Текст книги "Наследник 5 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Шимохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 12

Кабинет встретил собравшихся прохладой. За тяжелым дубовым столом уже были расставлены кубки с квасом. Первыми порог переступили соль земли русской, моя опора: Воротынский, Волынский, Одоевский и Хованский. Следом неслышной тенью скользнул дьяк Афанасий Власьев. Замыкали шествие Кузьма Минин и Савка Кожица, державшиеся чуть поодаль, но с явным достоинством. Василий зашел последним.

Стоило посадским приблизиться к столу, как Иван Андреевич Хованский скривился и отдернул полу богатого охабня. Воротынский же и вовсе набычился у дубовой скамьи, скрестив руки на груди – садиться рядом с безродными претило. Воздух затрещал от невысказанных упреков: кто кого родовитее и кто по праву должен сидеть ближе ко мне. Вот только на пиру в Нижнем сидел Воротынский спокойно и не кривился…

Опершись костяшками пальцев о столешницу, я пресек этот спектакль на корню.

– Садитесь, где есть свободные места. – Голос прозвучал ровно, но тоном, не терпящим возражений. – Мы не на пиру и не в думе, чтобы местами меряться. На этом совете каждый сидит там, где от него государству пользы больше. Кому тесно – дверь открыта.

Воротынский удивленно дернул густой бровью, однако благоразумно промолчал и грузно опустился на край скамьи. Остальные последовали его примеру, растерянно переглядываясь.

– Земский собор на носу. В столицу стягиваются тысячи людей. Москва после свадьбы Дмитрия и того, что было после, еще в себя не пришла. Иван Михайлович, Матвей Григорьевич, слушайте мой приказ.

Волынский подобрался, превратившись во внимание.

– Первое. На время Собора запрещаю всем боярам въезжать в Кремль с большой вооруженной свитой. Два–три человека не более. Кто начнет спорить и саблей бряцать – разворачивать от ворот без жалости.

– Исполним, Андрей Владимирович, – отчеканил Матвей Григорьевич.

– Усилить дозоры на торгах и в кабаках. Любые пьяные вопли, любые призывы бить ляхов или изменников пресекать мгновенно. Крикунов бросать в холодную. Москве нужен покой.

Дождавшись согласных кивков, выложил листы.

– Вот чего Федор Мстиславский наговорил, – произнес негромко, наблюдая за реакцией.

В кабинете повисла звенящая тишина. Все прекрасно понимали, что бывший глава Думы, сидя в подвалах, мог наговорить много интересного. Имена тех, кто брал польское серебро, кто шушукался с Шуйскими, кто тайно поддерживал мятеж.

Неспешно разделил стопку на несколько частей. Две из них придвинул Одоевскому и Хованскому.

– Здесь списки ваших непутевых родичей, – пояснил, глядя прямо в глаза князьям. – Тех, кто оказался слишком жаден или глуп.

Одоевский пробежался взглядом по верхнему листу, и его челюсти упрямо сжались.

Выдержав паузу, наклонился вперед, опираясь локтями о стол.

– Вы моя опора. Поэтому мы решим это иначе. Вы пойдете к ним сами. Тихо. По-родственному. И объясните каждому: если на Земском соборе хоть кто-то из них посмеет открыть рот поперек нашего дела – пожалеет. Все припомню, они не вы! Поняли?

На лицах князей появилось мрачное осознание того, что не все их родичи поддерживают меня, кто-то и на Шуйских поставил. Они оценили жест.

– Благодарствуй, княже, что сор из избы не вынес, – хрипло, но твердо выдавил Хованский, бережно пряча листы за пазуху. – Сделаем. Ни один не пискнет, головой ручаюсь.

– Остальных под негласный надзор, трогать их пока не будем, – глянул я на Волынского. А там решим, что с ним делать. В Сибири, говорят, людишек не хватает.

Волынский молча кивнул, также пряча листы.

– Теперь о заморской торговле. – Голос прозвучал подчеркнуто буднично. – Вероятно, наши купцы смогут войти в голландскую компанию и иметь долю, а мы тем самым немцам откроем Волжский путь.

Перевел взгляд на главу Посольского приказа.

– Афанасий Иванович. Надо послать толковых людей за море, чтобы смогли оценить все там. Переговорить. Опять же, отроков послать, пущай посмотрят, как там живется. Может, чего углядят.

Дьяк пожевал губами, приготовившись слушать дальше.

– Приставь к ним толмачей и самых въедливых подьячих, – продолжил чеканить задачи. – И наказывай строго: пусть пишут подробные сказки о том, что видели, что слышали и вообще, как там живется. Каждую басурманскую хитрость тащить на бумагу.

Повернувшись к посадским, скромно сидевшим на самом краю длинного стола, указал на земского старосту.

– Кузьма Сухорук.

Сухорук поднялся, расправив широкие плечи. Бояре немедленно напряглись.

– Дозволяю создать особую купеческую гильдию, – объявил на весь кабинет, глядя прямо в ярко-зеленые глаза нижегородца. – Она возьмет на себя Волжский путь и торг с Ост-Индской компанией. Так сказать, нашими руками и глазами при ней. Главой гильдии будешь ты, Кузьма. Савка Кожица станет твоей правой рукой. Завтра же отправитесь к Питерсону и переговорите о сем, сами также поедете за море и все посмотрите, дабы знать и понимать.

Хотелось отплатить Сухоруку. Вознести его имя так, чтобы оно гремело в веках, раз уж он не сможет стать спасителем отечества.

– Княже! – не выдержал Одоевский. Дубовая скамья под ним натужно скрипнула. Красные пятна пошли по лицу. – Не по нраву это многим придется! Завоют родовитые, что ты смерда да говядаря поставил!

– Не по нраву? – Он был прав, но и рисковать тем, что все дело запорют, я не мог. – А пусть сами попытаются. Пусть придут ко мне, испросят разрешения, договорятся с амстердамскими купцами на их языке и организуют охрану караванов до самой Астрахани. Смогут?

Князь поперхнулся воздухом, судорожно сглотнув.

– Нет, – припечатал жестко. – Вотчины делить да в местничестве считаться могут. А как чего толковое сделать… Так не по старине. Сухорук хваткий и нам помог. Город поднял на защиту.

Одоевский отвел глаза. Минин же посмотрел с благодарностью. Торговые шестеренки закрутились. Оставалось позаботиться о том, чтобы дожить до плодов этих трудов. Впереди Земский собор, врагов вокруг – легион, а яд в кубке всегда был излюбленным оружием.

– Василий! – позвал негромко.

Бутурлин, недвижимо стоявший у дверей все это время, шагнул вперед, вытянувшись в струну.

– При всем совете жалую тебе чин кравчего. Отныне отвечаешь за каждую каплю вина и крошку хлеба на моем столе. В помощники бери Илью. Он свою былую вину кровью искупит. Землю носом рыть будет. Пусть всю кухонную челядь перетрясет в кремле. Отведчиков поставит из надежных людей. И чтоб на кормовые дворы даже мышь без вашего ведома не прошмыгнула. Справишься?

– Ни одна капля мимо нас не прольется, княже, – отчеканил Бутурлин, почтительно склонив голову. – Наведу новые порядки.

Тут Афанасий тяжело вздохнул. Опустив взгляд на исписанные листы, он принялся нервно теребить край кафтана.

– Андрей Володимирович, я тут поговорил да кое-что вспомнил… Борис Федорович Годунов в лето семь тысяч сто десятое тоже удумал науку заморскую перенимать. Отправил восемнадцать недорослей за море. Во Францию, в Любек, а четверых – в Аглицкую землю. Казны на них извели немеряно!

Подавшись вперед, оперся подбородком о сплетенные пальцы. Готовые специалисты с европейским образованием представляли собой ресурс поистине бесценный.

– И где сейчас эти грамотеи?

Власьев обреченно развел сухими руками.

– Как деньги из приказов слать перестали, они там и осели. Аглицкий посланник еще похвалялся давеча. Дескать, наши-то Никифорка Олферьев да Софон Кожухов в ихнем… Кембридже выучились. Теперь аглицкой короне да Ост-Индской компании верой и правдой служат. Обросли жирком, веру отцовскую, поди, сменили. Не вернутся они, Андрей Владимирович.

Губы сами растянулись в расчетливой усмешке. Прекрасный повод для политического торга сам плыл в руки.

– Немедленно составляй грамоту аглицкому двору, Афанасий. Пиши жестко, без привычного словоблудия.

Выдержав паузу, впечатал каждое слово в тишину кабинета:

– Либо они в кратчайшие сроки возвращают православных учеников, отправленных за казенный счет, либо возмещают государевой казне все расходы на их проживание и обучение. В трехкратном размере.

Власьев уставился на меня, округлив глаза. Пальцы опытного дипломата дрогнули, едва не выронив походную чернильницу.

– Княже, помилуй! Да они эту грамоту на смех поднимут! Где мы, а где они? Не отдадут они ни людей полезных, ни тем паче серебра. Скажут – отроки сами у нас остались, своей волей.

Поднявшись с кресла, я неспешно обошел стол и остановился вплотную к оторопевшему главе приказа.

– Англичане не засмеются. Знаешь почему? – Похлопав Власьева по плечу, заглянул в его расширенные зрачки. – Потому что видят, что я общаюсь с голландцем, что он ходит сюда, что к нему зачастят люди мои. Думаешь, у них глаз нет? Аглицкая торговая компания мигом сообразит, что теряет здесь монополии.

Отойдя к окну, посмотрел на суетящийся во дворе народ.

– И у них есть твоя бумага, наши требования. Чтобы доказать свою полезность, они этих выучившихся сами в бочки закатают! Сверху серебром присыплют и первым же кораблем к нам приволокут. Еще и кланяться в ноги станут, умоляя оставить им монополию и погнать голландцев. Уловил мысль?

Побледнев, Власьев судорожно сглотнул и мелко перекрестился. Внешняя политика Руси на его глазах только что перешла на совершенно иной уровень.

Наконец, к вечеру все острые вопросы были решены, и я остался один.

Открытые окна пропускали в покои густой летний воздух, напоенный далеким гулом засыпающей столицы и мерным бряцанием оружия стражи. Навалившаяся усталость давила свинцом. Сейчас хотелось лишь одного – стянуть тесные сапоги, опрокинуть кубок ледяного кваса и впиться зубами в кусок жареного мяса.

Толкнув резную дверь, переступил порог трапезной. Привычный гомон челяди, звон посуды и суета поварят отсутствовали напрочь. Помещение встретило звенящей тишиной и наглухо закрытыми внутренними ставнями. У накрытого стола, вытянувшись в струну, замерли двое: новоиспеченный кравчий Василий Бутурлин и Илья.

Василий выглядел непривычно бледным. Осознание полученной власти и лежащей на плечах ответственности явно лишило покоя.

– Слуг сослали обратно на кормовой двор, княже, – глухо доложил Бутурлин, едва створка за моей спиной захлопнулась. – Пока надежных людей, чашников да отведчиков не отберем – сами станем прислуживать. Илья вон уже с каждого повара клятву на кресте взял. До смерти стряпух запугал.

Я опустился в кресло во главе стола. Вытянул гудящие ноги.

Илья шагнул вперед. На лице бывшего старицкого дворецкого читалось фанатичное желание искупить вину любой ценой. Выхватив из-за пояса узкий нож, он приблизился к блюду с жареным поросенком. Взгляд Ильи сделался таким цепким и подозрительным, словно запеченная тушка могла вскочить и броситься на него с кинжалом.

Отрезав ломоть мяса, дворецкий отправил его в рот. Тщательно, с закрытыми глазами прожевал. Проглотил. Следом проделал тот же ритуал с куском каравая и ложкой каши. Замер, прислушиваясь к собственному нутру. Десяток ударов сердца в трапезной царило абсолютное молчание.

– Жив, кормилец, – наконец выдохнул Илья, утирая лоб рукавом. – Кушай на здоровье.

Тут же в дело вступил кравчий. Подхватив со стола серебряный кувшин с медовухой, Василий плеснул немного темного напитка в специальный ковшик-отведку. Выпил в один глоток. Смахнул капли с усов тыльной стороны ладони, выждал положенное время. Только после этого напиток полился в мой личный кубок. Бутурлин подал его с низким поклоном, удерживая ножку особым хватом – так, чтобы пальцы даже случайно не коснулись края чаши.

Сделав долгий, жадный глоток, принялся за еду. Илья, переминаясь с ноги на ногу, не выдержал. Накопившееся за вечер напряжение требовало выхода.

– Двоих взашей выгнал, Андрей Владимирович, – заворчал он, поправляя рубаху. – Глазенки бегают, руки трясутся. Нечего таким у котлов делать. На погребах велел все замки сбить да новые навесить, ключи только у меня на поясе звенят. А воду для варева теперь берем исключительно из малого колодца. Упросил Олега своих поставить. Теперь стерегут. У тех не забалуешь, муха без грамоты не пролетит!

Слушая это ворчание, невольно улыбнулся.

– Хвалю за усердие, – кивнул обоим, отодвигая опустевшее блюдо. – Я могу спать спокойно. Службу знаете твердо.

Утолив голод, взмахом руки отпустил верных стражей. Двери бесшумно закрылись, отсекая трапезную от остального дворца.

Оставшись в одиночестве, долго смотрел на подрагивающий язычок свечи. Полумрак сгущался по углам палаты. Физическая сытость не принесла ожидаемого покоя. Внутри холодком сворачивалась тревога. Дед Прохор со своими рубаками так и не вернулся с перехвата. Где они? Упустили гонцов? Напоролись на засаду?

Завтрашний день обещал стать еще тяжелее прошедшего. Земский собор надвигался неумолимо. Затушив свечу, поднялся из-за стола. Нужно было поспать.

Уснуть толком так и не вышло. Ворочаясь на постели, то и дело прислушивался к мерным шагам стражи за дверью. Рассвет раскрасил слюдяные оконца серым, выстудив спальню до легкой дрожи.

Откинув медвежью полость, я спустил босые ноги на холодные половицы. Ополоснул лицо ледяной водой из медного таза, прогоняя остатки рваного забытья.

В дубовую створку негромко, но настойчиво поскреблись. Сторож Игнат шагнул через порог, коротко поклонившись.

– Княже, гонец от родича твоего, Поздея. Загнал коня, сам едва на ногах держится.

– Давай его сюда! – приказал, накидывая на плечи домашний кафтан.

В покои ввалился запыленный ратник. Грязь на его сапогах успела взяться твердой коркой, грудь тяжело вздымалась. Рухнув на одно колено, он хрипло выдохнул:

– Дозволь слово молвить, Андрей Владимирович.

– Говори.

– Идут! Поздей с князем Скопиным-Шуйским к Москве подступают. Обоз велик, телеги груженые еле катятся. Казну Шуйских везут, почитай, выгребли все до самого донышка! К вечеру, али завтра поутру у застав будут.

– Добрые вести, – кивнул гонцу, бросив ему мелкую монету. – Ступай на кормовой двор, пусть тебя накормят от пуза и вина нальют. Заслужил.

В коридоре вновь послышались торопливые шаги. На этот раз Игнат пропустил вперед Елисея. Он выглядел непривычно собранным и хмурым.

– Андрей Владимирович. От патриарха люди пожаловали.

Брови сами поползли вверх.

– Святейший Иов зовет к себе, – добавил Елисей, понизив голос. – Срочно.

Вот и началось.

Одевшись и затянув пояс потуже, проверил, легко ли выходит кинжал из ножен. Времени на пустые тревоги не осталось.

– Вели седлать Черныша, – бросил на ходу, направляясь к выходу. – Едем к патриарху.

Покои святейшего в Чудовом монастыре встретили спасительным полумраком. Отгородившись толстыми стенами от мирской суеты, келья дышала покоем. Под сводчатым потолком витал легкий сизый дымок от кадила, успокаивая расшатанные бессонницей нервы. Контраст с гудящим, словно растревоженный улей, кремлем оказался разительным.

Старец Иов сидел в глубоком кресле. Услышав шаги, патриарх медленно повернул седую голову на звук.

– Проходи, княже. – Голос старика шелестел сухим листом, но каждое слово падало весомо. Опустившись на резную скамью напротив, склонил голову, принимая благодарность.

– Земной венец ты себе почти сковал, – продолжил Иов, опираясь сухими ладонями на подлокотники. – Но без духовного благословения он лишь кусок золота, пустышка. Собор тебя выберет, не сомневайся. Да только кто наденет на тебя шапку Мономаха? Я стар. Глаза застлала тьма, а дни сочтены. Церкви нужен новый пастырь. А тебе, будущий государь – крепкая опора на патриаршем престоле. Подобрал я приемников, как и говаривали.

Сцепив пальцы в замок, приготовился слушать.

– И кого посоветуешь, владыка?

– Исидор Новгородский, – не раздумывая произнес Иов. – Муж книжный, осторожный. Бурю чует за версту и умеет гнуться, аки ива на ветру.

Такой никогда не пойдет на открытый конфликт с троном. Понадобится пустить голландцев-протестантов торговать на Волгу или не ровен час взять в жены иноземку – новгородский митрополит найдет нужные строки в Писании, сгладит углы, успокоит паству. Идеальный, удобный пастырь.

Словно прочитав мои мысли, старец предостерегающе поднял костлявый палец:

– Но помни, Андрей Владимирович. Кто легко гнется перед тобой, так же легко согнется и перед твоим врагом. Случись завтра новая беда под Москвой, приди очередной самозванец – Исидор народ на стены не поднимет. Его слово – что пух на ветру.

Иов замолчал, давая время обдумать сказанное.

– А есть другой. – Голос патриарха зазвучал тверже, наливаясь скрытой силой. – Гермоген Казанский. Этот – что дуб тысячелетний. Он и Годунову перечил, и Дмитрию в глаза плевал, за что в опалу угодил.

Услышав это имя, я невольно подался вперед. Гермоген. Выйди такой человек на Лобное место, подними крест и скажи: «Андрей Старицкий – истинный царь от Бога», – и ни один самый родовитый боярин не посмеет пискнуть. Любой бунт захлебнется, не начавшись.

– Страшный человек, – пронзительно добавил Иов, всматриваясь в мое лицо. Старец откровенно тестировал, проверяя на прочность. – Возьмешь его – получишь щит непробиваемый. Но если сам оступишься… Если Русь святую под иноземцев положишь или от веры на волос отступишь – он первый тебя анафеме предаст. С ним, княже, не договоришься.

Келья погрузилась в тишину. Дилемма вырисовывалась предельно четкая. Удобная марионетка или могучий союзник, способный в любой миг превратиться в беспощадного судью? Покладистость Исидора прельщала. С ним можно смело перенимать европейский опыт, строить мануфактуры, не оглядываясь на догмы. С другой стороны фанатик, с которым трудно будет договориться.

Не успел я открыть рот, как Иов качнул седой головой.

– Но есть и третья сила, князь. Те, чье слово на Соборе весит не меньше моего. Зови давай, – повысил голос Иов. За дверью тут же послышались шаги, и через три минут дверь покоев отворилась.

На пороге возникла высокая, статная фигура в черном одеянии. Игумен Троице-Сергиевой Лавры. Настоятель богатейшего монастыря Руси он не претендовал на патриарший куколь, но именно он держал в руках ключи к голосам многих.

Шагнув внутрь, игумен степенно поклонился сначала патриарху, затем мне. В его цепком взгляде не было смирения – лишь холодный расчет политика, пришедшего выбивать свой интерес.

– Мир тебе, князь Старицкий, – произнес гость. Тон его не предвещал ничего хорошего. – Земский собор близок, и святые отцы видят в тебе защитника веры. Однако дабы голоса наши прозвучали в едином порыве, предстоит решить судьбу монастырских земель, кои царем Дмитрием отняты были… и обсудить участь инокини Ольги, в миру известной как Ксения Годунова.

Глава 13

Полумрак кельи давил на плечи. Тишина повисла тяжелая, томительная.

Игумен Троице-Сергиевой Лавры всем своим видом пытался подавить, вжать в резную скамью непререкаемым авторитетом. Старец Иов тем временем сидел в своем глубоком кресле совершенно неподвижно. Выцветшие глаза патриарха были полуприкрыты – он превратился в безмолвного, но предельно внимательного зрителя.

От такой неприкрытой наглости я на миг опешил. Забота о девичьей душе? Как же. Знаменитый настоятель богатейшего монастыря вдруг воспылал пастырской любовью к дочери Бориса Годунова.

Мой взгляд невольно скользнул по фигуре Иова. Пазл в голове щелкнул, складываясь в четкую картину. Без негласного одобрения, или хотя бы молчаливого попустительства старого патриарха этот в жизни бы не посмел открыть рот с подобными требованиями. Значит, это проверка. Решили прощупать на прочность. Посмотреть, можно ли вить веревки и диктовать свои условия, да и момент подобрали удачный, накануне Земского собора. Политика чистой воды.

Сценарий нужно было ломать немедленно. Иначе сожрут.

Сбросив маску почтительного юноши, я резко подался вперед. Спина выпрямилась, пальцы мертвой хваткой впились в деревянные подлокотники скамьи.

– Спасения души, говоришь? – глянул я на игумена.

Поднявшись, я поравнялся с высокой фигурой в рясе и пронзил его ледяным взглядом.

– А где же вы были, святые отцы, со своим милосердием? – процедил я, чеканя каждое слово. Звенящая ярость поднималась изнутри, обжигая горло. – Где была ваша забота о душах, когда мою родную тетку, Марию Старицкую, силой в монастырь бросили? Почему вы по своим кельям прятались да помалкивали, когда там же убивали ее дочь и мою племянницу?

Игумен побледнел. Губы дрогнули, он открыл было рот для ответа, но я не дал ему шанса вставить хоть звук.

– Что-то не припомню я ваших грозных речей в защиту невинной крови! – шагнув вплотную к нему, бросил я прямо в бородатое лицо. – Вы за убийцу молились! Вы ему долгих лет и здравия просили, покуда род Старицких под корень изводили! А теперь смеете просить у меня милости для его отродья?

Даже бесстрастное лицо Иова дрогнуло – старец явно не ожидал столь сокрушительного контрудара и прямого обвинения в пособничестве. Настоятель Лавры попятился, тяжело сглотнув.

– Слушай мое слово, – жестко припечатал я, ставя окончательную точку. – Ксению вы не получите. Она останется в Подсосенском монастыре, там, где сейчас и находится.

Тишина, наступившая после моей отповеди, казалось, звенела в ушах. Игумен стоял, хватая ртом воздух, словно выброшенная на лед рыбина. Его лицо пошло неровными красными пятнами.

Гнев схлынул так же стремительно, как и накатил. Эмоции – непозволительная роскошь, когда на кону стоит государство.

Краем глаза я уловил движение: старец Иов, до того сидевший неподвижной статуей, чуть подался вперед. Выцветшие глаза патриарха приоткрылись шире. Он почуял перемену в моем настрое и теперь жадно впитывал каждое слово, оценивая истинный масштаб личности вероятного государя.

– А что до земель, отнятых у святой обители… – Настоятель Лавры попытался спасти остатки достоинства. Голос его, правда, уже лишился прежнего громового звона.

Опустившись обратно на резную скамью, я вальяжно оперся локтем о подлокотник, всем видом демонстрируя готовность к конструктивному диалогу.

– Возврат монастырских вотчин – дело богоугодное, – миролюбиво согласился я, наблюдая, как в глазах игумена мелькнула надежда. – Но спешки не терпит.

Игумен нахмурился, сразу почуяв подвох.

– Предстоит поднять писцовые книги, владыка, – принялся я методично загибать пальцы, выстраивая перед ним стену. – Сверить каждую десятину. Одно дело, если пашни просто в казну отписали и они государевыми числятся. А коли покойный государь Дмитрий Иоаннович успел их ратным людям в поместья раздать? За кровь, пролитую на службе?

Выдержав небольшую паузу, позволил собеседнику осознать глубину проблемы.

– Мне прямо перед Земским собором у войска кусок хлеба изо рта вырвать? Чтобы дети боярские монастырских служек на вилы подняли? Нам бунт нынче ни к чему.

Священник недовольно зажевал губу. Возразить на железобетонную логику церковными догматами не выходило.

– И раз уж мы затеем столь масштабную проверку, – тон мой сделался обманчиво ласковым, – надобно все по закону и по совести устроить. Заодно и глянем по тем же писцовым книгам, как Троице-Сергиева Лавра, да и прочие обители свои угодья за последние годы прирастили.

Игумен заметно вздрогнул. Уверенность окончательно покинула его массивную фигуру.

– Проверим досконально, кто из бояр землицу добровольно на помин души отписывал, а у кого из вдов да сирот голодающих наделы за долги отбирали, – с вежливой, почти участливой улыбкой добил я настоятеля. – Посмотрим да посчитаем, святой отец. Согласны?

Взгляд игумена потускнел. Вместо легкой добычи он только что получил дамоклов меч полномасштабного аудита, нависший над монастырской казной.

– Оставим мирское до лучших времен, – сухо вмешался Иов. Глухой стук посоха о половицы разорвал тягостную паузу. Патриарх благоразумно решил спасти своего подопечного от окончательного разгрома. – Духовные нужды не терпят отлагательств. Церкви нужен новый пастырь, князь. Мы толковали о преемнике. Гермоген Казанский или Исидор Новгородский. Кого изберем?

Старец попытался вернуть контроль над партией, сузив мой выбор до двух заранее заготовленных фигур. Навязать свою игру.

– Дело великое, святейший, – покачав головой, я поднялся со скамьи. – Пастыря всея Руси вслепую не назначают.

Иов нахмурил кустистые седые брови.

– Приглашай их обоих в Москву, владыка. Да еще парочку толковых, уважаемых народом архиереев добавь, – распорядился я будничным тоном, ломая выстроенный кастинг. – Посмотрим на них в деле. Послушаем, какие речи они пастве на площадях говорить станут, как умы буйные успокаивать умеют. Устроим, так сказать, соборные смотрины.

Оправив полы кафтана, коротко, без лишнего подобострастия поклонился духовенству.

– Мир вам, святые отцы. Дела государственные ждут.

Шагнув за порог тяжелой дубовой двери, я оставил позади двух ошеломленных иерархов. Игумен не добился ровным счетом ничего, нажив лишь головную боль и страх. А мудрый старец Иов, полагаю, прямо сейчас осознавал одну простую истину: где на меня сядешь там и слезешь, и лучше договариваться полюбовно.

И подобного шантажа я не забуду, устрою приказ счетных дел и налоговую полицию в одном флаконе. Быстро забегают…

Драгоценное время до Земского собора было выиграно. Оставалось лишь правильно им распорядиться.

Оказавшись в своем кремлевском кабинете, я с наслаждением опустился в кресло. Дверь закрылась, отсекая дворцовую суету, и напряжение, принесенное из патриаршей кельи, начало отпускать. Здесь находилась его территория.

Афанасий Власьев возник на пороге почти мгновенно, в руках были грамоты. Сложив руки на животе, глава Посольского склонил голову и уже хотел начать что-то говорить, но я перебил.

– Афанасий Иванович, – обратился я, опираясь подбородком о сплетенные пальцы. – Отыщи-ка мне подьячего. Только не из твоих молчунов. Нужен самый бестолковый писарь во всем Кремле. Пьющий, болтливый, у которого язык за зубами не держится. Такой, что за лишнюю чарку готов чужую тайну на всю площадь выболтать.

Опытный царедворец лишь удивленно приподнял бровь, но уточнять ничего не стал.

Через четверть часа в кабинет втолкнули тщедушного, помятого мужичка с бегающими глазами. Митька-Свистун, как негромко отрекомендовал его дьяк, мелко трясся, комкая в руках засаленную шапку. Подьячий явно мысленно прощался с жизнью, гадая, за какие прегрешения его приволокли пред светлые очи Старицкого.

– Садись, Митрий. – Я радушно указал на лавку возле маленького стола. – Бери бумагу. Перо. Будешь писать государево дело великой важности.

Свистун судорожно сглотнул. Неуклюже взгромоздившись на край лавки, он дрожащими пальцами обмакнул гусиное перо в чернильницу. Я поднялся с кресла и заложил руки за спину, начиная размеренно вышагивать по кабинету.

– Пиши. «Мы, Великий князь Андрей Владимирович Старицкий… – диктовал я ровным, глубоким голосом, внимательно наблюдая за скрипящим пером, – указуем готовиться к Великим смотринам. Дабы выбрать достойнейшую из достойных, повелеваем созвать в столицу девиц из самых знатных родов…»

Перо замерло. Митька робко поднял глаза, не веря своим ушам.

– Чего встал? Пиши имена, – приказал я, чеканя каждое слово. – Перво-наперво пиши Рюриковичей корень:, Барятинские, Ляпуновы, Татищевых да Ржевских

На лбу писаря выступила испарина. Он, как человек приказной, прекрасно знал местнические расклады. Эти фамилии – высшая аристократия, богатейшие. Вписать их первыми значило признать их скрытые претензии на власть.

– Далее пиши Гедеминовичей, – продолжал вышагивать я, бросая короткие взгляды на потеющего Митьку. – Барятинских, Ухтомских.

С каждым новым именем пальцы подьячего дрожали все сильнее. Капли пота катились по его вискам. Он записывал названия родов, обладающих колоссальным влиянием. Выбор невесты из дома Барятинских обеспечил бы поддержку Юга, а союз с Ляпуновыми дал бы преданность рязанских сабель.

– Ну и старые московские роды добавляй, – присовокупил я, наслаждаясь производимым эффектом. – Тех, кто издревле государству служил. Шереметевых, Морозовых, Шеиных… и остальных по этому списку.

Я внутренне усмехнулся. На Земском соборе они костьми лягут за того, кто пообещал им такой шанс.

Убедившись, что грамота почти закончена, а Митька дошел до нужной кондиции – дышит тяжело, глаза безумные.

Я выдержал театральную паузу и с размаху ударил ладонью по столешнице.

Бах!

Пламя свечи испуганно метнулось в сторону. Свистун подпрыгнул, выронив перо и ляпнул жирную кляксу на пергамент.

– Нет! Повременим! – рявкнул, резко выхватывая исписанный лист из-под носа опешившего писаря. – Негоже мне нынче смотрины устраивать, народ баламутить перед Земским собором. Вот как пройдет Собор – тогда и разошлем!

Скомкав черновик, грамоту бросил на стол.

– Пшел вон! – рыкнул я на Митьку. – И чтоб язык за зубами держал!

Подьячего сдуло из кабинета быстрее урагана. Дверь захлопнулась.

Власьев, все это время безмолвной тенью стоявший у стены, озадаченно пожевал губами. Сперва на его лице читалось искреннее непонимание. Но шестеренки в голове закрутились быстро. Взгляд дьяка внезапно прояснился.

– Да он… – восхищенно выдохнул Афанасий Иванович. – Он же… К вечеру уже во всех кружалах Китай-города шептать будет, кому грамоты о смотринах писаны!

– Именно, Афанасий. – Я опустился обратно в кресло, чувствуя приятную усталость от блестяще разыгранной партии. – Слух пойдет по Москве, как лесной пожар. А там и до нужных теремов доберется.

Власьев тихо рассмеялся, качая головой.

– Изящно, княже. Ох и изящно. Забегают, засуетятся…

– Так грамот не было. Я им ничем не обязан, – улыбнулся я, глядя на смятый комок пергамента. – Но услышав, сами меня кликать будут.

Улыбка Афанасия Власьева еще не сошла с губ, когда тишину кремлевского кабинета разорвал надсадный, тягучий скрип несмазанных осей. Тяжелый гул прокатился по брусчатке внутреннего двора, заставив слюдяные оконца мелко задребезжать в переплетах.

Оставив дьяка переваривать запущенную интригу со смотринами, я распахнул створку окна.

Внизу были распахнуты Спасские ворота, пропуская длинную вереницу подвод, укрытых грубой рогожей. Лошади хрипели, мотая мордами и роняя клочья пены на камни. Стража суетливо оттесняла зевак. Воздух наполнился гомоном десятков голосов, руганью возниц и лязгом оружия.

Обоз прибыл. Тот самый, за которым я посылал дядьку Поздея и Скопина.

Накинув на плечи легкий опашень, быстро миновал переходы дворца и спустился на Красное крыльцо. Навстречу по каменным ступеням уже поднимались двое.

Дядя Поздей выглядел так, словно его протащили волоком на аркане от самой Шуи. Лицо осунулось, приобретя землисто-серый оттенок дорожной пыли, глаза глубоко запали. Он ступал тяжело, волоча ноги и опираясь ладонью на ножны сабли, словно на клюку.

Следом, чеканя шаг, поднимался Михаил Скопин-Шуйский. На скуле молодого воеводы запеклась темная корка ссадины, богатый кафтан оказался безжалостно распорот на левом плече, обнажая звенья кольчуги. Но осанка оставалась безупречной.