Текст книги "Линия иной судьбы 4 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Соловей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

– Ага, везёт нам, скажи, Боречка? – задорно рассмеялась Люся. – Только профком уже намекнул, что раз мы от картошки отмазались, то будем за троих институтскую стенгазету рисовать и шефские концерты устраивать.

К общежитию я наконец доехал, и тут у Ивана в голове что-то перещёлкнуло. Не иначе, он вспомнил просмотренные фильмы и решил применить увиденное на практике. Выскочив первым из машины, он распахнул дверь перед Гурченко и со всей своей косолапой галантностью протянул ей руку, чем вызвал ещё более задорный смех девушки. Впрочем, руку она приняла и даже поблагодарила.

– Ну, спасибо, мальчики, довезли с царским комфортом, – завершила Гурченко встречу и попорхала ко входу в общежитие.

Честно говоря, я думал, что общение с будущей звездой Ивана взбодрит и окрылит. Но вышло с точностью до наоборот: всю обратную дорогу Медведь ехал мрачнее грозовой тучи. Когда мы вернулись домой, Борис принялся дотошно его расспрашивать. Иван долго отнекивался, бубнил что-то под нос, но в конце концов сознался, как сильно ему хочется достичь в этой жизни чего-то стоящего... Покрутив в воздухе своими огромными ручищами, он изобразил нечто неопределённое, но явно масштабное.

Затем Медведь докопался и до меня. Ему не давал покоя финансовый вопрос: я ведь заплатил за все его покупки, отмахнувшись, что, мол, потом сочтёмся. А с чего возвращать? Стипендия у Ивана, как у отслужившего в армии, была повышенной – четыреста рублей. Но из них добрая половина уходила чисто на питание. По самым скромным подсчётам, за всё купленное он не расплатился бы со мной и за три года.

– Надо подработку искать в Краснодаре, – буркнул Иван. – Прямо с октября и начну.

– Тпру-у, – осадил я друга. – И где ты собрался работать? Пойдёшь по ночам вагоны на вокзале разгружать?

– Могу и на вокзал, сил хватит, – упрямо наклонил голову бывший десантник.

– Сила есть – ума не надо? – уточнил я. – Давай-ка, пока плёнка сохнет в кладовке, обсудим одну вещь. Я тебе покажу, что лучше использовать голову по её прямому назначению.

Идею о продвижении Медведя вверх по научной стезе я вынашивал давно, и, похоже, сейчас настал идеальный момент её озвучить. Я усадил его за стол и принялся рассказывать про один метод.

Начал издалека. Мол, будто краем уха слышал об этом о какой-то технической проблеме у виноделов, и у меня возникли кое-какие мысли: почему бы тебе, Иван, всерьёз этим не заняться? Провести опыты, написать доклад для студенческого научного общества…

Иван выслушал внимательно и спросил в лоб:

– А деньги-то мне когда зарабатывать?

То есть он совершенно не понял, чего я тут перед ним распинался! Борька чуть со стула не рухнул от смеха. Уж он-то, зная меня не первый год, сообразил, что идеями я так просто не разбрасываюсь.

– Эх, Ваня, Ваня… Если Хадыжа говорит «надо», значит, надо. Садись и слушай умного человека.

Я начал подробнее пояснять свою мысль.

– В первую неделю учёбы ты идёшь на кафедру технологии виноделия к вашему профессору. Подаёшь заявление в Студенческое научное общество и просишь утвердить тему исследовательской работы.

– И что? – снова перебил меня Иван. – Ну, напишу я реферат. Профессор похвалит. А деньги где?

– А деньги, Медведь, в советской науке водятся такие, какие тебе и не снились, – хмыкнул я в ответ. – Сейчас ты получаешь четыреста рублей. Если твоя работа на СНО «выстрелит» – а я сделаю так, что она выстрелит, – кафедра сразу выдвинет тебя на персональную Сталинскую стипендию. Знаешь, сколько это? Восемьсот рублей в месяц! Будешь получать в два раза больше, чем сейчас, просто за то, что шевелишь мозгами.

Иван даже рот приоткрыл. Сумма ему явно понравилась.

– Это ещё не всё, – продолжил я. – Институт обязательно подпишет под это дело хоздоговор скаким-нибудь крупным винзаводом. Профессор возьмёт тебя в лабораторию старшим лаборантом на полставки. Это ещё рублей четыреста – четыреста пятьдесят к стипендии. Посчитай сам.

Медведь задумался.

– Валь, ты это серьёзно?

– В СССР наука – дело государственной важности, Вань, – ответил я. – Хрущёв сейчас за любые инновации готов платить. И твоя задача сейчас – стать самым перспективным молодым виноделом Кубани. Договорились?

– Договорились, Валь. С октября землю носом рыть буду, – подтвердил друг и тут же снова задал вопрос: – А как я это всё напишу? Я же ничего из того, что ты сказал, кроме денег, не понял.

Сходив за тетрадью и карандашом, я сел напротив него.

– Вань, у вас уже была тема: как отличить марочные вина от ординарных? – поинтересовался я.

– Ну как… – Медведь пожал мощными плечами. – Марочное годами в дубовых бочках хранится, танины из древесины забирает, благородный вкус, ванильный аромат. А ординарное – дешёвка: перебродило в бетонном или железном чане, разлили по бутылкам – и в продажу. Бочек на все миллионы литров в стране не напасёшься, дефицит.

– Во-о-от, – я победно посмотрел на него, невольно вспомнив свои гаражные эксперименты из прошлой жизни, когда из банального дистиллята с помощью правильных деревяшек мы делали «элитный коньяк». – А теперь представь: зачем вину три года стоять в дорогой бочке, если можно саму бочку… засунуть внутрь вина?

– Это как? – удивился Медведь.

– Берём обычный кавказский дуб. Пилим его на мелкие кусочки: щепу, чипсы, – я быстро зачеркал карандашом в тетради, рисуя кубики. – А потом обжариваем их. В обычной печке или духовке, при разной температуре. Чуть недожарил – дерево отдаст вину лёгкий аромат свежести. Припёк сильнее – пойдёт чистая ваниль и карамель. Пережарил до черноты – получишь шоколадный, дымный оттенок. И бросаем эту обжаренную щепу прямо в огромные цистерны с дешёвым ординарным вином.

Иван подался вперёд. В глазах десантника мелькнула искра понимания. Похоже, он оценил масштаб.

– Площадь соприкосновения вина с деревом вырастет в тысячи раз, – сообразил он. – Вино заберёт танины не за три года, а за пару недель… Валь, это же… мы из копеечного сусла получим благородный напиток с бочковым ароматом!

– Именно, – кивнул я. – Твоя задача в институте – провести опыты, высчитать точное количество щепы на литр и подобрать оптимальные температуры обжарки. Напишешь об этом научную работу. Да за такую рацпредложуху тебя директор любого винсовхоза золотом осыплет!

– Фантастика… – прошептал Борис, под впечатлением переводя взгляд на притихшего Медведя. – Ванька, да ты же всю страну элитным вином зальёшь!

Медведь сидел, уставившись в стол, и на его лице отражалась напряжённая работа мысли. Похоже, он уже просчитывал, какие объёмы производства и какая аппаратура для этого понадобятся.

Пока мы спорили о будущем советского виноделия, время пролетело незаметно. Я заглянул под одеяло, занавешивавшее дверь кладовки. Фотоплёнки уже просохли и были готовы к печати.

– Мы снова набились в тесную, душную каморку. Иван, окрылённый открывшимися перед ним научными перспективами, шутил и балагурил. Сноровисто подавал мне листы фотобумаги «Унибром». Я закладывал их под кадрирующую рамку увеличителя, отсчитывал секунды экспозиции и бережно опускал в первую кювету с проявителем.

Борис, затаив дыхание, следил за тем, как в тёмноватой жидкости медленно проступают очертания. И если вчерашние снимки с Красной площади вызывали у парней лишь тихую радость, то сегодняшние кадры у театра Советской Армии произвели настоящий фурор.

– Ого… – прошептал Борис, когда на белом листе проявилась тоненькая, как тростиночка, Гурченко, ослепительно улыбающаяся прямо в кадр и держащая под руку монументального Ивана.

Мы напечатали три полных комплекта. После этого переместились на кухню, где до самой полуночи сушили снимки на глянцевателе. Я спешил всё закончить, чтобы с утра уже отправиться в Краснодар.

Разложив готовые фотографии на столе, я разделил стопку и пододвинул часть Борису.

– Это тебе, Борь. Но с одним железным условием: возьмёшь автографы у Гурченко. Для Вани и для меня. А потом завернёшь снимки в плотный картон и отправишь нам в Краснодар заказным письмом.

– Да без проблем, Валь, – легкомысленно заверил Борис. – Люська девчонка простая, не откажет. Ей и самой, небось, приятно будет на себя такую красивую посмотреть.

–

* У Гурченко в молодости (и на момент съёмок «Карнавальной ночи» в 1956 году) размер талии составлял 48 сантиметров. При росте 167 см актриса всю жизнь весила около 48–50 кг. До 45 сантиметров талию Гурченко утягивали с помощью специальныхжестких корсетов для фильма, чтобы добиться того самого «нечеловеческого» силуэта песочных часов в стиле нью-лук.

Кстати, детские годы Гурченко очень близки к биографии моего героя.

Когда началась война, её отец, несмотря на инвалидность и непризывной возраст, ушёл на фронт 29 октября 1941 года. 6-летним ребёнком Людмила Гурченко оказалась в оккупированном немцами Харькове с матерью. Пела и танцевала перед немцами, чтобы получить хоть какое-то пропитание. Репертуар юной певицы был, в основном, из немецких оперетт.

Глава 9

Как мы и запланировали, выехали утром в воскресенье. Борис проводил нас лично, поскольку у съёмочной группы «Карнавальной ночи» был законный выходной.

– Ну, бывайте, хлопцы, – по очереди крепко обнял нас с Иваном Борька. – Лёгкой дороги.

«Победа» была забита под завязку московскими покупками. Вещи, фотоаппарат, принадлежности к нему, обувь и шляпы лежали на заднем сиденье. Насколько я знал, в эти годы многие автолюбители переделывали диваны «Победы» так, чтобы они раскладывались в одно большое спальное место. В моей машине предыдущий владелец подобных преобразований не устроил, так что большой кровати не получится, и с чистой совестью загрузил назад всё хрупкое и ценное.

Помахав Борису рукой, я начал выезжать.

Бензина с собой в дорогу взял две канистры, сложил их в багажник рядом с тазами и кастрюлей, талоны купил, воды набрал и бутербродов наделал. Точнее, Борька, зная аппетиты нашего десантника, снабдил нас увесистым свёртком с бутербродами.

Этот запас растаял под чистую уже к Подольску. Иван уминал бутерброды один за другим, запивая чаем из термоса (Борис свой отдал, узнав, что мы позабыли приобрести такую полезную вещь).

Однако к полудню богатырский организм Медведя снова потребовал топлива.

– Валь, супца бы какого, а?

– Потерпи, до Орла дотянем, там пообедаем, – пообещал я.

В Орёл мы заехали в начале четвёртого. И вот тут нас ждал неприятный сюрприз. В воскресенье большинство столовых не работало. Я покрутился по незнакомым улицам. Первая попавшаяся вывеска «Столовая № 4» встретила нас замком на дверях. Во второй столовой узнали, что работала она до двух часов дня.

– Вот тебе и областной центр, – пробурчал Медведь, глядя на закрытые двери. – Всё закрыто, хоть караул кричи. Издевательство какое-то над трудящимися.

– На выезде наверняка торгуют, – предположил я.

На окраине города, у автостанции, нам наконец повезло. Там обнаружился дощатый павильон придорожной столовой. Нормального первого, конечно, не имелось, но тучная тётка предложила нам дежурный набор: слипшиеся, сероватые макароны с сосисками. На десерт – компот из сухофруктов и чёрствые медовые коржики.

Еда была, мягко говоря, неоднозначной, но голодный Медведь умял всё, не жалуясь на качество. И отправились дальше.

До Курска мы добрались, когда сумерки уже плотно окутали город. Улицы здесь были тёмными, фонарей мало. Света от фар автомобиля было недостаточно. Очень уж тусклыми оказались современные фары. Спросив у прохожих, где центр города, туда я и порулил, надеясь найти гостиницу. Мои предположения полностью оправдались.

Новое здание на площади оказалось гостиницей «Центральной». Естественно, там нам сразу сообщили:

– Мест нет, товарищи, всё забронировано под командировочных.

– Наши командированные, – протянул я администратору паспорта с вложенной сторублёвкой.

Вдобавок я упомянул, что мы перегоняем из Москвы новую легковую машину, которая сейчас дожидается под окнами. Лицо женщины мгновенно разгладилось, приобретя благожелательное выражение, а рубли ловко и незаметно исчезли в ящике стола.

– Ой, ну раз из самой Москвы, да ещё и на машине… – заворковала она, звеня ключами. – Найду я вам двухместный номер на втором этаже. И на ночь машину обязательно под надзор сторожа ставьте.

Номер оказался просторным: две железные кровати с высокими панцирными сетками и белоснежным бельём, дубовый платяной шкаф и – о чудо! – собственный умывальник с зеркалом в углу. Душ, конечно, был один на весь коридор, но после целого дня в дороге это казалось верхом цивилизации.

Администратор, проследив за нашими забегами в душ, между прочим сообщила, что вообще-то ресторан гостиницы работает до полуночи, чем очень нас обрадовала.

Несмотря на поздний час, в ресторане народа хватало. На эстраде лениво играл оркестр. Нам даже официанта долго ждать не пришлось. Вот что значит новая гостиница! Персонал пока держит марку и не наглеет.

– Чего желаете, товарищи? – вежливо спросил мужчина, подавая меню.

Правда, похвалил я обслуживание слишком рано. Как только официант уяснил, что, кроме двух бутылок пива для Медведя, никакого спиртного мы не заказываем, интерес к нашему столику сразу пропал. С небольшим трудом мне удалось призвать его, когда мы закончили ужинать.

– Чего ещё, товарищи? Кисель, компот? Кухня через пятнадцать минут закрывается.

Я не стал размениваться на любезности и сразу выложил на скатерть двадцатипятирублёвую купюру, пояснив, что это за «сервис» и что мне нужно собрать продуктов в дорогу.

– В дорогу, значит… – протянул мужчина. – Котлет уже нет. Но из буфета могу устроить пару холодных жареных цыплят. Они по ресторанному ценнику по шестнадцать рублей за штуку идут. Доедут хоть до Ростова, если в пергамент замотать. Устроит?

– Пойдёт, – кивнул я. – И пирожков бы.

– С капустой есть. По рублю сорок за штуку. Десяток вам оформлю. Утром в полшестого к боковому выходу из кухни подойдёте, скажете бабе Маше, что от Матвеича. Она вынесет.

Рано утром отправились дальше. Ближе к полудню на горизонте выросли белые меловые горы и аккуратные домики Белгорода. Здесь я решил сделать основательную остановку.

Опыт вчерашнего Орла наглядно доказал, что советский общепит на трассе – штука капризная и непредсказуемая. Положиться на случай в вопросе питания – не лучшее решение. Но главное, что меня беспокоило, – это предстоящий ночлег.

– В Харьков мы заезжать не будем. А раз так, в городскую гостиницу сегодня не попадём. Ночевать, скорее всего, придётся в поле, – пояснил я Ивану расклад.

С его габаритами спать на сиденьях легковушки было бы изощрённой пыткой.

– Да я и на земле перекантуюсь, Валь, – заверил он. – Август на дворе, трава сухая, небо звёздное. Мне после армии не привыкать.

– На сырой земле спать я тебе не позволю, – отрезал я. – Поехали искать хозтовары.

В белгородском магазине мне крупно повезло: без всякой очереди я приобрёл два шерстяных одеяла и кусок плотного брезента. Но главной удачей стала новенькая портативная пишущая машинка «Москва»,* которую продавщица только-только выставила на прилавок в отделе канцтоваров. Семьсот рублей – цена кусачая, почти месячная зарплата инженера, но меня это не смутило. Раньше я как-то позабыл об этой полезной вещи и не купил её в столице, хотя там мог бы и вовсе не найти. Вероятность повстречать дефицитную технику в каком-нибудь провинциальном сельпо порой выше, чем в больших городах. В придачу к машинке удалось раздобыть пачку бумаги, пару фиолетовых красящих лент и дефицитную копирку.

На рынке мы затарились продуктами, способными пережить жаркую погоду. Взяли хлеб, шмат сала, десяток пирожков с капустой и три десятка деревенских яиц.

Едва мы выехали за черту города, Иван принялся за яйца. Он слегка подсаливал каждое и тут же выпивал, уничтожив таким образом целый десяток. Деревенские продукты в это время были абсолютно натуральными, и о какой-нибудь инфекции друг даже не задумывался.

Харьков мы обошли по касательной. На меня невольно накатили воспоминания: сорок первый год, бомбёжки, такая же удушливая жара, пыль и терзающий душу страх. Сейчас город уже отстроили и очистили от завалов, но бередить старые раны мне не хотелось.

Когда солнце почти опустилось за горизонт, я свернул с трассы на едва приметную грунтовку, проехал метров сто и заглушил мотор. Место для ночлега оказалось идеальным. Мы развели небольшой костёр из сухого бурьяна и поужинали. Огонь, собственно, был не нужен – готовить мы ничего не собирались, но какое-то ощущение уюта он всё-таки создавал.

Иван обустроил своё спальное место у правого борта «Победы»: расстелил брезент, а сверху разложил новые шерстяные одеяла. Я же кое-как устроился в салоне. Ноги пришлось поджать, зато затёкшая спина наконец-то отдыхала на мягком диване.

Проснулся я среди ночи. Костёр давно прогорел, и вокруг стояла тишина. Но разбудило меня лёгкое, едва ощутимое покачивание кузова. Кто-то очень осторожно возился возле машины, и этот кто-то явно не был моим другом.

Впрочем, выскочить наружу я не успел – Иван среагировал быстрее. Он действовал по-медвежьи резко: вывалился со своего спального места и коршуном кинулся на нарушителя.

Из темноты донёсся испуганный, приглушённый вскрик, а затем – глухой удар и треск ломаемых придорожных кустов. Я выскочил из салона, сжимая в руке тяжёлый гаечный ключ, специально припасённый под сиденьем для подобных случаев. Лунного света вполне хватало, чтобы рассмотреть Ивана. Он крепко держал за шиворот незнакомого паренька, который испуганно вжимал голову в плечи.

– Дяденьки, не бейте! Я думал, тут шофёры государственные спят! Думал, канистра в багажнике лишняя есть! – запричетал ночной гость.

Судя по всему, парень промышлял банальным воровством горючего, надеясь, что с казённой машины пропажу никто не заметит. Сам по себе бензин в СССР стоил копейки. Другой вопрос, что на заправках за обычные рубли его не продавали, а отпускали строго по талонам. Купить их можно было только в городе – в отделениях Госторга или сберкассах. В деревнях легальных АЗС для частников не существовало в принципе. Да и личных автомобилей там почти ни у кого не водилось, зато у некоторых имелись мотоциклы. Скорее всего, для такой техники парень и искал топливо.

Иван сурово посмотрел на него сверху вниз, нахмурился и пробасил:

– Марш отсюда, пока я из тебя отбивную не сделал!

Парень рванул в сторону шоссе так, что только пятки сверкнули.

– Поспать нормально не дадут, – проворчал Медведь, снова укладываясь на своё место.

Остаток ночи прошёл спокойно, больше нас никто не побеспокоил.

Утром, перекусив тем, что «бог послал» – а послал он, к слову, не так уж и много, – мы двинулись дальше по донским степям. Дорога петляла, асфальт окончательно сменился накатанным сухим грейдером, и из-под колёс «Победы» клубами валила серая пыль.

Ближе к полудню мы проезжали небольшую казачью станицу. Прямо у дороги местные мужики торговали рыбой, и мимо такой роскоши Иван пройти просто не мог. Мы притормозили и знатно закупились: взяли огромного, жирного копчёного леща, связку вяленой тарани и здоровенного свежего сома, которого продавцы завернули нам в мокрую мешковину.

– Вот это я понимаю, заправка! – довольно потирал руки Медведь, укладывая добычу в багажник.

А вот про воду мы в тот момент как-то не подумали. У нас оставалась всего одна полная бутылка, и обоим казалось, что до Ростова этого вполне хватит.

Через пару часов пути впереди показалось нечто странное. Дорогу медленно пересекала длинная вереница повозок, запряжённых лошадьми. Настоящий классический цыганский табор!

Стоило нашей приметной «Победе» сбавить ход, как табор зашевелился. Несколько молодых цыганок с ходу бросились к машине, замахали руками, что-то крича и пытаясь заглянуть в открытые окна. Из глубины табора наперерез легковушке выскочила детвора.

– Валь, прибавь-ка, ну их от греха подальше, – напрягся Иван.

Двигатель «Победы» взревел, машина, взметая тучи пыли, обошла повозки по обочине и рванула вперёд. За спиной послышались крики и свист, но останавливаться мы не собирались. Так и ехал не останавливаясь до самых сумерек. Останавливаться на ночевку прямо на дороге я не хотел и внимательно оглядывал округу. Наконец удачно заметил ответвление и свернул. Куда оно вело не имел ни малейшего представления. Ни деревца, ни кустика вокруг – только выжженная солнцем трава до самого горизонта. Главное, что никого нет поблизости и ничевка будет спокойной.

– Приехали, давай ужинать, – сообщил я, глуша мотор.

Иван покрутил в руках пустой термос, потянулся к бутылке.

– Валь, у нас воды осталось мало, – сообщил он не самую приятную новость.

На ужин у нас были горы великолепной, жирной, солёной рыбы, от одного запаха которой слюнки текли. Медведь с тоской посмотрел на леща, потом на бутылку и констатировал:

– Если мы сейчас эту рыбу употребим, до утра от жажды с ума сойдём.

В результате мы съели по паре оставшихся сырых яиц – они хоть как-то смягчали сухость во рту – и поделили остатки воды поровну.

Ночевали в полной темноте. Иван расстелил свой брезент возле правого колеса «Победы». Я устроился в салоне, дверь закрывать не стал. Ночь была влажной и душной.

Спасение пришло откуда не ждали. Ближе к двум часам воздух резко посвежел, поднялся порывистый ветер, и по крыше «Победы» застучали первые капли дождя. Иван подхватился, собрал одеяла и поспешил в салон машины. Потом вдалеке загрохотало – началась гроза.

– Вода! Валь, вода льёт! – обрадовался Медведь и кинулся к багажнику, где у нас лежали тазы.

Больше всего я опасался, что молния долбанёт в кузов, но обошлось. Мы напились, залили воду в термос и бутылку. Раз уж всё равно не спим, а воды хватало, стали есть рыбу. Провонялись ею, потом отмывали руки с мылом, подставив их прямо под струи, стекавшие с крыши автомобиля. В целом ночь прошла весело.

Чернозёмную степную грунтовку, с которой я так опрометчиво съехал с трассы, развезло в жидкое месиво. Ожидаемо, утром сдвинуться с места я не смог. Конечно попытался. Задние колёса «Победы» крутились, выбрасывая фонтаны грязи и всё без толку.

Медведь, раздевшись до трусов, стал толкать автомобиль, рычал и тужился так, что на лбу вздулись вены, а машина только глубже зарывалась в кашу.

Солнце медленно поднималось над горизонтом, обещая жаркий день. В принципе, это месиво должно было само собой подсохнуть, но когда это случится? Оставалось только сидеть и ждать – вдруг мимо проедет какой-нибудь колхозный грузовик или трактор.

Насчёт трактора и другого транспорта я стал сомневаться уже через пару часов. Дорога эта, безусловно, куда-то вела. Но вокруг была степь, и тому же трактору здесь делать было нечего. Надо было мне всё же оставаться на трассе. Побоялся, вспоминая того парня, что пытался ночью бензин слить. Перестраховался. И теперь не знал, как выбираться из сложившейся ситуации. Я же ещё специально проехал по дороге, огибая холм, чтобы со стороны машину не было видно. Нас и не видно. По этой причине на помощь никто не придет.

Медведь предложил сходить куда-нибудь пешком, хотя куда именно – и сам толком не представлял. В принципе, если бы мы вернулись на основную дорогу, то возник бы шанс перехватить попутку. Правда, легковушки вряд ли смогли бы меня выдернуть, а рассчитывать на грузовик – та ещё лотерея: редкий водитель с путёвкой захочет отвлекаться от маршрута.

В общем, Иван уже решился идти на трассу, но опоздал. Из-за холма по дороге неторопливо выползал тот самый цыганский табор, от которого мы вчера так лихо удрали. Друг присвистнул, да и у меня не нашлось слов, чтобы оценить ситуацию. Хотя в чём-то я Медведю даже позавидовал. Он не был так избалован кинематографом, как я, и в его голове наверняка не возникало столько жутких сценариев.

Бежать было некуда – «Победа» прочно засела брюхом в жирном чернозёме. Иван на всякий случай потянулся к гаечному ключу. В том, что нас заметили, сомнений не было. Оставалось лишь надеяться, что не узнают.

Узнали.

Повозки остановились. Вперёд, лениво пощёлкивая кнутом, выдвинулся пожилой цыган. За его спиной тут же выросла толпа чумазых ребятишек и несколько крепких парней. Цыган окинул взглядом мою застрявшую «ласточку», сплюнул под ноги и ухмыльнулся:

– Что, соколы, вчера летели как птицы, а сегодня крылышки в нашей грязи увязли? Степь – она торопливых не любит.

– Помощь нужна, отец, – спокойно ответил я, выходя вперёд и незаметно придерживая Ивана за локоть, чтобы тот не натворил глупостей. – Лошадками дёрнуть бы. В долгу не останусь.

Цыган прищурился, оценивая нас.

– Лошадки у меня добрые, вытащат твою железную коробку. Да только грязь топтать – труд большой. Что дашь, начальник?

Рублей двести я бы ему отдал не задумываясь, но опасался демонстрировать, что у меня есть деньги. Поэтому открыл багажник и вытащил тяжёлую мокрую мешковину, в которой лежал свежий сом.

– Вот, отец, сом, только вчера из реки. На весь ваш табор знатный котёл ухи выйдет. Идёт?

Цыгану рыба понравилась.

– Хор-рош зверь, – уважительно заметил он, забирая сома и заглядывая в багажник. – И тазы хорошие. Нашим женщинам подойдут.

В результате сошлись на тазах и кастрюле, которые лежали на виду. Я втайне порадовался, что одеяла и брезент скрыли остальные покупки на заднем сиденье. Цыганский барон захотел ещё и канистры, но тут я упёрся намертво.

– Зачем вам они? – я никак не хотел отдавать дефицитную тару. – Они же все бензином воняют!

– Под керосин пойдут, для ламп, – заверил цыган.

– Не могу, – возразил я. – Нам ещё далеко ехать, а ну как заправки поблизости не окажется? В степи без горючего куковать?

Канистры я кое-как отстоял. Цыгане, недовольно ворча, всё же принялись за дело. Распрягли двух коней и потащили к «Победе». Один из парней уже заносил верёвку над бампером, но я вовремя перехватил его руку:

– Стой, оторвёшь! За балку моста вяжи, снизу!

Когда снасть была закреплена, Иван снова упёрся плечом в багажник, а я прыгнул за руль и включил первую передачу.

– Но-о, милые! – крикнул цыганский барон, с присвистом взмахнув кнутом.

Кони дружно налегли на постромки. «Победа» взревела мотором, колёса бешено крутанулись, и машина наконец вырвалась из капкана на сухую траву.

Едва «Победу» освободили, табор тут же взял нас в оборот. Цыганчата, воспользовавшись суматохой, мгновенно облепили машину, пытаясь просунуть носы в приоткрытые окна. Коней уже отвязали, и только тогда я полез доставать из багажника обещанный выкуп.

– А ну, пошли вон! Ноги поотрываю! – грозно басил Иван, отпихивая самых шустрых пацанов.

Я передал одному из мужчин тазы с кастрюлей и поспешил запереть багажник. В этот момент к нам буквально подплыли три колоритные цыганки, и самая старшая мёртвой хваткой вцепилась в мой рукав.

– Ай, красивый, давай погадаю! Всю правду скажу: что на сердце лежит, что в дороге ждёт! Ручку позолотишь – всю судьбу узнаешь! – запричитала она, настойчиво пытаясь поймать мою ладонь.

Ситуация складывалась неоднозначная. Послать гадалку нафиг, в принципе, можно, но пока мы оставались в окружении табора, делать этого точно не стоило. Я мягко, но уверенно освободил руку и сделал шаг к машине.

– Постой, – улыбнулся я. – Гадать мне не надо, я и сам всё знаю. У меня по бабушкиной линии такие провидцы в роду были – тебе и не снилось. Хочешь, я твоему барону всю правду про будущее скажу? Причём бесплатно.

Цыганки притихли и удивлённо переглянулись. Барон, куривший трубку у телеги, тоже заинтересовался и подошёл ближе.

– Ну, говори, начальник, – усмехнулся он.

– Слушай меня, отец, и сыновьям накажи запомнить. Сейчас вы вольно по степи колесите, сытно живёте, бумажные рубли в кубышки складываете. Так вот, скоро запретят вам кочевать.** Совсем запретят. Паспорта раздадут, к месту привяжут и в колхозы загонят.

В глазах барона промелькнула злость, но он быстро вернул себе снисходительную усмешку. На самом деле, когда именно это случится, я и сам толком не знал. Не помнил, при Сталине или уже при Хрущёве крепко взялись за цыган, но рассудил логически: раз эти до сих пор ездят табором, значит, указа ещё не было.

– Пугаешь, начальник? – покачал головой барон. – Сто лет нас привязать пытаются. Цыган – он как ветер в степи, его в колхозный сарай не запереть. Да и золото у нас водится, откупимся, если надо.

– Откупиться не получится, – перебил я и, понизив голос, добавил: – Слушай дальше. Ровно через четыре года, в самый первый день шестьдесят первого, Хрущёв устроит большую денежную реформу. Старые рубли поменяют на новые – десять к одному. Принесёшь ты свои мешки банкнот в кассу, а тебя там уже будет ждать ОБХСС. Спросят: откуда у цыгана такие тысячи? И отберут всё до копейки. Сгорят ваши кубышки, отец. Превратятся в простую резаную бумагу.

Усмешка окончательно сползла с лица барона.

– Складно звонишь, – хмуро процедил он, пристально вглядываясь в мои глаза. – А спасение-то от твоей реформы есть? Или твои провидцы только беду накликать умеют?

– Спасение есть, – улыбнулся я, открывая дверцу «Победы». – Бумажкам не верь. Переводи всё в золото, а если золота не хватит – скупайте обычную медную мелочь. Копейки, двушки и трёшки. Их при обмене изымать не станут, а в шестьдесят первом они разом в десять раз подорожают. Прощай, отец. И помни мой совет.

– Врёшь, начальник… – пробормотал барон, но как-то неуверенно. Хоть он и был цыганом, но жил в СССР, где к любым слухам о денежных реформах всегда относились с доверием.

– Моё дело – предупредить, – как можно беспечнее пожал я плечами.

– Прощай, учёный человек, – всё же ответил барон, наблюдая за тем, как я завожу мотор. – Время покажет, какой ты пророк.

«Победа» наконец рванула вперёд, оставляя цыганский табор позади.

–

*Слухи о том, что «все машинки стояли на учёте», появились в 1960–70-е годы с расцветом Самиздата – когда диссиденты начали массово копировать запрещенную литературу (например, «Архипелаг ГУЛАГ»). КГБ действительно пытался отслеживать подпольные машинописные бюро, но даже на пике Самиздата в 1970-х годах закона, обязывающего каждого покупателя «Москвы» или «Эрики» идти в милицию и сдавать образец шрифта, не существовало.

** Указ Президиума Верховного Совета СССР «О приобщении к труду цыган, занимающихся бродяжничеством» выйдет 5 октября 1956 года.