределяла дежурства и назначала кого-то ответственного за завтрак. Вместо слов благодарности я услышал недовольное бурчание по поводу того, что я нарушил её график дежурств. Анна утопала умываться к реке, а я пошёл будить парней. Лучше уж я, чем комсорг начнёт их в очередной раз воспитывать.

В результате получилось, что наша группа самой первой поела, помыла посуду и собралась для продолжения похода. К моему неудовольствию, рюкзаки полагалось тащить с собой, хотя мы в лагерь всё равно вернёмся. Палатки не разбирали. В лагере оставалось два человека. Точнее две девушки, которые изначально хотели откосить от этого мероприятия, ссылаясь на простуду. Да куда там! Физрук заявил, что сопли походу не помеха, но обещал предоставить им более мягкий режим тренировки.

Сам он давно встал и занимался заполнением каких-то документов. Наверное, по этой причине он не заметил, что студенты из двух соседних с нами палаток спали дольше. Это были те, чей ужин в предыдущий вечер подгорел. Они потом ели какую-то сухомятку. После долго пели песни у костра под гитару. Разошлись точно далеко за полночь, я сквозь сон слышал бренчание на гитаре с той стороны.

Как результат, спали они дольше и когда физрук спохватился, ещё и не начинали готовить завтрак.

– Обязательно должна быть горячая пища, иначе я вам не засчитаю! – начал их стращать физрук.

Студенты засуетились возле в спешке разожжённого костра. Кому-то пришла в голову «гениальная» мысль: быстро сварить манную кашу на воде. Лично меня вначале удивил сам факт наличия у кого-то в походе манки. Потом я размышлял, что наверное сваренная на воде она будет напоминать клейстер. И совершенно позабыл коварное свойство этого продукта. Даже на спор студентов, занимавшихся приготовлением завтрака, не обратил внимания. Кто-то из девушек добавил сколько-то там ложек манки в воду, но нашёлся умник, решивший, что «густоты не достаточно», и сыпанул щедро из пакета ещё.

Минут через десять началось великое переселение манки.

– Она лезет! Хватай ложку! – заорал один из парней.

Белая густая масса, стремительно разбухая, пошла через край котелка прямо в костёр, шипя и заливая угли. Студенты в панике заметались. Кто-то додумался плеснуть в котелок холодной воды, чтобы сбить пену, но это лишь усугубило катастрофу. Манка, получив новую влагу, с утроенной силой попёрла наружу.

Народ кинулся к нашей группе, как ближайшей, с просьбой дать взаймы котелок. А то у них завтрак в имеющуюся ёмкость не вмещается.

– Воды! Ещё воды давай, она густая слишком! – радовались крики у костра.

Медведь решил помочь соседям по лагерю и, прихватив наш котелок, предназначенный для чая, помчался к реке за водой.

Вскоре ситуация стала напоминать сцену из мультфильма «Маша и Медведь», серия про кашу. Правда, хихикавшая рядом Ульяна вспомнила рассказ Носова про «Мишкину кашу».

Физрук суету возле костра одной из групп студентов не пропустил, подошёл посмотреть и приказ свой отменять не стал. Сказано было – горячий завтрак. Значит так тому и быть.

– Всё ждём, пока эти студенты не поедят, – вынес он вердикт.

У тех бедолаг уже было три полноценных котелка варева сомнительного качества и вкуса. Не дожидаясь, пока они его распробуют и оценят сей кулинарный шедевр, я забрал наш котелок, заполненный манкой, и унёс его к реке. Там вывалил месиво в небольшую ямку и принялся отмывать посуду. Не уверен, что соседи, попросившие котелок, сделают это вовремя. А засохшая каша отмываться будет не в пример тяжелее.

– Первый курс! Строиться! Снаряжение к осмотру! – наконец скомандовал физрук.

Семён Игнатьевич медленно прошёлся вдоль строя, задерживая взгляд на кедах девчонок и проверяя увязку рюкзаков. Подъём требовал хорошей «дыхалки», а ближе к вершине тропа становилась каменистой, с коварной сыпухой, где на майской грязи можно было запросто пересчитать рёбра.

Остановившись напротив нас с Иваном, физрук окинул взглядом могучую фигуру Медведя, а потом перевёл взгляд на меня.

– Ну что, Жериков, готов к штурму? Или опять будешь на казённый инвентарь жаловаться? – спросил он.

– Готов, Семён Игнатьевич. Характер куётся, как товарищ комсорг говорит, – ответил я.

– То-то же, – физрук одобрительно хмыкнул, а затем хлопнул Ивана по плечу. – Вот на кого равняться надо! Слушайте меня, орлы. Сегодня зачёт по туриаде получат все, кто дойдёт до вершины без посторонней помощи. Но те, кто покажет лучшее время на подъёме, пойдут у меня по особому списку.

Он оглядел стоявших рядом студентов и пояснил:

– Я сейчас как раз формирую костяк институтской секции по спортивному туризму и альпинизму. База у КИППа мощная, финансирование хорошее. Парни вы крепкие. Если пойдёте ко мне в секцию – гарантирую, через год-полтора регулярных выездов и сборов я вас на КМС выведу. Кандидат в мастера спорта – это вам не шутки, это повышенная стипендия, поездки на всесоюзные туриады на Кавказ и Памир. Что скажете?

– Мы подумаем, Семён Игнатьевич, – улыбнулся Иван, косясь на меня. – Вот вершину возьмём, дыхание восстановим, и обсудим.

– Ловлю на слове, Михайлов! – физрук резко развернулся на каблуках армейских сапог и зычно скомандовал на всю поляну: – На пра-во! По группам, дистанция три шага, в предгорье – шагом марш!