Текст книги "Наследник 5 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Шимохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 10

– Аминь! – выдохнула площадь тысячами глоток.

Этот единый мощный звук ударился о древние стены Успенского собора и, казалось, заставил вздрогнуть сами купола.

Я медленно поднялся с колен.

Напряжение отхлынуло, оставив после себя звенящую пустоту, а на плечи навалилась усталость.

Я повернулся к патриарху Иову. Старец смотрел на меня с нескрываемым интересом, опираясь на свой посох.

– Святейший. – Голос мой звучал хрипло, но достаточно твердо, чтобы слышали ближние бояре. – Прими святыни под свою руку. Пусть хранятся в соборе под крепкой стражей и неусыпной молитвой, покуда Храм Воинской Славы в Старице не поставим.

Патриарх степенно кивнул, осеняя древний меч и писание крестным знамением:

– Исполним, княже. Великое и благое дело ты сегодня явил.

Я коротко поклонился духовенству, перекрестился.

Тем временем святые отцы, подняв реликвии, пошли в храм… где в честь обретенных и появившихся мощей началась служба, которую вел лично патриарх.

В храм попасть смогли лишь самые родовитые, остальной народ стоял на улице.

Тихий и успокаивающий голос патриарха, читающего молитву, разлетался в храме. А я думал, хватит ли того, что я сделал, чтобы стать царем, и не сверну ли я шею в ближайшее время.

Когда служба закончилась, я пошел на выход, толпа расступалась передо мной, как Красное море перед Моисеем. Люди смотрели на меня широко раскрытыми глазами, тянули руки, пытаясь коснуться полы моего кафтана, но охрана жестко, хоть и без грубости, держала коридор.

За моей спиной тяжелой, уверенной поступью шли самые верные люди. Дед Прохор, хмуро зыркающий по сторонам, дядя Олег, у которого рука привычно уже лежала на эфесе сабли, и Прокоп, только что доставивший в Москву мою казну и святыни.

Мы шли молча в палаты. Воздух вокруг гудел от колокольного звона и людского шепота.

Едва тяжелая дубовая дверь кабинета в палатах захлопнулась, отсекая суету кремлевских коридоров, я позволил себе расслабиться. Без сил рухнул в кресло с высокой спинкой, стянул с головы шапку, отбросив ее на стол, и с наслаждением расстегнул тугой ворот кафтана.

Дед с кряхтением опустился на лавку у стены. Дядя Олег встал у окна, вглядываясь во двор. Прокоп же остался стоять посреди кабинета, отряхивая пыль с дорожного зипуна.

– Ну, – выдохнул я, прикрыв глаза на пару секунд и возвращаясь в привычный режим. – Казну доставили в сохранности – это главное. Рассказывай. Как там моя вотчина? Не разбежались без присмотра?

Прокоп усмехнулся в бороду, и его пропыленное лицо просветлело.

– Твоими молитвами, княже, стоит крепче прежнего. Аксинья моя ключи от хозяйства мертвой хваткой держит. Там теперь мышь мимо амбара не прошмыгнет, не то что вор какой. Порядок.

– А с землей что?

– С землей работа кипит, – довольно доложил Прокоп. – Братья Степурины вместе с теми пленными казачками, что ты отрядил, времени даром не теряют. Лес под новую пашню валят так, что только щепки во все стороны летят. Мужики работают на совесть, казаки тоже дурить не думают – смекнули, что ты им жизнь сохранил не для того, чтобы они на завалинке сидели. Скоро новые поля будут.

– Добро, – кивнул я. – А со стеклом как?

– Печи не остывают, Андрей Владимирович, – кивнул Прокоп. – Работает Тарай, пополняет запасец, что-то новое делать пытается, но мне не показал. Сказал, что не готово еще. Живем, княже.

Я удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Хоть где-то у меня был надежный, работающий как часы тыл.

Я видел, как Прокоп переминается с ноги на ногу, явно не решаясь перейти к плохим новостям…

– Что там, Прокоп? – Я подобрался, внутренне готовясь к очередному удару. – Говори как есть.

Прокоп тяжело вздохнул, огладив бороду.

– Тут такое дело, княже… С обозом нашим из Старицы один человек пришел. Вернее сказать, приполз давеча. Еле живая душа в теле держится. Я его с собой в Москву и прихватил. Рассудил, что ты сам должен его судить.

Я нахмурился. Судить?

– Зови.

Прокоп приоткрыл тяжелую дубовую дверь и коротко кивнул страже в коридоре. В кабинет ввели человека.

Я впился в него взглядом и не сразу поверил своим глазам. Мой дворецкий из Старицы. Мой лощеный, всезнающий Илья, которого я отправлял с теми, кто не вызывал доверия, в Царев за конями.

Едва дверь закрылась, Илья рухнул на колени. Он не просто упал, а с размаху ударился лбом о дубовые половицы, да так, что гул пошел.

– Прости, князь-батюшка! – Голос его сорвался в хрип, полный животного отчаяния. Он зарыдал, цепляясь пальцами за край ковра.

– Не вели казнить! Не сберег я казну твою! Не удержал людишек! Подвел тебя, Андрей Владимирович! Оплошал!

Дед Прохор у стены крякнул, а дядя Олег нахмурился, пытаясь понять.

Я молча смотрел на раздавленного человека.

– Встань, Илья. – Голос мой прозвучал сухо и хлестко. – Слез не лей. И говори толком. Что случилось?

Он поднялся, цепляясь за край стола, но глаз поднять так и не посмел. Его трясло.

– Как ты велел, княже, пошли мы на юг. Людишки, что ты со мной отправил… из полка-то твоего, поначалу слушались. Добрались мы до Царева. Все исполнил! – В его голосе промелькнула исступленная гордость. – Подворье я там выстроил! Крепкое, как ты наказывал. С амбарами сухими, с тыном высоким, все честь по чести. Для летнего похода подготовил, ни единой копейки зря не перевел!

Он болезненно скривился.

– А как пришло время на торг идти… коней да кобылиц на развод закупать… тут они и…

Илья сглотнул, по его щеке покатилась слеза.

– Ночью связали меня. Били смертным боем, княже… Кости ломали. Смеялись в лицо: зачем нам князю служить, коли новый царь Петр объявился? Он волю дает и золото! Забрали всю казну до последней монеты и ушли к вору. А меня в канаве бросили помирать, да не только меня, но и всех, кто не пошел с ними. А прежде семерых убили, кто против них встал за тебя.

Он снова опустил голову, окончательно поникнув.

– Еле выжили. Христовым именем кормилися, с собаками за корку дрались, покуда до своих не добрались… Виноват я, не углядел. Людей погубил и дело не сладил. Голову руби, князь. Я готов.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Дядя Олег презрительно сплюнул в угол.

А я смотрел на Илью и… не чувствовал злости.

Поднялся из-за стола, приблизился. Тот зажмурился, явно ожидая удара или приказа позвать палача.

Вместо этого я тяжело положил руку на его дрожащее плечо. Илья вздрогнул и уставился на меня.

– Спаси их души, – произнес я и перекрестился, а следом и все остальные. Глядел я при этом прямо в лицо Ильи. – Но, видимо, вся гниль с тобой была.

Он непонимающе захлопал ресницами.

– Я ведь отдал тебе тех, кто доверия не вызывал. Думал, в деле себя покажут, а оно вон как вышло. Гнилая порода наружу полезла. – Я убрал руку с его плеча и усмехнулся. – Серебро – это прах. Малая плата за то, чтобы в нашем полку ни одного предателя не осталось. Считай, мы за это серебро войско свое очистили. Погибших жаль, панихиду по ним справим.

Илья смотрел на меня так, будто я вдруг заговорил на латыни. Он ждал смерти, а получил… оправдание?

– А за то, что ты выжил, – веско добавил я, – что клятве не изменил, даже когда смерть в глаза смотрела, и сказкам воров не поверил… что подворье в Цареве выстроить успел – за то хвалю. Не забуду. Тут не плаха нужна, Илья, а награда, как и остальным.

Илья издал странный звук, похожий на всхлип, и ноги его снова подогнулись, но я успел подхватить.

– А как же… тати эти? – робко, с затаенной надеждой прошептал он. – Ушли ведь с серебром… Безнаказанными.

Я усмехнулся, и от этой улыбки, видимо, повеяло таким холодом, что Илья поежился.

– Не ушли. Я с Петрушкой свидался. Не слышал разве? Догнал их мой суд.

Илья шумно выдохнул. В его взгляде вспыхнул такой фанатичный, неистовый огонь преданности, что мне на миг стало не по себе.

– Прокоп. – Я повернулся. – Отведи его в баню. Отмыть, лекаря к нему приставить, одежу справить новую, добротную. Как на ноги встанет – вернется к своим обязанностям. Пока на моем подворье, да и тут пусть глядит, мне верные уши нужны больше, чем мешок серебра.

Илья, поддерживаемый Прокопом, уже сделал неуверенный, шаркающий шаг к двери, когда я кое-что вспомнил и веско произнес:

– Погоди.

Прокоп тут же остановился, а Илья замер, испуганно втянув голову в худые плечи.

– Еще один вопрос, Илья. Ты ведь писал про меня? Докладывал, что я в Старице делаю, с кем говорю да что в уме держу?

Илья побледнел так, что свежие багровые шрамы на его лице проступили жуткой сеткой. Ноги его снова подогнулись, и он, выскользнув из крепкой хватки Прокопа, тяжело рухнул на колени.

– Писал, княже! – выдохнул он, с диким ужасом глядя на меня снизу вверх. – Виноват, писал! Но то государю нашему, Дмитрию Иоанновичу! Родичу твоему! Наказ его строгий был – за тобой приглядывать, глаз не спускать!

Он судорожно сглотнул, цепляясь дрожащими пальцами за край моего кафтана.

– Но я не все отписывал, клянусь крестом святым! Многое утаил, сберег! Вреда тебе не чинил!

Я медленно кивнул. Так я и думал. Лжедмитрий был инфантилен, но не глуп и за своим внезапно объявившимся родственничком присматривал. То, что Илья сидел на двух стульях, было ожидаемо.

– Встань. – Я поморщился, отступая на шаг. – Знаю я про царский наказ. Потому и не виню.

Илья издал сдавленный всхлип, но я тут же поднял руку, останавливая его излияния.

– Прощаю, да не до конца. Доверие, Илья, просто так не вернешь. Как я и сказал, здесь останешься.

– Век не забуду, светлейший князь! – Илья перекрестился дрожащей рукой. – Землю рыть буду, а все вызнаю! Дворы вылижу! Ни одна муха без твоего ведома не пролетит!

– Иди уже, – устало махнул я рукой. – Прокоп, подводы с казной на мое подворье, в отдельную клеть под замок, и сторожей приставь.

– Исполню, княже, – поклонился Прокоп.

Дверь за ними тяжело закрылась, отсекая нас от дворцовой суеты.

В Дед Прохор кряхтя поправил сползший пояс, а дядя Олег у окна недовольно цокнул языком, провожая взглядом закрывшуюся створку.

Я прошел к своему креслу и тяжело рухнул в него, с силой потирая виски. Вся моя холодная, бесстрастная маска вершителя судеб слетела в одно мгновение.

– Жаль серебра, Андреюшка, – глухо прохрипел дед, нарушив тяжелую тишину. – Немалую казну тати умыкнули.

Я резко убрал руки от лица и вскинул на деда потемневший взгляд.

– Да бес с ним, с серебром, деда! – с досадой вырвалось у меня. – Плевать я хотел на это серебро. Еще наживем! Вон, стекло продадим.

Я вскочил на ноги, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

– Мне кони нужны! – Я с размаху ударил кулаком по дубовой столешнице, так что звякнула чернильница. – Не просто под седла. Я же Илью за жеребцами да кобылицами посылал! На развод! Есть у меня конечно, но мало.

Дядя Олег нахмурился, отходя от окна:

– Дались тебе эти кобылицы, племяш. У ногайцев купим или у татар, как обычно. Завсегда так делали. Пригонят табун из степи – выбирай не хочу.

– Вот потому и через пень колоду все, что завсегда! – огрызнулся я, нервно меряя шагами кабинет. – Мы от чужих табунов зависим, как младенец от мамкиной юбки! Чуть что – война, засуха или просто хан не с той ноги встанет, – татары цены втрое задерут или вовсе коней не дадут. А нам свои нужны! Чтобы Русь сама себя обеспечивала! А мы от них зависим, сами с ними воюем и сами же платим… Вот радость-то.

Я остановился напротив них, тяжело дыша.

– Да, опять же, они степные, легкие. Сами видели, на чем ляхи ездят. Не чета тем. Нам такие и надобны. Ляхи-то нам не продадут столько табунов или такую цену заломят, что на паперть иди. И где взять?

Вопрос повис в воздухе. Дед мрачно жевал губу, а дядя Олег задумчиво скреб подбородок.

Тяжелую, вязкую тишину кабинета разорвал скрип дверных петель.

Мы разом обернулись. На пороге стоял Афанасий Иванович Власьев. Выглядел он встревоженным, седая бородка всклокочена, а к груди он бережно прижимал пухлую стопку бумаг.

– Не вовремя я, князь? – Власьев замялся у порога, переводя взгляд с моего хмурого лица на насупившихся деда и дядю.

– Заходи, Афанасий Иванович. – Я с тяжелым вздохом опустился обратно в кресло. – У нас нынче что ни весть, то не вовремя. Рассказывай.

Дьяк торопливо прошел к столу и, подавшись вперед, заговорил вполголоса:

– Поляки, княже. Посол Сигизмундов, Александр Гонсевский, гонцов тайно из Москвы выслал. С грамотой к королю.

Я мгновенно подобрался, отгоняя прочь мысли о лошадях.

– Давно ли выехали?

– Сегодня поутру, – быстро ответил Власьев. – Едва ворота отворили. Отряд небольшой, четверо всего. О двуконь пошли, налегке, чтоб сподручнее и быстрее скакать было. Токмо доложили мне о том.

Четверо. Гонсевский, видать, решил не привлекать внимания большим отрядом, надеясь, что проскользнет незаметно. Что в той грамоте – гадать не нужно: либо войска просит, либо инструкций, да докладывает о произошедшем. И то и другое мне сейчас поперек горла.

– Дед. – Я резко повернулся к родичу.

Тот подобрался, мгновенно считывая мой настрой.

– Собери три десятка. Из тех, кто в седле как влитой сидит и саблей машет без промаха. – Мой голос звучал холодно и размеренно. – Пусть прямо сейчас пускаются вдогонку. Три десятка даю, потому что неизвестно еще, какой дорогой поляки пойдут. Если след потеряют, пусть разделятся, но нагонят.

– А с поляками что делать, коли догоним? – деловито, без тени эмоций уточнил дед.

– Грамоту, что королю везут, забрать нетронутой и доставить мне. – Я выдержал тяжелую паузу, глядя деду в глаза. – А сами гонцы… Места у нас дикие, леса густые. Разбойного люда по трактам гуляет в достатке. Заблудились поляки. Сгинули. Чтобы ни один не ушел и не выплыл потом.

Дед хищно оскалился в бороду. В его глазах блеснул огонек.

– Сделаем, Андреюшка. Они и пикнуть не успеют. В лесу следов не сыщешь.

Он тут же круто развернулся и, не теряя ни секунды, покинул кабинет, чеканя шаг. Тяжелая дверь за ним с глухим стуком закрылась.

Я же перевел взгляд на Власьева. Дьяк нервно сглотнул, явно впечатленный тем, как буднично я принял решение.

– А это что за талмуд ты к сердцу прижимаешь? – кивнул я на пухлую стопку бумаг в его руках, возвращая разговор в мирное русло.

На губах дьяка мелькнула бледная, но на этот раз вполне довольная усмешка. Он аккуратно, почти с благоговением положил бумаги передо мной на стол.

– А это, княже, плоды твоего милосердия. – Власьев многозначительно прищурился. – Допросные листы. Отмыли мы князя Федора Ивановича Мстиславского, как ты и велел. В баньке попарили, чистую рубаху дали, чарку вина поднесли.

Я взял верхний лист. Мелкая, убористая вязь строчек, написанных подьячим, пестрела именами и датами.

– Запела пташка? Выполнил уговор?

– Еще как запела! – усмехнулся Власьев. – Как на духу все выложил. Кто Шуйскому ворота открывал, кто серебро по посадам раздавал…

Дьяк наклонился ближе, и глаза его алчно блеснули:

– Он схроны свои выдал, княже. Как и говорено было. Сдержал свое слово.

Дядя Олег у окна крякнул и негромко произнес:

– Вот тебе и кони, племяш…

Я пробежался взглядом по первым строчкам.

– Добро, Афанасий Иванович. Добрую службу сослужил. Оставь это мне. Как останусь один, сяду в тишине да изучу. А уж потом решу, чьи головы с плеч полетят и кого за серебром отправлять. А пока… Зови-ка мне сюда заморского гостя. Яна Питерсона. Будем долги отдавать да новые дела крутить. Дядя, беги на подворье к Прокопу, привезите мне часть казны. Пересчитайте, чтобы было пять тысяч сто рублев, и сюда. Да тихонько, со сторожами.

Они тут же покинули кабинет, оставляя меня одного в тишине. Разбираться со словами Мстиславского не хотелось, и, немного посидев, я начал прокручивать в голове, как строить беседу с Яном и чего можно из него выбить полезного для государства и меня лично.

Спустя час появился дядя, и в комнату внесли несколько сундуков, полных серебра.

– Все исполнил, Андрей, считать умаялись, три раза вновь начинали, – хмыкнул он, усаживаясь на лавку.

– Славно, – улыбнулся я, подбадривая его.

Спустя еще полчаса дверь отворилась, и на пороге появился Ян Питерсон. Голландец выглядел напряженным. В его умных, чуть навыкате глазах читалась настороженность: когда правитель зовет кредитора это может закончиться либо богатым кушем, либо плахой. Следом за ним скользнул Власьев.

Ян снял свою шляпу с широкими полями и отвесил глубокий, изящный поклон, метя перьями пол.

– Князь Андрей Володимирович, – произнес он с легким акцентом. – Явился по вашему зову.

– Проходи, Ян, присаживайся. – Я указал ему на лавку. – В ногах правды нет.

Голландец осторожно сел, расправляя полы темного камзола, и выжидательно посмотрел на меня. Власьев замер у стены, сложив руки на животе. Дядя прищурился и чуть выдвинулся вперед, вставая между мной и им, но не мешая.

– Я человек слова, Ян, – начал я без долгих предисловий. – Ты привез мне мушкеты. Я обещал заплатить.

Я кивнул дяде. Он подошел к сундукам и, кряхтя от натуги, вытащил на стол восемь увесистых кожаных мешков. Серебро звонко стукнуло о дубовую столешницу.

– Здесь ровно половина долга чистым серебром, – сказал я, глядя, как округляются глаза голландца. – Вторую половину ты должен был уже получить рухлядью. – И я посмотрел на Власьева, который тут же кивнул.

Ян Питерсон недоверчиво потянул к себе один из мешков, развязал тесемку и заглянул внутрь. Достал тускло блеснувшую монету, попробовал на зуб.

– Ваша светлость… – пробормотал он, переводя ошарашенный взгляд с монет на меня, будто и не верил, что я выполню уговор.

– Мое слово верное, – усмехнулся я. – Купцы должны знать: с князем Старицким дела вести выгодно. Но позвал я тебя не только долг отдать. Поговорить надо. О деле куда большем, чем пара сотен пищалей.

Голландец мгновенно подобрался.

– Слушаю вас со всем вниманием, светлейший князь.

Я подался вперед, сцепив пальцы в замок.

– Расскажи мне о вашей компании, как там она зовется? Да не сказки для зевак, а суть. Кто в нее войти может? На каких условиях? И какова выгода?

Питерсон крякнул, явно не ожидая такого поворота. Чтобы русский боярин интересовался устройством европейского акционерного общества? Такого в его практике еще не бывало.

– О, это великое предприятие, князь! – с гордостью начал он. – Наши Генеральные Штаты дали компании право торговать от мыса Доброй Надежды до самого Магелланова пролива! Мы строим корабли, нанимаем войска, можем даже объявлять войну и заключать мир от имени республики! А пайщиком может стать всякий, кто внесет свою долю в капитал. Выгода… – он прищелкнул языком. – Выгода от пряностей и шелка бывает такова, что на один гульден можно получить десять!

– Всякий, говоришь? – Я прищурился. – А если русские купцы захотят в вашу компанию войти? Пай внести, долю малую выкупить, людей своих посадить?

Питерсон поперхнулся воздухом. Он уставился на меня так, будто я предложил ему слетать на Луну.

– Русские… в компанию? – пробормотал он, нервно теребя кружевной воротник. – Светлейший князь, это… это неслыханно. Господа в Амстердаме – они люди жесткие. Дело это непростое, и, признаться, от меня тут ничего не зависит. Но если и смогут… то это будет стоить очень, очень дорого. Да и зачем им делиться?

– А затем, Ян, – мой голос стал тихим и вкрадчивым, – что я могу предложить вашим господам не просто золото или серебро, а то, ради чего они удавятся.

Голландец замер, боясь дышать.

– Если мои купцы войдут в вашу компанию, – чеканя каждое слово, произнес я, – эта компания получит беспрепятственную дорогу. Волжский путь. В Персию. За шелком. Без нападений, под охраной, и с такими смешными пошлинами, что ваши барыши взлетят до небес. Вам больше не придется огибать полмира и топить корабли в океане.

Глаза Питерсона стали размером с те самые серебряные монеты. Путь в Персию через Русь был мечтой всей Европы. Англичане годами бились за это право и получали отказ.

– Иисусе милосердный… – выдохнул он, хватаясь за сердце. – Это… об этом нужно разговаривать в Амстердаме! Срочно!

– Вот и поговоришь, – удовлетворенно кивнул я, откидываясь на спинку кресла. – Как корабли свои в обратный путь снаряжать будешь, возьмешь с собой моих людей. Пару–тройку толковых русских купцов да десяток отроков побойчее. Купцы с вашими беседу поведут, а отроки пусть смотрят, как у вас дела делаются, навигации да торговому счету учатся. Согласен?

– Я… я почту за честь, светлейший князь! – Питерсон вскочил и отвесил такой поклон, что едва не ударился лбом о пол.

Он уже видел себя сказочно богатым человеком, принесшим на родину такой контракт.

– Вот и славно. Ступай, Ян. Только не спеши, все продумай, да и мне людей надо подобрать. А дел нынче много. Еще поговорим, как все готово будет.

Когда счастливый, слегка ошалевший голландец скрылся за дверью с моими сторожами, что помогли нести серебро, Власьев шумно выдохнул и подошел к столу. На его лице читалось крайнее недоумение.

– Княже, Андрей Владимирович… – Дьяк почесал затылок. – Не взыщи за дерзость, но на кой ляд нам это сдалось? Отроков за море слать, в компанию их басурманскую проситься… Зачем нам туда лезть? Они ж и так сами все привозят! Сиди на торгу да пошлину собирай.

Я посмотрел на главу приказа. Умный мужик, хитрый, но мыслит пока масштабами одного амбара.

– Привозят-то привозят, Афанасий Иванович, – вздохнул я. – Да только цены ломят такие, что впору без штанов остаться. А главное – мы берем лишь то, что они изволят нам привезти. А я хочу сам выбирать. Хочу мастеров заморских переманивать. Хочу, чтобы наши купцы сами по морям ходили и диковины возили без посредников.

Я встал и подошел к окну.

– И потом, англичанам пора кукиш показать. Столкнем их лбами с голландцами – нам же выгоднее будет.

– Опасно это, княже, – покачал головой Власьев. – За море нашим людям ходить – сгинут.

– Потому я в их компанию и лезу, – усмехнулся я. – Наших там мало, а под защитой такой силищи торговать куда безопасней. Их компания наших купцов в заморских портах щитом прикроет. Дело это тяжелое, долгое, но жутко интересное, Афанасий Иванович. Будет у Руси своя заморская торговля! А пока… надо крепко подумать, кого с Яном отправить. А там глядишь и свой флот будет, что по морям да окиянам ходит станет. Да и опять же пускать можно по-разному, а коли наши купцы там будут то и они могут ходить по пути этому компания то одна, – оскалился я.

Власьев только крякнул, восхищенно покачав головой, и принялся собирать бумаги.

Остаток дня пролетел как один миг, смазавшись в бесконечную карусель лиц, челобитных, указов и распоряжений. Работал на износ, расставляя фигуры на доске. К вечеру я чувствовал себя так, словно меня прожевали и выплюнули. Спина гудела, в глазах песок.

Бросив все дела, я приказал истопить баньку. Жаркая, пахнущая березовым веником и квасом парная выгнала из тела усталость, а из головы – тяжелые мысли об интригах. Ледяная вода из ушата вернула ясность ума. Я проспал эту ночь как убитый, без сновидений и тревог.

А когда открыл глаза, в слюдяное окно уже било бледное, стылое солнце. Наступал новый день. День, который обещал быть еще жарче предыдущего.

А утро началось не с колокольного звона и не с мирного завтрака.

Я едва успел выпить кружку горячего сбитня, когда дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся Василий Бутурлин. За его плечом маячил бледный, трясущийся как осиновый лист мелкий подьячий с чернильным пятном на щеке.

– Княже! – с порога выпалил Василий, забыв про чинные поклоны. Я ведь сам просил его держать ухо востро и слушать, о чем шепчутся дворовые. – Беда в Аптекарском приказе! Бунт!

Я медленно поставил кружку на стол. Слово бунт всегда пахло большой кровью.

– Какой еще бунт? – не понял я.

– Лекари! – Бутурлин вытолкнул вперед дрожащего подьячего. – Сказывай, ехиднина, что там у вас стряслось!

Подьячий рухнул на колени, комкая на груди шапку.

– Князь… Не вели казнить! Лекари да костоправы, кои после учебы должны по полкам пойти… Отказываются подорожные грамоты брать! Кричат, не пойдем в грязь да под сабли, не по чину им!

– А глава приказа что? – прищурился я. – Боярин Бельский онемел или оглох?

– Боярин Богдан Яковлевич сидят-с… Усмехаются. Говорят, не их это ума дело, людишки, мол, свободные.

Ах ты ж, старый интриган! Не простил, значит, огородных работ. Решил ударить исподтишка, саботировать.

– Дядя Олег! Елисей! – рявкнул я, вскакивая из-за стола. – Десяток сторожей со мной! Идем лечить лекарей и вправлять кости костоправам.

Через четверть часа мы уже входили в палаты Аптекарского приказа. Здесь густо пахло сушеными травами и… откровенным страхом. В просторных сенях толпилось с десятка два молодых мужиков в добротных кафтанах. Увидев меня в окружении вооруженной до зубов охраны, толпа мгновенно стихла и подалась назад.

Я прошел сквозь них, как ледокол, и распахнул двери в главную палату.

Богдан Бельский сидел за массивным столом, перебирая какие-то свитки. Увидев меня, он неспешно поднялся. На его губах играла ехидная, торжествующая ухмылочка человека, который уверен, что поймал врага в капкан.

– А-а, князь Андрей Володимирович, – протянул он, разводя руками. – Пожаловал-таки. А у нас тут, видишь ли.

– Вижу, Богдан Яковлевич. – Мой голос был ровным, как лед. – Почему твои люди царский указ не исполняют? Как указал еще Иоанн Васильевич, и справно все было!

– Так ведь… – Бельский картинно вздохнул. – Люди свободные, князь. Не холопы чай. Их право. Не хотят они в полки на кровь и грязь идти. Хотят в Москве, бояр да люд лечить. Не могу же я их силой в телеги забросить? Покон не велит.

Ну-ну.

Я развернулся к распахнутым дверям, в которые испуганно заглядывали бунтующие выпускники, и вышел к ним в сени.

– Кто здесь отказывается ехать? – не повышая голоса, спросил я. Но в звенящей тишине приказа мой голос ударил, как хлыст. – Вы получаете знания, земля – лекарей в полках, дабы люди воинские от хворей не страдали. Кто пойдет на попятную?

Толпа дрогнула. Большинство из них, поймав мой тяжелый взгляд, тут же потупились. Жить хотелось всем.

– Поедем, княже… – раздались нестройные голоса из задних рядов. – Бес попутал… Возьмем грамоты…

Но впереди остались стоять пятеро. Одеты богаче прочих – явно из зажиточных посадских или купеческих сынков. Они чувствовали за спиной незримую поддержку Бельского и потому держались нагло.

– Не поедем! – выкрикнул самый рослый из них, с дерзким прищуром. – Мы люди вольные! Где хотим, там и лечим! Негоже нам, ученым людям, со стрельцами вшей кормить!

Дядя Олег за моей спиной глухо зарычал, положив ладонь на эфес сабли. Но я поднял руку, останавливая его.

Заложил руки за спину и начал медленно прохаживаться перед пятеркой бунтарей.

– Вольные, говорите? – задумчиво протянул я. – Что ж, давайте рассудим, по справедливости. Вольным людям – вольный счет.

Я остановился напротив рослого.

– Казна кормила. Постель и крышу над головой давала? Давала. Травы лечебные, зелья дорогие из-за моря для вашей учебы покупала?

Парни нахмурились, не понимая, куда я клоню.

– Опять же, учили вас, олухов, уму-разуму, – чеканя каждое слово, продолжал я. – Это казенный кошт. А раз вы служить отказываетесь… Значит, возвращайте долг в казну.

– Какой долг? – побледнел один из упертых.

– Полный, – ласково улыбнулся я. – На каждого из вас казна потратила… ну, скажем, по пятьдесят рублев серебром. Так за это время могли иных обучить, время-то ушло. Это еще пятьдесят рублев. А теперь новых учить. Опять же, пятьдесят рублев.

Пятеро бунтарей пошатнулись, словно я их обухом по голове ударил. Сумма была астрономической. Неподъемной для них.

– У нас нет таких денег, княже! – взвизгнул рослый, теряя всю свою спесь.

– Знаю, – кивнул я все с той же ласковой улыбкой, от которой веяло могильным холодом. – А раз денег нет, долг переходит на семью. Отцов, братьев, дядьев.

Я сделал паузу, наслаждаясь тем, как краска стремительно покидает их лица. Бельский в дверях палаты тоже подобрался, предчувствуя неладное.

– Завтра же весь ваш род: и ближние, и дальние родичи отправятся в Сибирский приказ, – жестко припечатал я. – Будете соболя в тайге бить, пока до последней копеечки долг казне не выплатите. Да лечить уж там.

До лекарей наконец дошел весь ужас ситуации. Одно дело – самому на конюшне под плети попасть за строптивость. И совсем другое – пустить по миру десятки своих родственников. Родня ведь им этого не простит – живьем сожрет прямо по дороге в Сибирь.

Рослый рухнул на колени первым, взвыв в голос. За ним повалились остальные.

– Прости, княже! Поедем! Куда прикажешь, поедем! Хоть к черту на рога! – Они поползли ко мне, пытаясь целовать сапоги, но охрана жестко отпихнула. – Бес попутал! Это не мы! Это все он!

Рослый трясущейся рукой ткнул в сторону дверей, прямо на побелевшего Богдана Бельского.

– Это боярин Бельский нас науськал! Сказал, стойте на своем, ничего вам не будет!

В сенях повисла мертвая тишина. Я медленно перевел тяжелый взгляд на Бельского. Боярин стоял, приоткрыв рот, словно рыба, выброшенная на берег. Он понимал: его только что сдали с потрохами. Публично. Теперь я имел полное право взять его за жабры. Бельский ждал, что я прикажу его вязать.

Но я решил его не трогать. Бояре в Думе и так напуганы моими действиями и смертью Шуйского, не стоит перегибать палку и загонять зверя в угол перед Собором. Оставить его униженным и растоптанным – куда эффективнее.

Я отвернулся от раздавленного Бельского и посмотрел на рыдающую на полу пятерку.

– Вы свое слово, как свободные люди, сказали. – Мой голос разнесся под сводами приказа, вбивая гвозди в крышку их гроба. – Отказались. А я сказал свое. И мое слово твердое. В полки я вас больше не пущу, предавшим раз веры нет.

Я повернулся к дяде Олегу.

– В кандалы их. И в Сибирь. А долг взыскать с семей, имущество отписать в казну.

Сенцы взорвались животным воем умоляющих лекарей. Их крики, казалось, были слышны и в Замоскворечье, служа наглядным уроком каждому, кто решит поиграть с государством в азартные игры.

Я развернулся и пошел к выходу. Краем глаза заметил, как Богдан Бельский бессильно осел на лавку, обхватив голову руками. Он был уничтожен.

Государственные деньги – это не шутка. И теперь в Москве это усвоят все. И что со мной не стоит играть!

С этой мыслью я возвращался в Кремль. Едва перешагнул порог своего кабинета, как понял: завтрак отменяется. За моим столом, по-хозяйски сложив руки на столешнице, сидела тетка Мария. Черная монашеская ряса делала ее похожей на грозную хищную птицу.

Перед ней в свете свечей был развернут длинный, исписанный убористой вязью свиток.

– Долго же ты ходишь, Андреюшка, – сухо поприветствовала она меня, даже не подумав подняться. – Я тут сижу жду.

Я со стоном опустился на лавку напротив, жестом отсылая стражу за дверь.