Текст книги "Наследник 5 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Шимохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Мы двинулись дальше. Народ расступался, кланялся, шептался вслед. Я смотрел на их суровые, измученные, но серьезные лица.

До самого вечера мы кружили по Китай-городу. Я разговаривал с кузнецами в железном ряду, щупал ткани, слушал жалобы на произвол целовальников.

Солнце перевалило далеко за полдень. Жара спала, уступив место вечерней прохладе. Торг понемногу начал сворачиваться. Купцы запирали рундуки, натягивали рогожи на телеги. Над Москвой поплыл долгий, умиротворяющий звон колоколов.

– Пора, княже, – негромко напомнил Олег, напряженно оглядывая пустеющие ряды. Ему эта прогулка стоила изрядно сожженных нервов.

– Пора, – согласился я, чувствуя приятную усталость в ногах.

Мы вернулись к лошадям. Запрыгнув в седло, я в последний раз окинул взглядом площадь.

Едва мы въехали во внутренний двор перед Грановитой палатой, в нос ударил густой, одуряющий запах жареного мяса, дыма и хлеба. Афанасий Власьев постарался на славу. Прямо под открытым небом были выставлены длинные дубовые столы. Слуги суетливо таскали тяжелые братины с квасом и пивом, расставляли блюда.

Через час начали запускать народ. Перед нами были сотни мужиков в кафтанах, с обветренными лицами и мозолистыми руками. Выборные люди со всей Руси.

На галереях в тени жались родовитые бояре. Я видел их кислые мины и бледные лица. Воротынский и Одоевский переглядывались, явно не понимая, зачем я общаюсь с этой чернью.

Я вышел к ним. Гомон толпы мгновенно стих, только где-то вдалеке заржал конь.

– Люди русские! – Мой голос разлетелся по двору. – Благодарю, что приехали. Нынче время смутное, и каждый из вас оставил дом и дела, чтобы решить судьбу земли нашей.

Я сделал небольшую паузу, обводя взглядом толпу.

– Вы здесь не просто гости. Без городов нет казны и нет войска, без вашего слова нет правды.

По рядам прошел одобрительный гул. Мужики переглядывались, расправляя плечи. Им никто никогда не говорил таких слов.

– Но скажу и я вам правду, – подался я вперед, опираясь руками о стол, и голос мой стал жестким, как удар клинка. – Много у нас врагов, много и тех, кто готов продать и веру, и предков, лишь бы сладко есть и мягко спать.

Народ замер.

– Слушайте мое слово. Выбор царя дело святое, богоугодное. Многие захотят нынче выше забраться.

Я чеканил каждое слово.

– Если к кому-то из вас подойдут с золотом, и он не возьмет его, дабы свой голос продать, а донесет моим людям, я озолочу. Вдвое дам против того, что сулили. Ибо выбор тут только ваш. Он не должен быть продан ни за серебро, ни за сладкие слова.

Посадские и земцы взревели. Это был даже не гул, а натуральная волна поддержки. Они пришли в восторг от такой прямоты и уважения, которое я проявил.

– А теперь уж садитесь, гости дорогие. Туда, куда хочется, ибо без мест. Но свар не затевать. – И я кивнул на сотню стрельцов, что стояли поодаль.

Народ ломанулся к лавкам, распихивая друг друга руками. Стрельцам пару раз пришлось вмешаться, тумаками охлаждая пыл особо наглых и глупых. Когда народ наконец-то расселся, я поднял свой кубок.

– За Русь! За правду! Пейте, люди добрые, и веселитесь!

Пир закончился глубоко за полночь. А я наконец смог добраться до кровати.

Усталость навалилась на плечи, едва я переступил порог. Служка бросился мне помогать раздеться, но я только отмахнулся, кивнув на таз с водой.

Стащил кафтан, бросив его на лавку, и с наслаждением погрузил лицо в таз с ледяной водой, который уже держал слуга.

Потом выпрямился и вытер лицо полотенцем, которое мне подал слуга. Впервые за долгое время возникло чувство, что можно просто лечь и отдыхать. Все схвачено, все получится. Надо только пережить собор.

Я прогнал слугу и с удовольствием растянулся на кровати. Веки начали тяжелеть, и я готов был окунутся в омут сна.

Но тут тяжелая дубовая дверь спальни грохнула о стену без всякого стука. Не успев понять, что происходит, я запустил руку под подушку, уже вытаскивая пистоль.

Глава 16

Я смахнул одеяло и перекатился, уходя от возможного удара. Щелкнул взводимый курок.

Палец уже лег на спуск, когда грянул зычный, до боли знакомый бас:

– Андрей! Беда!

Я замер, чувствуя, как бешено колотится сердце. В проеме двери маячила фигура Олега. Он был уже в броне, тяжело дышал, а на скуле чернело пятно копоти. За его плечом нервно топтался Волынский. В воздухе отчетливо потянуло гарью.

– Какого черта, Олег? – я медленно выдохнул, опуская ствол, но не убирая оружие. – Ночь на дворе!

Он замялся и глянул назад на Волынского.

– Чего там за беда такая? Что ты ночью ко мне вломился! До утра не терпит что ли?

– Голландцев наших сжечь удумали! – прохрипел дядюшка, шагнув в покои.

Сон слетел мгновенно.

Я замер пытаясь переварить сказанное. Но слова с трудом доходили до еще полусонного меня.

Десять секунд мне потребовалось, что вникнуть и сон начал отступать.

– Ян Питерсон жив? – вопросы вылетели из меня.

– Живы твои немцы, – Олег вытер лоб рукавом. – И Ян твой, и подручные его. Обошлось, Андреюшка. Сгорел лишь угол забора да пара сараев пустых. Двери в подворье, бревном подперли.

– Рассказывай давай, что мне из тебя все тянуть? – зевнул я.

– То ли шестеро, то ли восемь их было то, – подал голос Волынский. – В темноте-то поди разбери. Но двоих живьем взяли. Остальные разбежались.

Я поднялся, отбросил пистоль на кровать и подошел к медному тазу. Зачерпнул пригоршню воды и щедро плеснул в лицо. Смывая остатки сна.

Через пару минут, накинул рубаху поверх исподнего.

– Кому это надо было? Кому выгодно? – спросил я сам у себя вслух. – Поляки?

– Вряд ли, – буркнул дядюшка. – Это шум на всю Москву. А если бы огонь дальше пошёл бы…

– Бояре? Нее, они здесь живут. Поди спалят всю Москву, так свои распнут если всплывет. Да и зачем им голландцев жечь?

Волынский нахмурился и выдал.

– Так ведь к Яну этому людишки твои ходят. Тот же Афанасий Власьев через день там крутится, бумаги сверяет. Да и сам ты голландцев привечаешь. Все видят привечаешь. Другие то зубами скрипят.

Я замер. А ведь действительно, выгодно такое будет только одним.

– Англичане, – тихо произнес я, и губы сами собой растянулись в усмешке. – «Московская компания».

Эти «джентльмены» десятилетиями доили Русь, сидя на беспошлинной торговле. А тут появляется наглый Старицкий, ведет дела с их главными конкурентами – голландцами. Вот и решили устранить так сказать и поиграть в свои игры. А если вся Москва сгорит, да и черт с ним. Им не жалко.

Я сидел на краю лавки, с силой вгоняя ногу в сапог. Сонный служка трясущимися руками тянул мне кафтан, путаясь в завязках.

– Живьем, значит, двоих взяли? – процедил я сквозь зубы, затягивая кушак. – Добро. Слушай наказ, Олег. Вели тащить их в темницу. А тем, кто и взял вели молчать. Пусти слух, что убили татей при поимке. Зарубили в горячке.

Волынский непонимающе захлопал глазами.

– Помилуй, Андрей Владимирович! К чему таиться? – возмутился боярин, для которого власть всегда измерялась публичной кровью. – Надобно злодеев на торгу вздернуть! На дыбе перед всем честным людом! Чтоб другим неповадно было чужое добро палить. Длань государеву показать надобно!

Олег шагнул было к двери, но остановился, выжидательно глядя на меня. Он тоже не до конца понимал, зачем прятать татей.

– Мертвые не говорят, Матвей Григорьевич, – глухо ответил я. – Ежели тот, кто им серебро платил, прознает, что поджигатели живы убежать попытается. А коли решит, что им языков не развяжу успокоится. Уверует, что спать спокойно. Мы же тем временем в тишине да покое все и вызнаем.

Олег довольно крякнул, оценив хватку. Волынский задумчиво почесал бороду и согласно кивнул.

– Эй кто там, а ну беги на Голландский двор, там десятнику стрелецкому Вакуше сказывай, чтобы татей в Кремль волокли, да тихо. И сами язык за зубами держали, и рассказывали, что побили их на смерть, – крикнул в коридор Волынский.

Я меж тем продолжил одеваться. Когда закончил подошел к окну. Над зубцами кремлевской стены висела огромная, налитая желтизной луна. Полнолуние.

– Глянь, дядюшка, луна-то какая, – я криво усмехнулся, кивнув на окно. – Самая ведьмина ночь нынче. Прямо шабаш собирать впору.

Олег подошел ближе, настороженно покосился на желтый диск и недовольно повел плечами.

– Скажешь тоже, княже, – пробурчал он, машинально потянувшись к кресту на груди. – Не поминай к ночи лихо…

– Я серьезно, Олег, – мой голос стал тихим и вкрадчивым, а лицо осталось каменным. – Грань нынче тонкая. Вот пойдем мы сейчас к темнице, а навстречу баба. Молодая, красивая, волос распущен, и в одной исподней рубахе…

Олег напрягся, а его ладонь легла на саблю. – И чего?

– Руби не раздумывая от плеча, – я тяжело хлопнул его по спине. – Точно ведьма. Нормальные бабы в такое время спят и носа из-под одеяла не кажут.

Олег опешил. Пару секунд он переваривал сказанное, а потом, поняв, что я над ним откровенно издеваюсь, в сердцах сплюнул себе под ноги.

– Тьфу на тебя! – вызверился дядюшка, истово крестясь на угол с иконами. – Накличешь, шутник окаянный! Я ж и впрямь рубануть могу сослепу, ежели девка какая спросонья по нужде выскочит!

Волынский хихикнул в кулак.

– Ладно, идем, – махнул я рукой. – Заждались нас. Пора послушать, какие песни запоют наши гости.

Мы покинули покои и спустились во двор. Помимо дядюшки и Волынского, нас сопровождали четверо сторожей.

Ночь стояла душная.

Шаги гулко отдавались в тишине, пока мы пересекали двор, направляясь к приземистому каменному строению.

Один из сторожей шагнул вперед и трижды с силой ударил в кованое дерево.

Тишина. Только где-то вдалеке перекликнулись караульные на стенах. Сторож ударил снова, злее.

Внутри наконец зашуршало. С противным скрежетом откинулась железная заслонка, открывая узкое оконце. В щели блеснул заспанный, мутный глаз.

– Кого нелегкая несет до свету? – хрипло и недовольно буркнули из-за двери.

– Ослеп, песий сын? – рявкнул Олег. – Открывай живо! Князь Старицкий пожаловал!

Глаз в оконце округлился. Заслонка испуганно лязгнула, и по ту сторону торопливо загремели тяжелые засовы. Спустя мгновение дверь со стоном подалась внутрь.

Нас встретил взъерошенный тюремный страж. Он торопливо ломал шапку, кланяясь чуть не до сырого пола.

– Не вели казнить, надежа-государь… Не ждали-с… – залепетал он, пятясь.

– Ката буди. Живо, – прервал я его лепет, решительно переступая порог. – Пусть жаровню раздувает да инструмент калит. И клеть просторную готовь. Сейчас двоих ночных гостей приволокут. Будем с ними душевно беседовать.

Стражник судорожно закивал, охнул и метнулся во тьму боковых коридоров – будить заплечных дел мастера.

Мы двинулись следом.

В дальнем конце сводчатого коридора, куда нас привел тусклый свет настенных факелов, наконец засуетились.

– Долго еще твои орлы татей волочь будут? – глухо спросил я, зябко поводя плечами.

– Пока с Гостиного двора до Кремля дотащат, – дядюшка пожал плечами, прислонившись спиной к сырой стене. – Потерпи, Андреюшка.

Ждать в темном коридоре под завывания сквозняков было тошно. Я огляделся и кивнул на тяжелую, окованную полосами знакомую дверь.

– Пойду пока проведаю нашего первого боярина.

Засов лязгнул. Я шагнул внутрь и невольно усмехнулся. Условия у Федора Ивановича с прошлого моего посещения разительно улучшились. В просторной комнате лежал персидский ковер, на столе горели свечи и стояли серебряные кубки и блюдо с объедками.

Сам Мстиславский лежал на широкой кровати. От грохота засова он проснулся, неспешно сел и спустил ноги на ковер. Седая борода была аккуратно расчесана, а на плечи накинут чистый, дорогой суконный опашень.

Увидев меня, князь ничуть не смутился.

– Никак сам пожаловал? – хмыкнул Мстиславский, оглядывая меня. – Ну что, Андрей Владимирович, пора тебя уже государем величать, али рано еще? Небось, серебришко выгреб и радуешься?

Я присел на край лавки и вытянув гудящие ноги.

– Твое серебро пока цело, Федор Иванович. Лежит себе, где лежало, – я позволил себе легкую усмешку. – Мы нынче Шуйских выпотрошили.

Мстиславский понимающе прищурился.

– Шуйских потрошишь… Дело богоугодное, – князь пригладил бороду. – А уговор наш как же? Я слово сдержал. Долго мне еще тут? Воля-то будет?

– Будет тебе воля, князь, – спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Только не сейчас. Как Земский собор отгремит, так и поедешь в свою вотчину. Отдохнешь от дел мирских. Под крепким приглядом, разумеется.

Мстиславский довольно усмехнулся в усы.

Повисла короткая пауза.

– Ну, раз Собор на носу, да казна Шуйских в твоих руках… Видимо, поход-то на Крым откладывается? Али потянешь?

В груди внезапно стало пусто. Крым. Армия.

Я забыл.

Усилием воли я удержал лицо. Ни один мускул не дрогнул. Я медленно, с достоинством кивнул, словно именно эту государственную проблему и обдумывал.

– Вот об этом я и хотел с тобой потолковать, Федор Иванович, – мой голос звучал ровно, с легкой задумчивостью правителя, сверяющего часы с мудрым советником. – Всё взвешиваю. Как по-твоему, какова цена этой затее?

Мстиславский оживился.

– Дурная затея, Андрей Владимирович. Пустая, – князь пренебрежительно махнул рукой. – Погонять татар в Диком поле – это мы завсегда можем. Саблями помахать да улусы пожечь. Но Дмитрий же не набег задумал, он Азов и крымские города брать хотел. А для того наряд пушечный нужен большой. Стенобитные пищали.

Князь подался вперед, впившись в меня тяжелым взглядом.

– Ты прикинь умом. Каждую такую пушечку то тащат шестьдесят коней. Шестьдесят! По голой степи. Медленно плетутся. Крымчаки то в открытый бой не полезут. Они налетят, перебьют коней издали из луков и уйдут. Да будут кружить малыми отрядами и в ловушки заманивать коли по следу пойдем. И всё. Встанет наше войско посреди степи намертво. Ни вперед с пушками, ни назад без них. А пока стоять будем силы свои соберут в кулак. Ну случись побьем мы их. Так и Османы придут на помощь то, нынче они в силе. Да и остальные просто смотреть что ли будут? Ляхи и Шведы. Наваляться коли слабину почуют.

Я слушал его, и перед глазами разворачивалась картина колоссального фиаско.

В коридоре послышались тяжелые, шаркающие шаги множества ног и приглушенная ругань. В проеме двери показалась голова Олега.

– Андреюшка, – глухо позвал он. – Приволокли голубчиков твоих. Кат угли раздул, можно начинать.

Я медленно поднялся с лавки.

– Благодарю за беседу, Федор Иванович, – я слегка поклонился Мстиславскому. – Твой совет мне зело пригодится. Отдыхай.

Я вышел в сырой коридор подземелья, пару шагов и зашел в пыточную.

Здесь пахло застарелой кровью, мышами и раскаленным железом. Кат, грузный мужик с голыми по локоть руками, уже раздул угли в жаровне, и они светились багровым светом.

Двое ночных поджигателей уже висели на дыбе, едва касаясь носками сырого каменного пола. Их лица представляли собой сплошной синяк, залитый запекшейся кровью.

– Начинать? – хрипло осведомился палач, берясь за раскаленные клещи.

– Погоди, – я поднял руку, останавливая его. – Выйди за дверь. Все выйдите.

Дядюшка нахмурился, но спорить не стал, вытолкав ката и Волынского в коридор. Оставшись с пленными с глазу на глаз, я подошел вплотную. От них несло животным ужасом.

– Слушайте меня внимательно, – мой голос звучал тихо, без злобы. – Вы покойники. Это вы и сами знаете. Но у вас есть выбор: как именно умереть.

Один из них, с разорванной губой, судорожно сглотнул, тараща на меня заплывшие глаза.

– Я могу позвать мастера обратно. Он выпытает из вас все, а потом вас посадим на кол. Будете подыхать дня три, моля о смерти. А могу предложить иное. Вы называете мне имя того, кто надоумил вас поджог устроить. И я дарую вам жизнь. Отправлю далеко, в Сибирь, лес валить да остроги строить. Жизнь собачья, но зато своя, целая. Думайте. Считаю до трех. Раз…

– Не губи, светлый князь! – заверещал второй, задергавшись в путах. – Скажу! Всё скажу, как на духу! Виновны. Бес попутал.

– Говори, – холодно бросил я.

– Человек то был… рыжий такой, с бельмом на левом глазу. Он нам серебро в кабаке на Варварке отсыпал!

– Кто таков? Чьих будет?

– Так он завсегда на Аглицком подворье трется! Толмачом у них, аглицким немцам прислуживает! Навроде у них!

Я отступил на шаг. Ну вот и все, так и думал.

– Жить будете. В Сибири, – бросил я и направился к двери.

Выйдя в коридор, я услышал приглушенные ругательства. Причем ругались не по-нашему. Отборная брань, щедро сдобренная гортанными звуками, доносилась из соседней клети.

Я недоуменно уставился на Олега.

– Это еще кто? Мы что, иноземцев похватали?

Дядюшка виновато почесал затылок, сдвинув шапку.

– Да понимаешь, Андреюшка… Это голландец твой. Питерсон который.

– Вы зачем Яна в темницу приволокли⁈ – я почувствовал, как дернулся глаз.

– Так ведь! – начал оправдываться Волынский. – Стрельцы то начали татей крутить, а этот выскочил, орет дурниной, кидается на всех подряд, руками машет! Вот и не разобрали в темноте, кто там буянит, ну и до кучи в телегу кинули, чтоб под ногами не путался. А тут уж…

– Открывай.

Засов лязгнул. В темной, сырой клети на охапке гнилой соломы сидел Ян Питерсон. Лицо в саже, рубаха порвана на плече, глаза безумные. Он находился в состоянии глубокого, непроглядного шока.

Увидев меня, Ян вжался в стену.

Я медленно опустился перед ним на корточки.

– Тише, Ян. Тише, друг мой, – я повернулся и указал на флягу на поясе Волынского, который тут же мне ее протянул, и я ее передал Яну. – Пей. Всё закончилось.

Голландец трясущимися руками вцепился во флягу, жадно глотая воду.

– Мой товар… Мое серебро… – прохрипел он, едва переводя дух.

– Товар цел. Серебро цело. Подворье отстояли, – я положил руку ему на плечо, сжав крепко и ободряюще. – Ты гость и мой друг Ян. А кто покушается на моих – тот покушается на меня.

Питерсон поднял на меня взгляд. Ужас в его глазах медленно сменялся осознанием.

– Я прикажу отвезти тебя обратно, – мягко, но безапелляционно сказал я. – Отмоешься, выспишься. А завтра придешь и мы поговорим.

Мы вернулись в палаты, я приказал позвать и дядю Поздея вместе с дедом. И когда все собрались я рассказал о произошедшем.

– Англичане, значит, – прервал тишину Поздей, останавливаясь у окна. – Ну, дозволь, Андреюшка, я сотню стрельцов возьму. Разнесем их подворье по бревнышку. Крови пустим, чтоб знали, как на московской земле такое творить.

Я отрицательно покачал головой.

– Нет, дядюшка. Если мы ответим тем же, поднимется вой. Начнут кричать про диких московитов. Опять же торговля встанет. Мало ли как смогут напакостить. Мы по-другому сделаем.

Родичи переглянулись.

– Выпотрошить их надобно, – я откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. В голове уже выстраивался план. – Слушай мою волю. За сегодняшний день должны вызнать все об Английском подворье. Сколько у них ночной стражи? Какие замки на амбарах висят? Где собаки привязаны? Где спят? И сколько у них там товара и какого. И толмача того рыжего взять можете, только тихо и все у него вызнать. А потом в землю закопать. Ишь чего тварь по слову их Москву палить удумал.

Я подался вперед.

– Завтра ночью мы нанесем им визит. Мы вынесем их склады подчистую. Всё сукно, всё серебро, все запасы. Тихо. В портках одних останутся. Мы ж тоже штуковать умеем.

Лицо деда расплылось в широкой, хищной улыбке. Он оценил масштаб.

– Это ж татьба неслыханная… – восхищенно выдохнул Поздей.

Глава 17

Вернувшись в покои, я рухнул на кровать, даже не позволив служке стянуть с меня сапоги. Сил на раздевание не осталось. До рассвета оставалась пара часов, и я провалился в тяжелый, глухой сон.

Пробуждение было жестким. Меня вырвал из небытия тягучий, раскатистый звон благовеста. Солнце уже безжалостно било сквозь окно.

Я сел на кровати, с хрустом разминая шею. В теле чувствовалась свинцовая тяжесть, но голова работала ясно.

Никто в здравом уме не должен даже помыслить, что я к этому причастен.

Умывшись ледяной водой и наскоро переодевшись в свежий кафтан, я направился в Успенский собор.

На службе я истово крестился, отбивал положенные поклоны. Патриарх Иов монотонно читал молитвы.

Едва мы вышли из собора на залитую солнцем Соборную площадь, я начал представление.

Кремль должен был вздрогнуть, а все шептаться, что я сегодня особенно деятелен.

– Афанасий Иванович! – громко, так, чтобы все услышали, окликнул я Власьева, который степенно спускался по ступеням.

Дьяк торопливо засеменил ко мне. Вокруг нас тут же начала собираться толпа челобитчиков, подьячих и скучающих бояр.

– Что с описью казны Шуйских? – я намеренно чеканил слова. – Долго еще в бумагах ковыряться будете? Земский собор на носу, мне нужно знать точную цифру до последней полушки! Вынь да положь к вечеру!

Власьев, не привыкший к такому обращению от меня, густо покраснел и начал сбивчиво оправдываться. Я слушал его вполуха, краем глаза отмечая, как внимательно за нами наблюдают.

– Не оправдывайся. Делай, – отрезал я и тут же развернулся к стоящему поодаль стрелецкому голове. – Ты! Почему караулы у Троицких ворот сонные как мухи? Я ночью проверял – спят на ходу!

Голова побледнел и схватился за шапку.

– Добавить людей на стены! – гремел я, шагая через площадь, заставляя свиту семенить следом. – Чтоб мышь не проскочила! На посаде тати ночью немецкий двор чуть не спалили, а у вас тишь да гладь!

Я мелькал везде. За два часа я успел устроить разнос в Поместном приказе. Поговорить со стольниками, служками и выборными людьми.

Бояре перешептывались по углам, глядя на мою бешеную активность. Подьячие носились по Кремлю с выпученными глазами, перетаскивая кипы пергаментов.

Кремль гудел.

В Разрядный приказ я ворвался, когда солнце еще не доползло до зенита. В низких сводчатых палатах пахло старой кожей переплетов, чернилами и кислым потом десятков подьячих. Едва завидев меня, они посыпались с лавок.

– Стоять! – гаркнул я, не давая им прийти в себя. – Где дьяки? Где списки южных полков?

В центре залы я приметил Михаила Скопина-Шуйского. Он обсуждал что-то с думным дьяком. Увидев меня, Михаил удивленно на меня воззрился.

– Михаил Васильевич, – я кивнул ему, подходя к массивному столу. – Показывайте наряд. Тот самый, что Дмитрий под Крым готовил, – гаркнул я на дьяка.

Дьяк трясущимися руками развернул длинный свиток.

– Это что? – я ткнул пальцем в перечень тяжелых пищалей. – Онагр, Волк… Вы их на чем тащить собрались? По сорок, по шестьдесят лошадей на пушечку? По степи?

– Так заведено, Андрей Владимирович… – начал было дьяк, но я перебил его ударом кулака по столу.

– Заведено⁈ Михаил Васильевич, – я обернулся к Скопину-Шуйскому, – вот скажи: если татары ударят по обозу в открытом поле, сколько коней выживет после первого же залпа из луков? Чем пушки тащить потом? На своих горбах?

Скопин-Шуйский нахмурился, его лицо стало серьезным. Он сразу понял, куда я клоню.

– Дороги там нет, князь. Если встанем – то намертво.

– Вот именно, – я обвел взглядом притихших дьяков. – Приказываю пока обождать. Тяжелый наряд оставить в крепостях под усиленной охраной.

По палате пронесся вздох облегчения.

– Теперь по людям. – Войско в Ельце кормить надо, иначе они сами себя прокормят за счет окрестных деревень, и шуметь начнут от безделья. Подсчитать точное число ратников! Поголовно!

Я повернулся к Скопину-Шуйскому.

– Михаил Васильевич, пригляди за этим Отправим на юг обоз с серебром. Выдадим вспоможение от моего имени, чтоб видели: помним о них. Но передать воеводам: сидеть тихо. Кто начнет смуту вешать.

Я бросил последний взгляд на горы пергамента. Теперь все в Кремле будут знать, что поход под вопросом.

– Исполнять! – бросил я напоследок и зашагал к выходу, чувствуя на спине десятки о взглядов.

Из Разрядного приказа я не вышел, а вылетел, едва не сбив с ног служку. Моя следующая цель – Челобитный приказ.

В палатах приказа стояла удушливая жара. А подьячие считай сидели друг у друга на головах. Я бесцеремонно отодвинул в сторону стопку засаленных бумаг на первом попавшемся столе и уселся прямо перед открытым окном.

– Неси челобитные! Все, что накопились за седмицу! – приказал я ближайшему подьячему, демонстративно закатывая рукава кафтана. – Будем разгребать это болото прямо сейчас.

Подьячие засуетились, подтаскивая корзины со свитками. Скрип перьев на мгновение стих, и десятки глаз уставились на меня, решившего поиграть в мелкого судейского.

– Так, что тут у нас? – я развернул первый свиток и начал читать вслух, чтобы слышал каждый в палате. – Бьет челом Пафнутий на соседа своего, что тот козла в огород его пустил, и козел тот, бес в шкуре, всю капусту пожрал, а на меня смотрел срамно…'

В палате послышались робкие смешки.

– Козла изъять в казну! – рявкнул я с каменным лицом. – А соседа на правеж, пусть три алтына за капусту вернет. Следующая! «Жалоба от посадской вдовы Марфы на зятя, что тот перину прибрал незаконно…»

Я покосился на дьяка.

– Перину вернуть Марфе, зятя бить батогами за жадность. Пиши!

Я монотонно читал одну жалобу за другой, иногда вставляя едкие замечания. Это было смертельно скучно, но я терпел.

Когда солнце начало клониться к горизонту, я решил, что пора завязывать.

На площади все еще толпились просители и мелкие дьяки.

– Ох… – выдохнул я так, чтобы голос разлетелся по двору. – Голова… Словно кузнечным молотом бьют.

Я тяжело повернулся и побрел в сторону палат. За спиной я чувствовал, как зашептались и начали расходиться случайные прохожие.

Вернувшись в покои, я с облегчением сбросил страдальца. Илья постарался на славу: в палатах уже горели свечи, а на столе парила еда, стояли кувшины со сбитнем и квасом.

Я едва успел расстегнуть ворот кафтана, как в дверь тихо стукнули. Следом заглянул сторож.

– Княже, – негромко доложил он. – Родичи твои пожаловали. И боярин Волынский с ними.

– Зови. И у дверей встань так, чтоб ни одна живая душа в коридоре не терлась, – бросил я.

В горницу грузно шагнули дед Прохор, дядя Поздей и Олег. Следом за ними, нервно отирая пот со лба, зашел Матвей Волынский. Дверь за их спинами плотно закрылась.

Мы расселись вокруг стола. Я налил себе холодного кваса, жадно выпил, и обвел взглядом.

– Ну, – я отставил кубок.

Волынский отщипнул кусок хлеба, но есть не стал.

– Варварские ворота будут открыты. Там нынче сотник в карауле, человек верный, лишних вопросов не задаст. А уличные дозоры, что Китай-город по ночам стерегут, я услал на Замоскворечье. Приказал кабаки глядеть. До утра на Варварке ни одного стрельца с бердышом не появится.

– Добро, – прогудел дед Прохор, отрезая себе кусок мяса. Опыта ночных набегов у него хватало еще со времен Ливонских походов. – Весь полк то возьмем?

– Они друг другу на ноги наступать будут, переругаются, половину добра уронят. Грохот поднимется на всю Москву. Пойдут только пятнадцать воев. Я уже отобрал.

Дед довольно крякнул.

– Пятнадцать человек – оно для скрытности в самый раз, – задумчиво протянул Поздей, потирая подбородок. – Да только пупок они развяжут. Тюки с аглицким сукном весят от пяти до десяти пудов. Там лестницы в подклеты каменные, узкие да крутые. Тащить такую тяжесть на горбу по ступеням.

Проблема грозила похоронить весь замысел. Я прикрыл глаза, вспоминая как выглядело подворье, я его видел пару раз хоть и мельком.

– Мы не понесем их по лестницам, – тихо сказал я. Я видел на чердаке у них есть широкие окна и да устройство. Мы подгоним телеги прямо под стены, вплотную. Будем цеплять тюки на крюк и спускать по воздуху прямо в кузова. Телеги соломой выстлать.

Поздей одобрительно кивнул.

– Может и выйдет толк.

– Что там по псам и сторожам? – поинтересовался я.

– Псов усыпим, – откликнулся Поздей. – Я нашел там служку. Жадный до серебра. Дал ему монет и мяса, щедро сдобренного сонным зельем. Как стемнеет, он псам это мясо кинет. Спать будут.

– А с людьми я решу, – добавил Олег. Его голос стал холодным. – На подворье пяток сторожей. Возьмем их тихо. Кистени в кожаной оплетке. Свяжем, кляпы в пасти и в сарай закинем. До утра пролежат, а лиц в темноте не разглядят. Не душегубы же посреди Москвы православных резать.

– Как двери вскрывать станем? – подал голос дед Прохор. – Если крошить, треск пойдет такой, что мертвые проснутся.

– Кузнечные клещи, – мгновенно ответил Олег. – Замок обмотаем толстым сукном в несколько слоев, закусим дужку клещами и навалимся вдвоем. Без звона, просто с глухим хрустом. А дальше путь открыт. Печуры в стенах, где серебро лежит, вскроем так же.

Родичи молча смотрели на пустой стол, мысленно прокручивая в голове предстоящую ночь.

Я обвел их всех холодным, не терпящим возражений взглядом и отчеканил:

– Я иду с вами.

Дед Прохор поперхнулся квасом, закашлялся, а затем с грохотом опустил пудовый кулак на стол. Посуда жалобно звякнула.

– Сдурел⁈ – рявкнул он, вмиг позабыв про всякий политес. – Чтобы князь… по подвалам, как тать ночной⁈ А коли стража некстати нагрянет? А коли англичане палить начнут? Срам!

Матвей Волынский побледнел так, что стал сливаться со скатертью.

– Андрей Володимирович… – забормотал он, судорожно хватаясь за ворот кафтана. – Истинно безумие. Негоже тебе в грязи мараться. На то у тебя мы есть!

Я слушал их вопли, и начинал закипать. Они не понимали. Мне физически было необходимо вылезти из кремля, почувствовать тяжесть оружия в руке. Сбросить груз ответственности. Иначе я просто сорвусь. Я задолбался сидеть на заднице ровно.

Я резко поднял руку. Гвалт мгновенно стих.

– Остыньте, – мой голос прозвучал тихо. – Это не татьба, а по нужде государевой. Если хоть что-то пойдет не так, мне нужен быть на месте. Я не доверю это дело слепому случаю.

Дед Прохор открыл было рот, чтобы снова возразить, но тут поднялся Олег.

Дядюшка подошел ко мне вплотную.

– Ладно, – тяжело уронил Олег, поворачиваясь к деду и Волынскому. – Пусть идет. Я рядом буду.

Затем он снова посмотрел на меня, и в его голосе зазвучал металл:

– Но слушай Андреюшка. Там, за воротами. Полезешь поперед в пекло или сделаешь шаг в сторону – клянусь Богом, сам руки за спиной свяжу, кляп в пасть суну и на закорках унесу. Уяснил?

– Усек, дядюшка.