Текст книги "Наследник 5 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Шимохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

– Добрались, – сипло выдохнул Поздей, едва переступив порог прохладных сеней, куда я жестом пригласил прибывших.

Стянув запыленную шапку, дядя бессильно рухнул на дубовую лавку. Приняв из рук подбежавшего служки ковш с квасом, он осушил его в три жадных глотка, расплескав половину на грудь.

– Выгребли мы их вотчину, – наконец прохрипел Поздей, утирая бороду тыльной стороной ладони. – До самого донышка выскребли. Мехов – амбары трещат. Утвари золотой, кубков, блюд – не счесть. И монеты взяли богато.

– Гладко прошло? – прищурившись, я окинул взглядом помятые доспехи командиров.

Дядя скрипнул зубами, массируя ушибленное колено.

– Какое там. Не поверили, даже собак на нас спустили. Опять же, кое-кто пытался воду мутить. Подговаривали охрану сундуки отбить, а нас порешить сонными. Но управились. Так еще и под Владимиром лихие люди путь преградили, пришлось прорубаться.

Поздей перевел тяжелый взгляд на своего спутника.

– Если б не князь Михаил, туго бы пришлось. Двоих зачинщиков лично разрубил. Своих же, боярских детей, что смуту поднять хотели. Кровью верность доказал.

Разговор стих. Настал момент истины.

Повернувшись, я шагнул к Скопину-Шуйскому. Передо мной стоял человек, который только что привез родовую казну – фундамент могущества многих поколений – прямо в руки того, кто низверг его семью. Загнал дядю в темницу. Уничтожил влияние клана. Любой другой затаил бы черную злобу, опустил глаза или начал подобострастно лебезить, вымаливая прощение для родни.

Михаил выдержал паузу. Ни затаенной ненависти, ни рабской покорности.

– Свое же гнездо разорил, князь, – негромко, чтобы слышали только мы трое, произнес я. – Добро дедовское мне в руки отдал. Не грызет совесть?

Скопин-Шуйский не отвел взгляда. Желваки на его лице дрогнули, пальцы сжались на эфесе, но голос прозвучал ровно:

– Дядя сам сжег наше гнездо, княже, когда поднял саблю на царя и вверг город в кровь. Мой род забыл о долге. – Михаил чуть вздернул подбородок. – Я сделал выбор. Принимай.

– Благодарю за службу, Михаил Васильевич. Все вернется сторицей, – посмотрел я в глаза Михаилу. Почти своему ровеснику. – И тебя, дядя. Пойдем глянем, чего там. – И мы направились обратно во двор.

Стража уже срывала грязные рогожи с телег. С глухим стуком откидывались тяжелые кованые крышки сундуков, обнажая тусклый, завораживающий блеск серебра, золотых чаш и собольих шкурок.

Тяжелая кованая крышка со скрежетом откинулась назад, ударившись о стенку телеги. Внутри тускло блеснуло серебро.

Талеры-ефимки, мелкая серебряная чешуя – все лежало вперемешку, набитое под самую верхушку. В соседних коробах, плотно перевязанных сыромятными ремнями, покоилась мягкая рухлядь. Густой, искрящийся на солнце соболиный мех, чернобурки, горностаи. Рядом громоздились ларцы с кубками, чеканными блюдами и окладами икон, усыпанными самоцветами. Родовая казна Шуйских, копившаяся десятилетиями, теперь лежала посреди кремлевского двора.

Поздей извлек из-за пазухи свернутый трубкой пергамент и протянул его мне.

– Роспись, – пояснил дядя, растирая шею. – Считали наспех, дабы время не терять. Звонкой монетой тут около тридцати тысяч рублев выйдет. А мехов, золотой утвари да камней… Без счета.

Цифры били наотмашь.

– Ей! – рявкнул я, не отрывая взгляда от серебра. – Власьева ко мне! Живо!

Афанасий Иванович возник на крыльце незамедлительно, словно караулил за дверью. Спустившись во двор, он степенно подошел к подводам. Его взгляд скользнул по открытым сундукам. На какую-то долю секунды маска невозмутимого царедворца дала трещину: глаза дьяка округлились, а тонкие губы беззвучно шевельнулись, подсчитывая примерную стоимость сваленного в кучу богатства.

– Принимай хозяйство, Афанасий, – скомандовал я, сворачивая черновую опись. – Нужна точная оценка. Все пересчитать и в книги занести. До последней полушки.

Власьев мгновенно взял себя в руки. Сцепив пальцы на животе, коротко поклонился.

– Эх, – горестно вздохнул он. Сделаем. Прикажу немедленно кликать подьячих с весами да счетами.

– Дядя. – Я перевел взгляд на Олега. – Выдели три десятка из полка. Пусть никого не подпускают и глаз не отводят. Пока Власьев учет ведет, головой отвечаете, чтоб к рукам переписчиков ни единой монетки не прилипло.

Олег хищно оскалился в бороду и положил ладонь на эфес сабли:

– Исполним, племянник. Муха не пролетит.

Под моим немигающим взглядом двор пришел в движение. Власьев, мгновенно преобразившись, начал раздавать команды подбегающим писцам. Заскрипели телеги, везя все эти богатства к подвалам Казенного приказа.

– Благодарю, уж отдыхайте теперича, вы свое дело исполнили, – обратился я к Поздею и князю Михаилу.

Оставшийся день пролетел, как и не было.

В кабинете плясали рваные тени от двух оплывших свечей.

Минувший день выжал досуха: изматывающая словесная дуэль в патриаршей келье, циничный спектакль с болтливым писарем, прием многотысячной казны. Пальцы сами собой тянулись потереть глаза. Хотелось рухнуть на лавку и провалиться в черную пустоту.

Тишину распорол тихий, но требовательный стук.

Сонную одурь сдуло мгновенно. Рука привычно скользнула к рукояти пистоля на поясе.

– Входи.

Дверь приоткрылась без единого скрипа. В мерцающий полумрак шагнул Федотко.

Пройдя к столу, он резким движением разжал кулак.

Дзынь!

По дубовой столешнице покатился тяжелый женский перстень. Огромный рубин хищно блеснул в свете пламени. Следом легла аккуратно сложенная грамотка из дорогой бумаги, намертво скрепленная алой сургучной печатью.

– Не сидится вдове государевой, Андрей Володимирович, – процедил Федотко, презрительно кривя губы. Голос его рокотал от сдерживаемой злобы. – Удумала чего-то. Слезку пустила, рученьки заламывала. Жалилась на горькую вдовью долю.

Казак с отвращением ткнул узловатым пальцем в рубин.

– Купить меня удумала. А письмецо велела тайно передать послу ихнему, Гонсевскому.

Откинувшись на высокую спинку кресла, я впился взглядом в лицо Федотко. Марина так ничего и не поняла.

– Золотом светит, глазками стреляет. – Федотко хищно оскалился, хлопнув себя широкой ладонью по груди, прямо поверх кафтана. – Не ведает, что у меня под рубахой твое клеймо выжжено. До самых ребер!

Схватив перстень, я резким щелчком отправил его обратно через стол.

Казак поймал драгоценность на лету, не дрогнув лицом.

– Заслужил, Федот. Считай честным трофеем. Жинке подаришь, как свадебку сыграешь.

Он с достоинством поклонился, пряча перстенек. Отступив в густую тень у дверей, он мгновенно превратился в безмолвного, готового к прыжку цепного пса.

Подвинув к себе запечатанный листок, я подцепил ногтем сургуч. Печать с гербом Мнишеков сухо хрустнула, ломаясь надвое. Развернув послание, склонился над свечой.

Глаза жадно впились в убористые строчки, выведенные изящным почерком на польском.

Глава 14

Я жадно впился взглядом в убористые строчки, выведенные изящным почерком. Польский язык.

Который я ни черта не понимал.

Внутри начала закипать темная, горячая ярость. Захотелось немедленно отправить людей в покои наглеющей вдовы, выволочь ее за косы и бросить в подземелье.

Стоп.

Холодный рассудок, мгновенно перекрыл кран эмоциям. Никаких ночных решений. Усталость и гнев – худшие советчики в политике. Действовать надо только на свежую голову, при полном контроле над ситуацией. Опустив письмо на столешницу, я прикрыл веки и с силой потер переносицу.

Предстояло решить проблему перевода. Единственный человек в Кремле, способный разобрать ляшскую вязь со всеми ее двойными смыслами – Ян Бучинский. Бывший секретарь покойного царя умен, наблюдателен и цепко держится за собственную жизнь. Однако доверять ему перевод столь серьезного документа мне не хотелось. Слишком велик для него соблазн утаить часть правды или переиначить слова бывшей государыни.

Решение созрело быстро, выстроившись в интересную комбинацию. Утром созвать малый совет и заставить Бучинского зачитывать послание Мнишек при них, эффект превзойдет любые ожидания.

Открытая демонстрация моего доверия. Могут и совет хороший дать, и разделить ответственность за дальнейшую судьбу строптивой польки.

Федотко по-прежнему безмолвной тенью стоял у дверей, сливаясь с темнотой кабинета. Казак терпеливо ждал приказа, застыв изваянием.

– Глаз с ее покоев не спускать, – нарушил я тишину.

– Сделаем, княже, – рокотнул десятник, чуть склонив голову. В его голосе прозвучало мрачное удовлетворение. – Мышь не прошмыгнет.

– Ступай, Федот. Твоя верность не забудется.

Он бесшумно растворился за дверью. Аккуратно свернув грамоту, я спрятал ее за пояс. Ночь брала свое, требуя урвать хотя бы пару часов сна.

Рассвет застал меня на ногах. Утренняя служба в соборе прошла как в тумане. Пламя свечей подрагивало от сквозняков, выхватывая из темноты строгие лики святых, но мысли мои были далеко от молитв. Я чувствовал на себе цепкие взгляды бояр. Слух о привезенной казне Шуйских уже облетел Кремль, и теперь каждый из них прикидывал, какой кусок этого пирога удастся отщипнуть.

Едва патриарх Иов произнес последнее «аминь», я коротким кивком велел ближним следовать за мной.

Кремлевские палаты встретили нас привычной прохладой. В кабинете все уже было готово: на тяжелом дубовом столе ждали кубки с холодным квасом, а у дверей застыли мои сторожа. Первыми вошли Воротынский и Одоевский, за ними, негромко переговариваясь, Хованский и Волынский. Дядя Поздей занял место по правую руку от моего кресла, а Олег остался у входа, прислонившись плечом к косяку. В его позе угадывалась пружинистая готовность к действию, а рука привычно покоилась на эфесе сабли.

– Знаю, о чем ваши думы. Золото Шуйских в сохранности, дьяк Власьев ведет счет, и позже мы обсудим нужды. Но нынче есть дело поважнее, – произнес я, опускаясь в кресло. Голос прозвучал сухо, по-деловому.

Бояре переглянулись. Воротынский недовольно дернул бровью – разговор о деньгах он явно считал первостепенным. Одоевский же, напротив, подобрался, почуяв неладное.

Я медленно извлек из-за пазухи грамоту с разбитой печатью Мнишеков и положил на центр стола.

– Эта грамотка была перехвачена ночью. Писана рукой вдовы Дмитрия Иоанновича.

В комнате мгновенно стало тихо. Взгляды бояр впились в бумагу, словно в живую змею.

– Олег, приведи Яна, – бросил я в сторону двери.

Дядя оттолкнулся от косяка и вышел. Спустя десяток минут он вернулся, буквально втащив в палату Яна Бучинского. После чего толкнул поляка в центр комнаты.

– Подойди, Ян, – указал я на письмо. – Здесь польская вязь. Твоя задача проста: переведи нам слово в слово то, что изволила отписать Марина Юрьевна послу Гонсевскому.

Бучинский сглотнул, глядя на пергамент. Его пальцы потянулись к листу, но он тут же отдернул их, поймав тяжелый взгляд Олега. Мой дядя демонстративно сдвинул саблю в ножнах. Металл звякнул в тишине особенно отчетливо.

– Смотри внимательно, Ян. – Мой голос стал тихим и вкрадчивым. – Ошибешься в слове, решишь слукавить или скрыть истинный смысл… – И покосился на Олега. – Нам не нужны домыслы. Нам нужна правда.

Бучинский подобрался и взял письмо. Он читал долго, шевеля губами, бледнея с каждой секундой. Бояре подались вперед.

– «Светлейшему пану Александру Гонсевскому…» – начал Ян сиплым голосом. – Она пишет… Она просит защиты у короля Сигизмунда. Пишет, что Москва полна изменников и ее жизнь в опасности. Она молит забрать ее…

Он запнулся. Глаза его забегали, он попытался опустить письмо.

– И все? – Я чуть прищурился. – Ян, ты ведь умный человек?

Бучинский вздохнул и почти прошептал:

– «Молю пана о немедленном спасении… ибо несу под сердцем плод от государя Дмитрия. Наследник московского трона не должен погибнуть от рук бунтовщиков».

В кабинете воцарилась такая тишина, что стал слышен сухой треск догорающей свечи. Лицо князя Воротынского, еще недавно пышущее спесью, сделалось белым, как свежий пергамент. Иван Никитич Одоевский судорожно перекрестился, вцепившись побелевшими пальцами в седую бороду.

Если Марина действительно носит под сердцем плод от покойного Дмитрия, все здание легитимности, которое я так тщательно выстраивал, разлетится в щепки. Земский собор превратится в фарс, а мы – в мятежников, крадущих трон у законного младенца. Вмиг за стенами Кремля вспыхнет такое пламя…

– Наследник… – сипло выдавил Воротынский, обводя присутствующих остекленевшим взглядом. – Коли так, то и собору не бывать. Кровь государева, хоть и ляшская наполовину.

Я невольно усмехнулся, глядя на это сборище напуганных князей. Внутри проснулась ледяная расчетливость. Всякая грамота требует проверки, прежде чем платить по ней полновесным серебром.

– Рано панихиду по собору запели, бояре. – Мой голос прозвучал подчеркнуто сухо. – Прежде чем признавать, надобно проверить.

Я повернулся к двери и властно махнул рукой стражнику:

– Кликните Елисея. Живо!

Спустя пару минут в палату скользнул Елисей.

– Слушай наказ, Елисейка. – Я подался вперед, понизив голос. – Дмитрий погиб в мае. Нынче – начало июля. Два месяца прошло. Надо проверить, не тяжела ли плодом Марина Юрьевна. Надо вызнать правду.

Князья недоуменно нахмурились.

– Ступай к теремам, найди прачек да сенных девок, что за бельем вдовы следят, – продолжил я, чеканя слова. – Тряхни их как следует. Нужно знать все о крови ее. Приходила ли в июне? Пришла ли в июле? Ежели кровоточит – значит, в чреве пусто.

В палате стало нестерпимо душно. Волынский густо покраснел, Одоевский и вовсе отвернулся к окну, яростно зашептав молитву. Для этих людей, привыкших к высокопарным речам о божественном провидении, прямое обсуждение женских нечистот выглядело как святотатство.

– Помилуй, Андрей Владимирович! – воскликнул Хованский, всплеснув руками. – Опомнись! Негоже в такое непотребство вникать. О грехе толкуешь, о срамном!

– Нам истина нужна, бояре, а не святость. – Я резко выпрямился, и сабля Олега у двери предостерегающе звякнула о косяк. – Если мы поверим этой лжи сейчас, завтра она разнесет державу похлеще порохового погреба. Погибнет земля православная под ляхами!

Елисей коротко кивнул, в его глазах не было ни тени смущения – лишь деловой азарт. Он без лишних слов развернулся и покинул комнату.

Оставлять бояр со своими страхами было категорически нельзя. Страх рождает глупость, глупость – панику, а паника в Кремле – это верный путь к бунту. Их нужно было занять. Жестко и плотно.

– А пока ждем вестей, займемся делом. – Я поднялся, обрывая повисшую тишину. – Казна Шуйских сама себя не перепишет.

Этот день вымотал всех. Мы перебрались в Казенный приказ. Я намеренно загрузил Воротынского, Одоевского и остальных рутиной: заставил сверять списки мехов, оценивать серебряную чешую, торговаться с дьяком Власьевым за каждую полушку на нужды. Бояре ругались, считали, потели, перекрикивали друг друга, и времени на мысли о ляшском наследнике у них просто не оставалось.

Но для меня эти часы тянулись как густая патока. Внешне я оставался ледяной скалой, методично вникая в цифры и ставя подписи, но внутри каждый удар колокола на Спасской башне отдавался глухим напряжением.

Сумерки уже начали сгущаться, когда мы вернулись в кабинет, и следом туда же шагнул Елисей. Он вошел уверенно, на его лице играла едва заметная циничная усмешка человека, который точно знает, что победа на его стороне.

– Ну? – коротко бросил я.

– Кровоточит, – ровным голосом доложил Елисей, остановившись перед столом. – Прачки подтвердили: и в июне рубашки ее нечисты были, и нынче, третьего дня, кровь пришла. Все девки о том ведают. Пусто у полячки в чреве.

Словно тугая струна лопнула в кабинете. Одоевский шумно, с присвистом выдохнул, оседая на дубовую лавку. Воротынский размашисто перекрестился, утирая испарину со лба. Угроза обернулась жалкой бабьей интригой.

– Вот тебе и Маришка. – Я оперся костяшками о столешницу. – Решила смуту посеять. Что ж, раз вдова желает играть в тайные переписки, мы ей поможем.

Я снова повернулся к Бучинскому.

– Ян, садись. Пиши ответ. От имени пана Гонсевского.

Поляк выругался сквозь зубы, подошел к столу и взялся за перо.

– Пиши по-ляшски, – диктовал я, медленно прохаживаясь за спиной секретаря. – «Светлейшая пани. Весть твою получил. Радуюсь зело, но молю: сиди тихо и не высовывайся. Князь Старицкий звереет с каждым днем, везде ищет измену. Коли заподозрит о нашем сговоре да о плоде – убьет обоих, не посмотрит на чины. Ждем конца Земского собора. Тогда и выступим».

Матвей Григорьевич Волынский удовлетворенно усмехнулся в бороду. Он прекрасно понимал красоту замысла: получив такой ответ от союзника, строптивая Мнишек сама забьется в угол и будет сидеть тише воды, боясь спугнуть призрачное спасение.

– Готово, государь. – Бучинский отложил перо.

– Федотко! – позвал я в коридор. Десятник немедленно вырос на пороге. Я протянул ему лист. – Передай Марине. Потребуй еще золота, поломайся для виду, а потом отдай. Пусть думает, что ее мольба достигла цели. И коли о печати спросит, скажи, что опасается он за жизнь свою, оттого и не ставил.

– Исполню, княже. – Федотко хищно оскалился, пряча подделку за кушак. – Возрадуется вдова.

Дверь за казаком закрылась. Обернувшись к ближним боярам, я встретил их твердые, но донельзя усталые взгляды. Высшая знать только что стала соучастницей блестящей подлости, спасшей им жизни и власть.

– На сегодня все. Вы свободны. – Я позволил себе легкий, уважительный кивок. – Завтра продолжим.

Князья поднимались тяжело, с кряхтением. Они выходили из палаты выжатыми досуха, уже не помышляя об интригах – добраться бы до постели. Яна Бучинского стража увела в его покои под замок.

Я посмотрел на Олега, безмолвной скалой застывшего у дверей, и Поздея. Откинувшись на высокую спинку кресла, прикрыл горящие от недосыпа глаза и позволил себе расслабиться. Можно было выдохнуть.

Я лениво потянулся к кубку с квасом, когда с улицы вдруг донесся многоголосый гомон. Тишину кремлевских палат разорвали конское ржание, лязг железа и зычные окрики караульных. Оставив кубок, я быстро шагнул к распахнутому окну.

Внизу, во внутреннем дворе, клубилась серая пыль. Сквозь открытые Спасские ворота въезжал конный отряд. Всадники держались в седлах тяжело, уставшие лошади роняли – гнали их, явно не жалея.

Впереди, на мощном гнедом жеребце восседал дед Прохор. Он возвращался с охоты.

Спустя минут двадцать дед уже тяжело топал по дубовым ступеням. Створка распахнулась. Прохор Евстигнеевич переступил порог. Кольчуга под распахнутым кафтаном посерела от дорожной грязи, лицо осунулось, а в глубоких морщинах залегла глухая усталость. Однако взгляд из-под кустистых седых бровей оставался цепким, а на губах играла жесткая, хищная усмешка.

Олег и Поздей невольно отступили на шаг, освобождая дорогу отцу.

– Добрались, Андреюшка, – рокотно выдохнул дед, стягивая запыленную шапку.

– Гладко ли прошло? – негромко спросил я, подходя вплотную к родичу.

– Как велено. – Прохор удовлетворенно крякнул. – Места у нас глухие, лихого люда по трактам гуляет в достатке. Заблудились ляхи в лесах. Все четверо сгинули, ни единого следа не сыскать.

Слова старого воина прозвучали буднично, но за ними стояла безжалостная, кровавая работа.

Дед сунул широкую ладонь за пазуху и извлек на свет плотный, свернутый трубкой пергамент. Красный сургуч чужой печати остался нетронутым.

– А вот и грамотка, что они Сигизмунду везли.

Глава 15

Красный сургуч с печатью Гонсевского вызывающе блестел в тусклом пламени свечей.

Одним движением я его сломал и, развернув пергамент, впился взглядом. Но, как и в послании Мнишек, латиница издевательски выстраивалась в витиеватые польские фразы.

«В моем времени английский был международным языком, – зло подумал я. – А здесь изволь учить ляшский, ну и татарский тоже пригодится».

Дед Прохор стоял напротив стола, сложив на груди руки. Дядя Поздей, пристроившийся в углу на лавке, шумно зевнул, прикрыв рот ладонью. Олег сидел рядом со скучающим выражением лица.

– Олег, найди Бучинского и приведи.

Дядюшка тут же поднялся и пошел искать секретаря.

Ждать пришлось недолго. Спустя десяток минут стража втолкнула в кабинет Яна Бучинского.

Он поправил ворот кафтана и замер, преданно глядя мне в лицо.

– Садись, Ян, – указал я на лавку. – Оцени-ка письмецо.

Бучинский осторожно опустился на лавку. Когда я пододвинул к нему письмо Гонсевского, поляк невольно подался вперед. Быстро пробежался взглядом по строчкам, и я заметил, как тонкие пальцы секретаря невольно сжали край пергамента.

– Ох… – выдохнул он, и в голосе проскользнуло нечто среднее между восторгом и страхом. – Это письмо пана Гонсевского… королю Сигизмунду.

– О том нам ведомо, – махнул я рукой. – Ты читай давай, что пишут.

Дед Прохор хищно прищурился.

Бучинский сглотнул и заговорил быстро, стараясь не запинаться.

– Пан посол в великом смятении. Пишет, что в Москве всё перевернулось вверх дном. Что власть взял… Князь Старицкий. – Ян запнулся, бросил короткий взгляд на меня и тут же вернулся к грамоте. – Называет вас опасным и хитрым, лишенным всякой жалости. Жалуется королю, что вы откровенно презираете шляхту, плюете на дипломатический политес и иезуитов к ногтю прижали.

– Не чту ляхов? – Я невольно усмехнулся. – Дальше читай.

Поздей в углу довольно крякнул, а Олег лишь сильнее сжал рукоять сабли.

– Гонсевский думает… – Бучинский заговорил тише. – Грядущий Земский собор ничего не решает. Он пишет, что, если не вмешаться немедля, Старицкий точно станет царем. И тогда Польша потеряет Русь навсегда.

Я барабанил пальцами по столешнице, слушая перевод.

– И какой же выход видит ясновельможный пан? – спросил я.

– Просит золота, – почти прошептал Ян. – Огромные суммы. Пишет королю, что бояр надобно покупать не скупясь. Слезно молит Сигизмунда дать средства. Дабы хоть так могли влиять на политику царства Московского, когда Старицкий сядет на престол.

Я откинулся на спинку кресла. В груди шевельнулось холодное, почти физическое удовлетворение.

– Слышали, господа? – Я обвел взглядом своих родственников. – Мы с вами нынче дорого стоим. Пан посол считает, что без золота с нами не сладить.

– Пусть шлет. – Дед Прохор оскалился в густую бороду. – Золотишка много не бывает. А гонцов… гонцы снова в лесу потеряются. Уж больно места у нас для ляхов неудобные.

Я забрал письмо у притихшего Бучинского. Теперь у меня на руках была идеальная удавка для любого боярина, который на решит заикнуться о выгоде союза с Сигизмундом.

– Ступай, Ян. Отдыхай, – кивнул я страже. – Только помни: это письмо видел только ты. И если хоть слово из него вылетит за пределы этого кабинета… – Я не закончил, но Бучинский понял всё без слов.

Когда секретаря увели, я посмотрел на притихших родичей.

– Ну что? Пора готовить ответный ход. Раз Гонсевский хочет покупать бояр, мы дадим ему такую возможность. Только продавать будем дорого. Да и подумать надо, как письмо доставить королю, а то не пришлет еще денег.

Приказав накрыть стол, мы перекусили, продолжая обсуждать письмо посла, а там и спать разошлись.

Утро началось с тягучего колокольного звона.

Стоять утреннюю службу в соборе было привычно и почти не в тягость, хоть я с удовольствием бы спал.

Под древними, закопченными сводами монотонно читались молитвы. Воздух был густым от ладана и запаха сотен тел. Патриарх Иов, опираясь на резной посох, вел службу. А за моей спиной застыли думные чины. Отбивая бесконечные поклоны, я заставлял себя сохранять на лице маску благочестия. Хотя в голове роились разные мысли: когда, блин, это закончится, задница чешется неимоверно, а надо терпеть.

Когда служба закончилась, наступил завтрак в кругу родичей. Я жевал механически. Вкуса не чувствовал, только сухость в горле и глухое раздражение.

Перекусив, пересилил лень и направился в казенный приказ, где Власьев с дьяками все еще считали богатство Шуйских.

Подьячие сновали вокруг. Скрипели перья и звенели свинцовые гирьки на весах, щелкали костяшки счетов.

Афанасий Власьев выглядел бодрым и довольным. Заметив меня, глава Посольского приказа отложил счетную книгу и шагнул навстречу, сияя, как начищенный ефимок.

– Считаем, Андрей Владимирович, – с нескрываемой гордостью доложил дьяк, утирая рукавом пот со лба. – Всю ночь не смыкали глаз. Только звонкой монеты, если на наши переводить, уже тысяч на пятьдесят набрали, и то половина. К полудню, Бог даст, общую опись подготовим.

Я молча кивнул, обходя ряды сундуков, и задумался…

В Москву сейчас стягивались выборные люди из городов. А кроме как с нижегородскими, я дел не имел ни с кем, и знают они меня только по слухам. А сами и не видели ни разу.

– Афанасий Иванович. – Я повернулся к дьяку, глядя, как очередной подьячий с трудом тащит мешок. – Продолжай, но есть еще и другое дело. Слушай наказ: к вечеру повелеваю собрать в Кремле всех прибывших выборных людей от городов. Всех до единого.

Власьев замер, удивленно приподняв брови.

– Устроим пир, – отрезал я, не давая ему времени на возражения. – Но в честь городов русских. Эти люди должны увидеть щедрого и сильного хозяина, который знает их нужды. И не даст в обиду ни себя, ни их.

Это надо было сделать еще раньше, не догадался. Умная мысля приходит опосля.

– Исполню, княже. – Власьев коротко поклонился.

Я еще раз окинул взглядом происходящее и направился на выход с подворья.

– Засиделся я в Кремле, дядюшка, – бросил я на ходу. – Прокатимся по Москве, посмотрю, как народец поживает.

Выйдя с подворья, я запрыгнул в седло Черныша, который преступил копытами, и погладил его по шее.

– Тише, бродяга. Сейчас разгуляемся, – прошептал я.

Олег уже сидел в седле своего серого в яблоках мерина, привычно проверяя, легко ли выходит сабля из ножен.

Рядом десяток сторожей уже взбирались в седла.

– Куда двинем? – негромко бросил Олег, поправив шапку.

– К торгу в Китай-город.

Мы тронулись. Копыта звонко зацокали по брусчатке, выбивая дробный ритм. Проехали мимо Архангельского собора, мимо кучкующихся у палат подьячих, которые провожали нас взглядами. Для них мой выезд без пышности был странен, вопиющее попрание традиций. Но мне было плевать, шел я дорогой Дмитрия, но не наглея.

У Спасских ворот караул вытянулся, и мы выплеснулись из тени надвратной башни в бурлящую Москву.

Ехали неспешно. Впереди пара сторожей, за спиной Олег.

Черныш нервно прядал ушами. Я смотрел на прохожих, а они на нас. Простой люд замирал, видя богатый конвой, и торопливо снимал шапки, не зная точно, кто именно едет.

А те, кто узнавал меня, начинали кланяться и крестить.

Выйдя в Китай-города, на пересечении двух узких улочек, ведущих к торгу, мы уперлись в пробку.

Тяжелая телега, нагруженная мешками, намертво засела в глубокой яме, до краев заполненной зловонной жижей. Колесо ушло в грязь почти по самую ось. Изможденная, тощая лошаденка хрипела, роняя клочья пены, а её бока ходили ходуном под ударами кнута.

– Но, пошла! Пошла, окаянная! – орал возница, заходясь в бессильной злобе. Его приятели-мужики, такие же потные и злые, упирались плечами в борта, но ноги скользили по жиже, не давая никакой опоры.

Но самым диким в этой картине был не избитый скот. Рядом с ямой суетился тщедушный монашек в засаленной рясе. С благостным лицом он размахивал кропилом, щедро поливая грязное колесо водой из медного ведерка.

– Изыди, бес, из-под земли! Укрепи, Господи, дерево против скверны! – завывал он.

Толпа крестилась. Кто-то вздыхал, давая советы хлестнуть сильнее по морде, чтобы лошадь страх божий почуяла.

– Стой, – бросил я Олегу, натягивая поводья.

Спешился раньше, чем охрана успела среагировать. Сторожа рявкнули, расчищая путь:

– Пр-р-рочь! Князь Старицкий едет!

Толпа охнула и отхлынула. Возница замер с занесенным кнутом, вжав голову в плечи.

Я подошел к монашку. Тот застыл, мелко крестясь уже в мою сторону.

– Водица, говоришь, поможет? – негромко спросил я.

– Так… бес же в грязи засел… – пролепетал он.

Я молча вырвал ведро у него из рук и выплеснул содержимое в яму.

– Иди с миром, отче. Пока я тебе это ведро на голову не надел. – Кивнул Олегу, и тот коротким тычком в плечо отправил изгонителя бесов подальше.

– Олег. – Я указал на толстую дубовую жердь, подпиравшую соседний забор. – Неси сюда, а вы, люди православные, навалились на борт, но только по моей команде! – скомандовал я мужикам.

Те, почуяв, что их не собираются пороть, суетливо закивали.

– Вниз суй, под ось, – командовал я, указывая Олегу место для рычага. – Так, теперь опору… вон тот камень подложи.

Я встал рядом.

– А ну, православные, навалились! – гаркнул я, упираясь рукой в холодную, мокрую древесину жерди вместе с Олегом. – И-и-и… раз!

Дерево натужно скрипнуло. Жердь выгнулась. Задняя часть телеги медленно, со стоном начала выходить из плена. Колесо, чавкнув, показалось над поверхностью.

– Ходу! Но-о-о! – заорал возница, дернув лошадь под уздцы.

Телега качнулась, перевалила через край ямы и выкатилась на сухой участок.

Народ замер в каком-то ступоре. Они смотрели то на очистившуюся от грязи телегу, то на мои руки, испачканные в щепе и пыли, то на волшебную дубину.

Я вытер ладони о поданный Олегом платок и легко запрыгнул в седло.

– На Бога надейтесь, православные, – бросил я громко, забираясь в седло, – а сами не плошайте.

Дав шенкеля коню, я поскакал дальше и кожей почувствовал, как за моей спиной рождается легенда. О князе, который грязи не боится и бесов бревном гоняет.

Вскоре узкие улочки выплюнули нас на торг.

Он встретил криками и запахом свежепеченого хлеба, сыромятной кожи, дегтя, пряностей, конского пота и рыбы. Шум стоял такой, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Сотни деревянных лавок, навесов и просто расстеленных на земле рогож тянулись бесконечными рядами. Тут были и суровский, и охотный, железный, хлебный…

– Спешимся, – скомандовал я, спрыгивая с Черныша и передавая поводья одному из сторожей.

Олег недовольно крякнул, сдвинув шапку на затылок.

– Опасно, Андреюшка. В такой толпе ножом пырнуть – дело одного вздоха.

– Держитесь рядом, но людей не пугайте, – отрезал я, шагнув в гудящую людскую реку.

Мы пошли сквозь ряды.

Вот хлебный. Горы муки, кули с зерном. Я остановился у дородного, бородатого купца, который смерил меня настороженным взглядом. Охрана за спиной деликатно, но жестко оттеснила зевак.

– Почем рожь нынче? – спросил я, зачерпнув горсть зерна из открытого мешка. Оно было сухим, крепким.

Купец наконец отмер и торопливо стянул шапку.

– Два алтына за четверть, светлый князь… Дорого берем, из Рязани обозы идут. Лихие люди шалят. – Голос его дрожал, будто мужик ожидал моего гнева.

Я ссыпал зерно обратно. Два алтына. Цены кусались.

– Вези больше, не бойся. Почистим дороги от люда разбойного, – негромко, но так, чтобы слышали соседи-торговцы, произнес я. Бросил на прилавок серебряную чешуйку. – А зерно хорошее.