Текст книги "Наследник 5 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Шимохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 9

Мы влетели в Кремль галопом, взбивая копытами пыль Соборной площади. Черныш храпел, раздувая ноздри, но я не дал ему перевести дух, сразу направив к Красному крыльцу.

Напряжение, державшее меня в келье тетки, не отпустило, а лишь сменило окрас.

– Деда, спасибо за помощь, уж дальше сам, – посмотрел я.

– Зови, ежели чего, Андреюшка, – хмыкнул он в бороду.

Я взбежал по ступеням, на ходу срывая запыленные перчатки, а дядя Олег пристроился за мной. Стража у дверей вытянулась, распахивая створки.

В приемной стоял тяжелый, спертый дух – смесь запаха немытых тел, кожи, прокисшего вина и мужского страха. Капитаны действительно «замариновались».

Увидев меня, они повскакивали с лавок. Вандеман, Кнутсен и третий, мне не знакомый.

Я прошел, не глядя на них, прямо к столу. Сбросил плащ на руки подбежавшему служке, сел и только тогда поднял на них тяжелый взгляд. Дядя Олег опустился рядом на лавку, положив ладонь на рукоять сабли.

– Светлейший князь! – первым не выдержал Вандеман, говоря с акцентом!

– Мы требуем уплаты! – начал Кнутсен. – У нас грамота! Царь Дмитрий Иоаннович обещал нам жалованье!

– А капитан Маржерет… – Голос третьего дрогнул. – Он арестован! Это нарушение всех правил войны! Мы требуем…

Я ударил ладонью по столу, прерывая этот балаган.

– Маржерет? – переспросил я тихо, и от моего тона он вжал голову в плечи. – Ты смеешь упоминать его имя?

Я встал и медленно подошел к ним.

– Он, – ткнул я пальцем в грудь наглецу, – пытался меня убить. Он не ратник, а наемный убийца, который промахнулся.

И обвел их всех ледяным взглядом.

– А вы, после того что устроили, что-то смеете у меня требовать? Надо было вчера просто отойти мне в сторонку, и вы бы сейчас болтались в петле!

Капитаны замерли. Кнутсен бросил испуганный взгляд на своего компаньона, явно не зная, что сказать.

– Мы!.. – воскликнул Вандеман. – Это личное дело Маржерета! Мы солдаты, мы просто охраняли дворец!

– Охраняли? – Я усмехнулся. – И где вы были, когда царя убивали?

Вопрос остался без ответа, и все трое понурили головы.

Я вернулся к столу.

– Итак. Царь Дмитрий мертв. Маржерет сгниет в тюрьме или лишится головы – это я решу позже. А вы делов наворотили, и вся Москва жаждет вашей крови.

Я сделал паузу, давая им прочувствовать безвыходность положения.

– Но я даю вам один шанс. Шанс выжить и даже заработать.

– Какой? – хрипло спросил Кнутсен.

– Вы забываете о Маржерете. Для вас он мертв. Забываете о долгах. Присягаете лично мне. Князю Андрею Старицкому.

Я посмотрел на третьего.

– Ты берешь командование ротой Маржерета на себя. И если хоть один твой солдат посмотрит косо или учудит чего, ляжешь в яму рядом со своим бывшим капитаном. Понял?

– Да, монсеньор… то есть князь! – закивал он. – Мы отрекаемся от Маржерета! Служим тому, кто платит! Я, Луи Пезел, и моя сабля к вашим услугам.

– Вот и славно, – кивнул я. – Условия такие: полная верность, железная дисциплина. За мародерство – смерть. За попытку бунта – смерть. Я плачу вам жалованье из своей казны.

– Мы потратились… – протянул Вандеман.

– Я прикажу выдать вам часть платы вперед, – отрезал я. – Прямо сейчас. Чтобы ваши люди штаны подтянули. Остальное – заслужите верностью.

– А где нам быть? – спросил Кнутсен. – При тебе в Кремле?

– В караулы со стрельцами встанете и в кремле, и по городу, да из полка моего человек будет, чтобы приглядывать.

Я жестко посмотрел на Вандемана.

– Шаг влево, шаг вправо – и ваша жизнь не будет стоить и копейки. Уяснили?

– Да, князь, – буркнул наемник. – Платите – и мы будем стоять с кем угодно.

– Ступайте, – махнул я рукой на дверь. – Выдадут вам деньги по росписям. И запомните: теперь ваш наниматель – это я.

Капитаны поклонились и поспешили к выходу, радуясь, что сохранили головы.

Когда дверь за ними закрылась, я наконец выдохнул и расстегнул ворот кафтана.

– Может, их прогнать надо было? Али услать куда, – задумчиво произнес дядя.

– Успеется еще, пусть в Москве порядок пока стерегут да выслуживаются, – махнул я рукой и вышел из приемной, миновав анфиладу комнат, толкнул тяжелую дубовую дверь кабинета. Дядя остался снаружи.

Здесь все осталось по-прежнему: резная мебель, глобус в углу, стопки книг на латыни и польском. Только воздух был другой – без сладковатой тяжести духов, которые любил Дмитрий.

Подойдя к столу, я стянул тяжелый пояс с саблей, бросил на лавку и устало опустился в кресло с высокой спинкой. Бархат был мягким, но расслабляться рано.

– Зови Власьева, – бросил я в сторону двери. – И пусть списки выборных захватит. Волынского ко мне. И этого… Бучинского.

Минут через пять в кабинет потянулись вызванные.

Первым, шурша бумагами, семенил Ян Бучинский.

Следом тяжело ступал думный дьяк Афанасий Власьев, прижимая к груди грамоты. Замыкал шествие воевода Волынский, поправляя перевязь.

– Садитесь, – кивнул я на лавки вдоль стен.

Бучинский уселся за свой стол и тут же начал точить перья.

– Ну, Афанасий Иванович, – повернулся я к дьяку. – Докладывай. Выполнен ли мой наказ по размещению? Народ прибывает?

Власьев кряхтя разложил на столе длинные свитки.

– Едут, князь-батюшка. Со всей земли едут. Вот, – он ткнул пальцем в верхний список. – Сводная роспись. Новгородцы прибыли, псковичи подтянулись. Рязанские выборные на подходе.

– Где селим? – спросил я, пробегая глазами по фамилиям. – Не забыл, что я говорил? Чтобы никакой тесноты и обид.

– Как велено, так и исполняем, – отчитался дьяк. – Торговые подворья в Китай-городе освободили, купцов потеснили малость, но без грабежа, честь по чести. На монастырских подворьях так же, там кельи теплые. А казаков и прочий люд беспокойный – в Замоскворечье, за реку.

– А корм? – вмешался я. – Жалобы есть?

– Никаких. – Власьев довольно погладил бороду. – Житницы государевы открыты. Хлеб, овес, солонину выдаем по спискам. Люди дивятся, князь. Говорят, отродясь такого не было, чтобы выборных за казенный счет кормили досыта. Обычно-то каждый со своим узелком ехал.

– Пусть дивятся, – кивнул я. – Сытый – добрый. Мне нужно, чтобы они помнили: здесь порядок и достаток.

Я перевел взгляд на поляка.

– Ян, что с бумагами по западным посольствам? Разобрал архив?

Бучинский встрепенулся, кланяясь.

– Да, ясновельможный пан… то есть светлейший князь. Все письма разобраны. Переписка с папой, с королем Сигизмундом, с Мнишеками… Все здесь. – Он указал на аккуратную стопку на краю стола. – Есть весьма… любопытные документы о долгах и обещаниях покойного государя.

– Кстати о боярах. – Я поднял глаза на Волынского. – Что с Мстиславским? Негоже бывшему главе Думы в грязи сидеть, переведите его в келью поприличнее. Сухую, теплую. Коли сговорились мы.

– Сделаем, – удивился Волынский. – А кормить как?

– Справно кормить, – приказал я. – С кухни. И в баню его сводите. Пусть отмоют, напарят. Он мне не вшивым доходягой нужен, а в ясном уме.

Власьев переглянулся с воеводой.

– Милостив ты, князь, к смутьянам.

– Милостив, как же… – ухмыльнулся я.

И посмотрел уже на Афанасия.

– Так вот, пошли к нему подьячих. Толковых, с перьями. Пусть пишут все, что он скажет. Каждое слово. Вытрясите из него все.

– Понял, князь-батюшка. – Глаза Власьева хищно блеснули. – Лучших писцов пошлю. К утру целую книгу напишут.

– Вот и добро.

– Матвей Григорьевич, – повернулся я к родственнику. – Как в слободах? Тихо?

– Пока тихо, князь, – ответил тот. – Но народу тьма. Стрельцы ходят дозорами. Думаю, удержим.

– Удержим, – твердо сказал я. – Должны удержать. Ты в оборот наемников бери, я с ними сговорился, и ставь вместе со стрельцами. В кремле и в городе пущай глядят друг за другом.

Я посмотрел на Власьева.

– Ян, пиши указ. Завтра начать перепись выборных в Посольском приказе. Каждому выдавать грамоту с печатью. Без грамоты на Соборную площадь не пускать. Понял?

– Понял, княже. Сделаем.

– Ладно, идите, – махнул я рукой. – Списки оставить мне, – глянул я на Власьева.

Власьев и Волынский поклонившись покинули кабинет.

Я просидел над списками еще с час, вникая в хитросплетения имен и родов. Голова начала гудеть. Нужно было проветриться.

– Ян, иди отдыхай пока. Если понадобишься – кликну.

– Как прикажешь, княже, – поднялся он со своего места, отвесив поклон.

Свернув свитки, я убрал их в ларец и, кликнув охрану, вышел из кабинета.

Коридоры дворца жили своей суетливой жизнью. Сновали слуги с подносами, спешили дьяки с охапками бумаг, гремели сапогами стрельцы. При виде меня все они жались к стенам, ломая шапки.

Но у поворота к лестнице людской поток вдруг запнулся.

Посреди широкого прохода стояла группа бояр. Шубы нараспашку, высокие горлатные шапки, на лицах – смесь спеси и тревоги. В центре, опираясь на посох с серебряным набалдашником, стоял Михаил Нагой.

Увидев меня, они не посторонились. Наоборот, сделал полшага вперед, перегородив дорогу.

– А, князь Андрей Владимирович… – протянул он, и голос его сочился ядом. – Все о благе православных радеешь?

Остальные бояре: Плещеевы, Татевы – криво усмехнулись.

Я остановился в двух шагах от него. Моя охрана за спиной напряглась, положив руки на рукояти сабель.

– Радею, Михайла, – спокойно ответил я. – Пока другие языками чешут да места за столом делят. Дай дорогу.

Нагой не шелохнулся.

– Дорогу? – Он прищурился. – А не широк ли ты стал, князь, чтобы тебе дорогу уступать? Смотрю, распоряжаешься в Кремле, как у себя в вотчине. Не много ли власти на себя берешь без думского приговора?

Толпа в коридоре затихла. Дьяки и холопы вжались в стены, стараясь стать невидимыми. Это был вызов. Публичный.

– Думского приговора? – переспросил я, делая шаг к нему. – А где была Дума, когда Шуйский бунт поднял? Где были вы?

Лицо Нагого пошло красными пятнами.

– Мы государя чтили! – взвизгнул кто-то из его свиты.

– Вы выгоду свою чтили! – отрезал я, повысив голос, чтобы слышали все. – А теперь, когда трон пуст, а город бурлит, смеете спрашивать, по какому праву я порядок навожу?

Я подошел к Нагому вплотную, глядя ему в глаза сверху вниз.

– Я – Калитич, боярин. Я – Старицкий. Рюрикова кровь А ты кто, пес смердящий? Какого ты корня? По какому праву мне дорогу заступаешь? Али забыл, где твое место, так я напомнить могу!

В моих словах звучал металл.

– Пока нового царя Земский собор не выберет – я радею. Я решаю, кому казну открывать и кого на стены ставить.

– Ты не царь! – прошипел Нагой, но в глазах его мелькнул страх.

– Я тот, кто держит свод, чтобы он вам на головы не рухнул, – жестко сказал я. – Если я сейчас вожжи отпущу – завтра здесь начнется такая смута и свара, что вас, бояр, народ на воротах вешать начнет. За все: за голод, за поляков, за ложь вашу. А я могу и в сторонку отойти, – оскалился я и обвел взглядом его притихшую свиту.

– Я здесь, чтобы крови не допустить. Чтобы выборные спокойно съехались и волю свою сказали. И горе тому, кто мне мешать будет. С грязью смешаю и его, и род его!

Нагой сглотнул, его пальцы судорожно сжали посох.

– Пшел вон, – повторил я тихо, но так, что это прозвучало как удар хлыста.

Михаил Федорович поколебался мгновение, но, встретив мой тяжелый, немигающий взгляд, отвел глаза. И отступил в сторону. Медленно, неохотно, но отступил.

– Проходи… князь, – выдавил он.

Я прошел сквозь строй бояр не оборачиваясь, как ледокол. Спиной я чувствовал их ненавидящие взгляды, но это меня не волновало.

«Интересно, кто его настропалил, Бельский? Ну, он вроде не такой идиот. Хитрый, да. Наглый,да. Но не идиот. Или, может, меня на прочность проверяют и хотят, чтобы Нагие об меня самоубились, для многих они выскочки. С другой стороны, тупость нельзя недооценивать», – промелькнуло у меня в голове.

По палатам и кремлю я гулял почти час и размышлял.

Фигуры на доске были расставлены.

Тетка Мария, моя «тяжелая артиллерия», начала свою войну за умы. Наверняка уже сейчас шепчут молитвы за «князя-заступника» в каждом приходе, вбивая в головы простых людей мысль о том, что Старицкие – единственная надежда.

Наемники – эти псы войны – теперь на моей цепи. Дорого, опасно, но надежно. Они не предадут, пока я плачу и пока их ненавидят остальные.

Бояре… Я усмехнулся, вспоминая испуганные глаза Нагого в коридоре. Они напуганы, дезориентированы. Привыкли грызться друг с другом и не понимают, что кто-то может ударить кулаком по столу и пригрозить плахой не ради красного словца, а всерьез.

Впереди ждало самое сложное. Съедутся выборные. И начнется земский собор. Еще бы, такая возможность забраться на трон, на губах появилась усмешка.

Я вернулся в кабинет и продолжил размышлять, что я еще могу и должен сделать.

Дверь скрипнула.

– Андрей Володимирович? – Тихий голос Василия Бутрлина нарушил тишину.

– Заходи.

Он вошел, неслышно ступая мягкими сапогами, и начал зажигать свечи. Огоньки заплясали по стенам, выхватывая из полумрака корешки книг и золоченое тиснение на стенах.

– Свечи нужны, – проворчал он по-хозяйски. – А то сидишь в потемках. Ужин подавать?

– Позже. Скажи мне лучше, Василий. Ты с дворовыми калякаешь, дьяков слушаешь…

Василий замер с огнивом в руке, потом медленно повернулся ко мне.

– Говори, – разрешил я. – Как есть говори. Без чинов. Что люди бают, что шепотом говорят, когда лишних ушей нет.

Василий вздохнул, подошел ближе и оперся рукой о спинку стула.

– Боятся тебя, Андрей Владимирович. Сильно боятся.

– Это я знаю. Кто и почему?

– Бояре, что помельче, да приказные… Шепчут, что нрав у тебя крутой. Что руку имеешь тяжелую, как у деда твоего… ну, или как у Иоанна Васильевича. Вспоминают, как ты с Шуйскими поступил, как Мстиславского в яму посадил. Говорят: «Пришел хозяин, теперь вольнице конец, головы полетят».

– И что? Злобствуют?

– Не без того. Есть такие, кто зубами скрипят. Шипят по углам, яд копят. Ждут, когда ты оступишься. Но… – Василий помолчал, подбирая слова. – Большинство-то, князь, хоть и боятся, а… надеются.

– Надеются?

– Так ведь смута кругом была! – Василий развел руками. – Вчера поляки резвились, сегодня казаки бузят, завтра еще кто придет… Бояре видят, что ты – сила. Говорят: «Пусть уж Старицкий строг будет, лишь бы порядок навел». Они в тебе защиту видят.

– А народ? Посадские?

– А вот тут, князь, самое интересное. – Василий чуть улыбнулся. – Народ уверовал. Твердо уверовал, что «природный царь» воротился. Что ты – настоящий от корня Рюрикова.

Он понизил голос.

– На торгу сегодня бабы голосили: «Слава Богу, дал нам государя, что сирых и убогих не забывает!» Милостыня твоя многим глаза открыла. Но главное даже не хлеб. Главное – что ты сам в пекло лез. Им лестно, что ты воин.

– Спасибо, Василий. А как отец твой поживает? Иван Михайлович?

Лицо Бутурлина мгновенно изменилось.

– Спаси Христос, спасибо, что помнишь, княже. – Голос его дрогнул. – Была весть, вчерась гонец пробился. Живы они.

Он перекрестился на образа в углу.

– Тяжко им пришлось. Шамхал да кумыки обложили их в Тарках крепко, думали – конец всем. Султан Махмуд, сказывают, силу несметную привел. В Караманской битве сеча была страшная… – Василий сглотнул. – Многие там полегли. Я уж думал – все, сирота. По всем срокам выходило.

– Но выстояли? – спросил я, чувствуя странный холодок.

– Выстояли! – Глаза Василия сияли. – Ранены оба, отец в плечо и ногу, а братец Федька посечен саблей, но живы! Отбились, в крепости отсиделись, сейчас в Астрахань отходят на лечение. Пишут, что раны заживают, к осени в Москве быть чают.

– Это добрая весть, – искренне сказал я. – Свечку поставь. Иван Михайлович – воевода опытный, такие люди нам нужны. Как приедут – пусть сразу ко мне. Найду им дело.

– Век буду помнить, Андрей Владимирович. – Василий низко поклонился, и я видел, что за меня он к самому черту в пасть полезет.

– Иди, Василий, – устало сказал я. – Отдыхай. Завтра день тяжелый.

Спустя минут пять, как за Василий ушел, раздался стук в дверь.

– Заходи, Елисей, – негромко сказал я. – Чего скребешься, как мышь в подполе.

Елисей тут же скользнул в кабинет.

– Ну, докладывай. – Я развернулся к нему всем корпусом. – Как там твои подопечные? Не разбежались по кабакам с моим серебром?

Елисей осклабился.

– Обижаешь, князь. Песни, что ты сочинил, – это, я тебе скажу, сила. Народ слушает, рты раззявив. Бабы плачут, мужики кулаки сжимают.

Он подошел ближе, понизив голос, и в его глазах заплясали хитрые бесенята.

– Но я, не только их в дело пустил. Тут такое дело… По Москве сейчас много бродячих ватаг шляется. Гудошники, скоморохи, медвежатники. Пришли на Собор подкормиться, думали, бояре денег дадут, а бояре нынче жадные.

Елисей довольно хмыкнул.

– Так я, князь, к ним людишек заслал. С серебришком и едой.

Я удивленно вскинул бровь.

– Чужих прикормил?

– А то! – Елисей потер руки. – Мои-то – они известные, могут и догадаться, что от тебя поют. А эти – вольные птицы. Им веры больше. Я им условие поставил: кормим до отвала, поим брагой, но петь они будут только то, что мы скажем. И про то, как ты под Нижним стоял насмерть, и про то, как боярская измена царя сгубила, а ты, Старицкий, единственный заступник остался.

– И что, взялись? – усмехнулся я.

– А то ж! – фыркнул Елисей. – Они теперь по всем площадям, по всем кабакам горланят. Частушки про Нагих да Шуйских такие срамные сочинили – уши вянут, а народ хохочет. А следом – грустную, про «Защитников земли Русской», ту самую, твою…

Елисей посерьезнел.

– Раньше скоморохов гоняли, а теперь их народ сам в круг зовет, за стол сажает.

Я кивнул. Елисей сделал отличный ход, а главное – сам!

– Молодец, – сказал я веско. – Хорошо. Продолжай, Елисей. И приглядывай за ними. Если кто из бояр решит скоморохов обидеть или, не дай Бог, перекупить…

– Не успеют, – хищно улыбнулся Елисей. – У нас везде глаза.

– Иди. Работы много.

Когда он вышел, я откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. История трещала по швам, меняя русло. Я ломал этот мир через колено, и он, кряхтя, поддавался.

Оставалось только понять – не сломает ли он меня в ответ.

Следующая неделя проползла, как тяжелый мельничный жернов, перемалывая меня в муку. Времени на отдых почти не оставалось – я спал урывками, по три–четыре часа, проваливаясь в черноту, чтобы с первыми петухами снова впрягаться в этот воз.

Москва менялась. Если раньше она напоминала растревоженный улей, то теперь превращалась в туго сжатую пружину.

Кремль мы вычистили. В прямом смысле. С площадей смыли кровь, убрали следы погромов, починили выбитые ворота. Стрельцы несли караулы образцово. Пьяных и шатающихся без дела я велел пороть нещадно, и это подействовало лучше любых уговоров.

Но главное происходило за стенами.

В город тянулась «земля».

Скрипели телеги, пылили по дорогам возки. Ехали выборные. Они въезжали в Москву, оглядывались с опаской, но видели порядок. А цены на хлеб хоть и кусались, но, благодаря моим угрозам торговцам, перестали скакать как бешеные.

Тетка Мария тоже не сидела сложа руки. Она развернула такую бурную деятельность, что любой современный пиарщик удавился бы от зависти.

Каждое утро ее возок выезжал из Кремля. Она посещала монастыри, стояла службы, демонстративно раздавала милостыню убогим. Играла роль «Матери Отечества» – строгой, набожной хранительницы традиций. И народ к ней тянулся.

– Старицкие-то свои, православные, – шептались бабы на торгах, когда тетка, величаво кивнув, одаривала очередного калеку серебром. – И племянник ее, князь Андрей, вишь, порядок навел.

Я сидел в Разрядном приказе, заваленный списками прибывших, когда дверь распахнулась без стука.

Афанасий, сидевший у порога, возмущенно вскинулся, но тут же прикусил язык.

В палату влетел запыленный по самые брови гонец. Я узнал его сразу – это был Микита.

Сердце пропустило удар. Если он здесь, значит…

Микита сорвал шапку и, тяжело дыша, поклонился в пояс. Лицо его, покрытое коркой дорожной грязи, сияло, как начищенный таз.

– Княже! – выдохнул он хрипло. – Добрались!

Я медленно встал из-за стола, чувствуя, как отпускает тугая струна внутри, которую я и не замечал все эти дни.

– Где они? – тихо спросил я. – Все целы?

– Все, княже! – Микита утер пот рукавом. – И груз цел. Тяжело шли, обоз велик!

Он выпрямился и радостно оскалился:

– Прокоп велел передать: к обедне будут в Москве! Сейчас коней меняют, чтоб в город въехать с честью!

– Добро, – выдохнул я. – Добро, Микита.

Я повернулся к дьяку, который смотрел на нас с непониманием.

– Афанасий Иванович. – Мой голос звенел. – Готовь людей. Встречать будем. Да не просто так, а с почетом. Пусть вся Москва видит. Как только передовые покажутся у стен – вели бить в колокола. Во все. Чтобы звон стоял как на Пасху. Или как при победе над супостатом.

Власьев кивнул.

– И патриарха извести, – добавил я. – Пусть Иов со всем Освященным собором ждет нас на Соборной площади. В полном облачении. С хоругвями.

– Сделаю, княже! – Дьяк поклонился и исчез.

Через час я уже скакал на встречу.

Город гудел. Колокольный звон, начавшийся глухим набатом где-то на окраине, катился к центру, нарастая, как прилив. Люди высыпали из домов, крестились, спрашивали друг друга: «Кого встречаем?».

– Свои! – кричали им мои стременные. – Святыни везут!

Мы встретились за земляным валом.

Дорожная пыль клубилась над трактом, скрывая хвост колонны, но передовых я узнал сразу.

Впереди ехал Прокоп. Он похудел, осунулся в пути, лицо было черным от загара и пыли, но держался он в седле прямо, гордо.

Увидев меня, осадил коня и, не дожидаясь команд, спрыгнул в дорожную пыль.

Я сделал то же самое.

Мы шагнули навстречу друг другу и обнялись. Крепко, по-мужски, до хруста костей.

– Быстро ты, – шепнул я ему на ухо.

– Твоими молитвами, княже, – осклабился Прокоп, отстраняясь. Глаза его блестели. – Все привезли. И казну, и то, что ты велел… особо беречь.

Он махнул рукой назад.

За его спиной, охраняемый десятком бойцов, стоял не просто воз. Там на специальном помосте, укрытом парчой, лежали они.

Меч. И Святое Писание – тяжелый фолиант в окладе, тускло мерцающем золотом.

Толпа горожан притихла. Люди снимали шапки. Они видели Святыню. Символ того, что с нами Бог.

Я подошел к своему коню, но не вскочил в седло. Вместо этого бросил поводья дяде и подошел к подводе со святынями.

– Это память предков наших, – громко сказал я, положив руку на борт телеги. – Это кровь и вера, что нас берегут. Негоже перед ними в седле возвышаться.

Взял под уздцы смирную лошадку, запряженную в этот священный воз.

– Я поведу.

Все вокруг кряхтя начали слезать с коней. Никто не посмел остаться в седле.

И мы двинулись.

Это был странный и великий ход. За мной пешим строем шлепали по грязи воины. А вокруг ревел колокольный звон и плакали бабы, видя в этом смирении знак великой божьей благодати.

Мы шли в Кремль как паломники.

Соборная площадь встретила нас ослепительным блеском золота и риз.

Патриарх Иов стоял на ступенях Успенского собора, опираясь на посох. Рядом с ним, прямая и строгая, как черная свеча, застыла инокиня Марфа – моя тетка Мария. Вокруг них плотной стеной стояло духовенство, дьяки, бояре и те делегаты Собора, что уже успели добраться до Кремля и получили грамоту с печатью.

Когда наша процессия втянулась на площадь, колокола, казалось, решили обрушить небо на землю, но по знаку Патриарха звон начал стихать, уступая место благоговейной тишине.

Я остановил подводу у самого подножия собора.

Из-за моей спины выступили двое священников – отец Никий и отец Феодор. Они благоговейно подняли реликвии, явив их народу: потемневший от времени Меч, тяжелое Святое Писание в золотом окладе.

По толпе прошел единый вздох: «Господи, помилуй…»

Вперед вышел игумен Власий в черной рясе с наперсным крестом, настоятель монастыря в Старице. Человек суровый, не склонный к бахвальству.

– Люди русские! – голос Власия разнесся над площадью, перекрывая шум ветра. – Внемлите! Не простые это вещи, святые!

Он обвел толпу тяжелым взглядом.

– Многие спросят: откуда сие? Не прелесть ли бесовская? Не выдумка ли? Так знайте же: я, перед Господом свидетельствую – истина это!

Старец поднял руку, призывая к вниманию.

– Случилось это в Старице, когда князь Андрей хозяйство налаживал, да камень для строительства в пещерах добывал. Были там с ним люди – и холопы, и воины, и монахи мои.

Власий сделал шаг вперед, обращаясь к боярам и делегатам:

– Видаков тому чуду много было! Не один, и не два человека, а десятки! И я, грешный, не на веру слова их принял. Каждого я особо допрашивал! Каждого в келью звал, в глаза глядел и Крест Святой целовать заставлял!

Толпа ахнула.

– И все как один говорят: задрожала земля, да так, что своды каменные застонали! Страх смертный обуял всех, на землю люди пали, думая, что живыми погребены будут. И лишь один человек на ногах устоял!

Игумен указал на меня дрожащим от волнения перстом.

– Князь Андрей! Не дрогнул он, не пал ниц! Ибо не гнев то был, а зов! И открылась пред ним стена, проход явив, веками заваленный. И вошли они… и обрели там мощи Святого Воина, коего тлен не коснулся! А при нем – вот эти святыни: Меч для защиты земли Русской и Слово Божие!

– Истинно так! – громогласно подтвердил отец Феодор, поднимая Писание выше.

– Самим Богом дано! – припечатал Власий. – Ибо через князя нашего Господь старые святыни возвращает, дабы силу нам иметь!

Встретившись взглядом с Иовом. Патриарх кивнул.

Я медленно опустился на колени. Прямо на холодные камни площади.

Следом за мной, с лязгом и шелестом одежд, рухнула на колени вся площадь. Бояре, стрельцы, простой люд.

– Отче! – мой голос, усиленный эхом каменных стен, полетел над склоненными головами. – Мы принесли святыни на показ, чтобы народ видел милость Божью. Но место их – там, где Господь их явил.

Иов поднял руку, благословляя:

– Благословен грядущий во имя Господне. Чего же ты просишь, князь?

Я поднял голову.

– Здесь, перед лицом Господа и всей земли, я даю обет!

Тишина стала звенящей.

– В честь побед над супостатами, в память о чуде Господнем и о каждом воине, что живот свой положил за веру и Отечество!

Я набрал воздуха в грудь.

– Прошу благословения твоего, Святейший, построить там, на месте обретения мощей, у пещер Старицких, храм во имя Святого Георгия Победоносца! Собор Воинской Славы!

Я повысил голос, чтобы слышал каждый:

– И повелеваю: имена каждого павшего, от знатного воеводы до простого стрельца и ратника, там писать! Дабы вечная память о них жила, пока стоит Русь! Чтобы всякий, кто придет поклониться святому воину, помянул и тех, кто землю нашу своей кровью умыл!

Я видел, как изменились лица.

Суровые сотники шмыгали носами. Идея того, что их имена будут записаны в святом месте, навечно, потрясла их больше, чем любая награда.

– Благословляю! – торжественно провозгласил Иов, осеняя меня широким крестом. – На святом месте храму стоять! Благое дело!

– Аминь! – выдохнула площадь тысячами глоток.