Текст книги "Наследник 5 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Шимохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– Я – боярин и оружничий, – буркнул он.

– И глава Аптекарского приказа, – напомнил я громко, на всю палату. – Разве не так?

– Так, – настороженно ответил он.

– А скажи мне. Кто на Москве ведает всеми зельями, травами и снадобьями? Кто обязан следить, чтобы в государевых и боярских хоромах отрава не появилась? Чьи люди лекарства и еду в темницы носят, дабы узники до суда дожили?

В палате разлилась еще большая тишина

– Не твои ли это люди, Богдан Яковлевич? Не твой ли приказ?

В зале повисла мертвая тишина. Бояре, только что кивавшие Бельскому, теперь замерли, соображая, куда ветер дует.

– Если князя Шуйского, как ты утверждаешь, отравили, – мой голос стал жестким, как удар хлыста, – то это значит одно из двух. Либо ты, как глава приказа, службу свою развалил, мышей не ловишь и у тебя под носом яды гуляют свободно. Либо…

Я сделал паузу, давая каждому в зале додумать мысль.

– … Либо ты сам это зелье и приготовил. Чтобы концы в воду спрятать. Уж не ты ли с Василием Ивановичем в сговоре был?

Лицо Бельского пошло пятнами. Он открыл рот, хватая воздух, как рыба на льду. Он хотел обвинить меня, а оказался обвиняемым в некомпетентности или измене.

– Ложь! – взвизгнул Григорий Нагой, выскакивая вперед и заслоняя собой растерявшегося Бельского. – Не смей! Всем ведомо, кому смерть Шуйского выгодна! Тебе она выгодна! Ты трон расчищаешь!

– Мне? – я перевел взгляд на Нагого, и в моих глазах было столько холодного презрения, что он осекся. – Мне Василий Иванович живой нужен был. Чтобы на Лобном месте перед всем народом покаялся в том, как на Государя руку поднял.

Я шагнул к Нагому, заставляя того попятиться.

– А вот вам, Нагим, он был опасен. Уж не он ли ведал, как вы за спиной Царя интриги плели? Не он ли знал, чего стоят ваши клятвы верности? Вы ведь при живом Государе только о своей мошне пеклись, а теперь, когда его нет, смеете память его марать своими подозрениями?

Григорий поперхнулся. Михаил Нагой дернул брата за рукав, таща назад. Они поняли: еще слово – и я обвиню их в измене покойному Царю.

Я снова повернулся к Бельскому. Он уже оправился от первого шока, и в его глазах горела лютая злоба.

– Ты, князь, слова не передергивай, – прошипел он. – Мой приказ чист. А вот твои люди в темницу ходили…

– Мои люди порядок наводили, который ты упустить изволил, – отрезал я. – Но раз уж ты так печешься о ядах и здоровье государственном, есть у меня для тебя дело. По чину твоему.

Я вернулся к лавке, но не сел.

– По Кремлю слух идет, – громко объявил я, – что князь Старицкий ум потерял. Землю копает, какие-то «бесовы ягоды» сажает. Шепчутся, что отравить всех хочу. Так ведь, Богдан Яковлевич?

Бельский молчал, сверля меня взглядом.

– Так вот, – я указал рукой в сторону окна, где за стенами дворца был мой экспериментальный огород. – Там посажены «земляные яблоки». Плод заморский, диковинный. Мне доподлинно известно, что в иных землях он людей от голода спасает, когда хлеб не родит. Покойный Государь Дмитрий тоже к новинкам интерес имел, и я, следуя его воле, ищу способы народ от глада уберечь.

По залу прошел гул удивления.

– Но также ведомо мне, – продолжил я, повышая голос, – что если не уметь с ним обращаться, если вершки вместо корешков съесть – то и помереть можно. Яд в нем есть, если ума нет.

Я снова посмотрел на Бельского и улыбнулся самой «доброй» улыбкой.

– Дело это новое, государственное. Речь о спасении народа от глада идет. Кому же, как не главе Аптекарского приказа, в этом разобраться?

– Ты… чего хочешь? – настороженно спросил Бельский. Он чувствовал ловушку, но не видел, где она захлопнется.

– Поручаю тебе, боярин Бельский, взять этот огород под свое личное начало, – припечатал я. – Охрану выставить, чтобы никто не потравился. А главное – изучить плод сей. Как созреет – лично выкопать, проверить, как готовить надобно, чтобы съедобно было. И на себе испробовать.

Зал ахнул, а потом по рядам пробежал смешок.

– Ты мне… в огородники идти предлагаешь? – задохнулся от возмущения Бельский. Его лицо побагровело. – Я боярин родовитый! Я при государе Иване…

– Ты глава Аптекарского приказа! – рявкнул я, перебивая его спесь. – Твоя обязанность – знать, что яд, а что лекарство! Или ты хочешь сказать, что не радеешь о сытости народной? Что тебе зазорно государевым делом заниматься?

Бельский стоял, сжимая посох так, что костяшки побелели. Он попал в вилку.

Отказаться – значит проявить непокорность в деле «государственной важности» и дать мне повод сместить его или начать расследование по Шуйскому.

Согласиться – значит стать посмешищем. Великий интриган, любимец Грозного, будет копаться в грядках и варить суп из корешков, как баба-повариха.

Он оглянулся на Нагих, но те отвели глаза. Они не хотели на дыбу.

– Я… – выдавил он, и голос его сорвался. – Я исполню. Ради блага народного. Проверю твою… траву.

– Вот и славно! – я хлопнул в ладоши, и этот звук в тишине прозвучал как пощечина. – Жду Богдан Яковлевич. Смотри, не перепутай вершки с корешками, а то и впрямь животом намаешься.

В зале кто-то прыснул. Потом еще кто-то. И через мгновение Дума уже не гудела от возмущения, а давилась смехом. Смеялись над важным Бельским, который теперь стал «главным огородником».

А смешной враг – уже не страшный враг.

Бельский развернулся и поклонившись сел на свое место, злой и красный, а следом и Нагие.

– Ну что, бояре, – сказал я спокойно, когда дверь за ними захлопнулась. – Потехе час, а делу время. Вроде ни каких более вопросов нет.

Бояре расходились. Гул голосов затихал в коридорах, сменяясь шарканьем сапог и стуком посохов.

Я проводил взглядом уходящих последними Нагих. Григорий и Михаил шли плечом к плечу, и, уже в дверях, Григорий обернулся. Наши взгляды скрестились.

В его глазах не было ни страха, ни смирения. Там была черная, лютая ненависть и обещание скорой расправы.

«Это была лишь словесная перепалка, – отчетливо понял я. – Настоящие ножи точатся в темноте».

Я выдохнул и тут на пороге возник мой сторож Игнат. Вид у него был озадаченный и немного испуганный.

– Княже… – начал он неуверенно.

– Что еще? – я с стуком поставил кубок на стол.

– Там… монах, княже. Говорит, дело неотложное.

Я нахмурился. Монах?

– Зови.

В палату бочком протиснулся невысокий, инок в черной рясе. Он низко поклонился, не смея поднять глаз.

– Говори, – бросил я.

– Андрей Владимирович, – тихим голосом произнес инок. – Весточку тебе принес. Радостную.

Он выпрямился и посмотрел на меня.

– Инокиня Марфа, в миру Мария Владимировна Старицкая, тетушка твоя… Прибыла в Москву.

Я вскочил с лавки.

– Вот же ж… Весть радостная, – буркнул я, не зная как реагировать.

Глава 8

Я вскочил с лавки. Тетка Мария!

Последняя из рода Старицких, кроме меня. Женщина, в которой кипела такая лютая, черная ненависть к Годуновым и Романовым, что ее хватило бы, чтобы выжечь Москву дотла. И вот она здесь. В Москве.

Тетка была силой. Огромной силой. Но характером была как стихия, которую невозможно контролировать.

– Прибыла-таки… – выдохнул я, сбрасывая оцепенение. – Коня! Мы едем в Вознесенский!

Я быстрым шагом направился к выходу, на ходу поправляя сбившийся пояс. Перед Грановитой палатой было людно и душно. Дьяки, подьячие, просители – все они шарахнулись в стороны, видя мое лицо. Но группа людей у окна не отступила. Наоборот, они подались вперед, завидев меня.

Это были капитаны наемников – Вандеман, Кнутсен и двое вероятно заместителей Маржерета.

Вид у них был помятый и откровенно нервный. После моей выходки в Слободе и угроз они явно не спали всю ночь, гадая: позвал князь, чтобы заплатить, или чтобы вздернуть на дыбу?

Увидев меня, Вандеман сделал шаг навстречу, комкая в руках шляпу с обломанным пером.

– Светлейший князь! – начал он заискивающе, с сильным акцентом. – Мы явились, как было приказано! Мы ждем уже…

Я прошел мимо, даже не замедлив шага, словно они были пустым местом, мебелью.

– Ждать, – бросил я через плечо, не удостоив их взглядом.

– Но, князь! – в голосе Кнутсена прозвучало отчаяние. – Мы хотели обсудить условия… Люди волнуются…

Я резко остановился и медленно повернул голову.

– Я сказал – ждать, – мой голос был тихим, но от него бравые капитаны вжали головы в плечи. – Сидите здесь. Когда вы мне понадобитесь – я позову. А сейчас у меня другие дела.

Я отвернулся и вышел на крыльцо, оставив их стоять с открытыми ртами. Пусть помаринуются. Пусть поймут, что их шпаги – товар, а не власть. И что цена этому товару падает с каждым часом их ожидания.

На Соборной площади меня уже ждали.

Солнце стояло в зените, заливая золотом купола соборов. Кремль жил своей жизнью. Сновали дьяки, шагали патрули стрельцов, скрипели телеги с припасами.

Черныш, которого подвел конюх, переступал с ноги на ногу, кося глазом. Рядом, уже в седлах, застыли, как изваяния, дед Прохор и дядя Олег.

– В Вознесенский, – коротко бросил я, взлетая в седло.

Ехать было всего ничего – через площадь, к Спасским воротам, где у самой кремлевской стены притулилась знаменитая обитель – Вознесенский девичий монастырь, усыпальница московских цариц.

Мы тронулись. Люди на площади, завидев мой небольшой отряд, останавливались. Разговоры стихали. Мужики ломали шапки, кланяясь в пояс, женщины крестили нас вслед.

– Гляди, князь поехал… – Суровый он…

Я ехал с каменным лицом, глядя поверх голов.

Стены Вознесенского монастыря, высокие, беленые, отгораживали мир молитвы от мира суеты. Ворота, массивные, дубовые, были наглухо закрыты.

– Открывай! – гаркнул дядя Олег, подъехав вплотную и ударив рукоятью плети в створку.

В небольшом оконце-смотровой показалось сморщенное лицо старой монахини-привратницы. Она подслеповато щурилась на нас.

– Чего шумите, ироды? – заворчала она скрипучим голосом. – Не пущу! Обитель женская, святая! Мужикам сюда ходу нет, чай не кабак!

– Глаза протри, мать! – рявкнул Олег, горячась. – Князь Андрей Старицкий приехал! К родительнице своей, инокине Марфе! Отворяй, коли не хочешь, чтобы мы ворота разнесли!

Упоминание имени Старицкого подействовало. Оконце захлопнулось, за воротами послышалась какая-то возня, испуганные женские голоса, звон ключей.

Наконец, тяжелый засов лязгнул, и одна створка ворот медленно, неохотно поползла внутрь.

Мы въехали во двор Вознесенского монастыря.

Здесь царила совсем иная атмосфера, нежели на шумной Соборной площади. Тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы старых лип, да далеким, еле слышным пением хора. Пахло нагретым на солнце камнем, воском и сырой землей. Черные фигурки монахинь, завидев всадников, испуганно шарахались в стороны, пряча лица и крестясь, словно увидели чертей.

Навстречу нам, путаясь в длинных одеждах, уже спешила игуменья – дородная, властная с виду женщина, лицо которой сейчас выражало крайнюю степень смятения. За ней семенили две келейницы.

– Князь-батюшка… Андрей Владимирович… – запричитала она еще на ходу, кланяясь так низко, что казалось, сейчас носом землю пахать начнет. – Не ждали, не гадали… Прости Христа ради, что не встретили как подобает… Затворяемся мы от мира…

Я спешился, передав поводья дяди.

– Полно, матушка, – оборвал я ее лебезятню. – Не на богомолье приехал. Веди к инокине Марфе.

При упоминании этого имени лицо игуменьи дернулось, словно от зубной боли. Она испуганно оглянулась на каменные палаты, где обычно жили царские вдовы.

– Ох, ведем, князь, ведем… – зашептала она, семеня рядом. – Радость-то какая… Матушка Марфа в кельях расположилась… Как и положено по чину ее… Только…

Она замялась, косясь на меня.

– Что «только»? – спросил я, не сбавляя шага.

– Строга матушка Марфа, ох строга, – пожаловалась игуменья шепотом, словно боялась, что стены услышат. – Все порядки наши перевернула. Служки от нее уже плачут, певчие дрожат… Сказывает: «Распустились вы тут, не обитель, а проходной двор». Но мы терпим, чай, кровь царская…

Я не ответил, лишь усмехнулся про себя. Я знал, что так и будет. Мария Владимировна Старицкая не умела быть гостьей или смиренной монахиней. Она везде была хозяйкой. И тюрьму, и дворец, и монастырь она перекраивала под себя. Видно было, что настоящая власть в обители теперь принадлежит не игуменье с посохом, а моей тетке.

Игуменья, видя, что я молчу, осмелела и жалобно добавила:

– А давеча, князь, беда случилась. Сцепилась матушка Марфа с другой инокиней Марфой… С Нагой. Едва разняли! Крику было… Стены тряслись! Теперь вот сидят по разным углам, как две медведицы в одной берлоге, а мы ходим – дышать боимся…

Я покачал головой. Две «царицы» в одной обители – это было забавно, но только для меня.

Мы подошли к богатому крыльцу каменных палат, украшенному резными столбиками.

Я остановился и повернулся к родичам.

– Дальше, мне одному, – сказал я твердо. – Негоже вам в женские кельи идти, устав нарушать. Ждите здесь.

Дед Прохор понимающе кивнул, оглаживая бороду.

– Иди, внучек. Поговори. Мы тут приглядим.

Я поднялся на крыльцо. Игуменья распахнула передо мной тяжелую, обитую железом дверь.

– Прошу, князь.

Я шагнул в полумрак сеней. От каменных стен тянуло приятной прохладой, спасающей от июльского зноя. Сердце гулко ударило в ребра.

Внутри пахло воском, ладаном и дорогим лампадным маслом. Аромат этот, густой и тяжелый, казалось, въелся в саму побелку сводов. Окна были плотно закрыты ставнями, отсекая шум внешнего мира и яркий свет, отчего в комнате стоял торжественный полумрак.

Келья, которую заняла тетушка, мало походила на приют смиренной монахини. Это были царские покои в миниатюре.

Стены были затянуты темным сукном. В красном углу, мерцая золотыми и серебряными окладами в свете неугасимой лампады, темнели лики святых – иконы явно старинные, родовые, которые Мария привезла с собой или заставила достать из монастырских сокровищниц. На полу лежал персидский ковер, гасящий шаги. На столе стояли серебряные кубки и блюда – монастырской скромностью здесь и не пахло.

Тетка сидела в кресле напоминающий трон, прямо, положив руки на подлокотники. Вся её поза выражала властность и силу. Это была не монахиня, ушедшая от мира, а матриарх рода, вернувшийся, чтобы взять свое. Волчица, которая снова почувствовала вкус власти.

Она постарела. Морщины прорезали лоб и залегли у губ глубокими скорбными складками. Но глаза… Глаза остались прежними – зелеными, пронзительными, горящими неукротимым, яростным огнем. В них не было ни капли старческой мути или монашеского смирения.

Увидев меня, она не улыбнулась. Не простерла руки для объятий. Она медленно, цепко оглядела меня с ног до головы, словно купец, проверяющий товар на наличие изъянов.

Я низко поклонился, касаясь рукой пола.

– Здравствуй, тетушка. Рад видеть тебя в добром здравии и в сердце Москвы.

Она молчала еще мгновение, буравя меня взглядом.

– В здравии… – наконец произнесла она, и голос ее прозвучал сухо и твердо, как треск сухой ветки. – Молитвами твоими, племянник. Ну, подходи ближе. Дай хоть гляну на тебя, победителя!

Я сделал несколько шагов и встал перед ней. Она протянула сухую руку, жестко взяла меня за подбородок и повернула мое лицо к свету, льющемуся из щели в ставнях.

– Заматерел, – констатировала она, отпуская меня. – Взгляд волчий стал. Это хорошо. Овцам на троне не место.

Мария чуть расслабилась, потянулась к кубку с водой, но тут ее взгляд упал на стену, за которой угадывались другие строения монастыря, и лицо ее снова исказилось злобой.

– А еще, племянник, разберись ты с этой змеей, Нагой! – вдруг выпалила она, и кубок звякнул о стол. – Житья от нее нет!

– С Марфой? – уточнил я.

– Она заняла палаты царицы Ирины Годуновой! Лучшие в монастыре! Я приехала, думала там расположиться, по чести и по праву, а там эта кликуша со своими приживалками сидит! – Мария зло сплюнула, и ее затрясло от возмущения.

– Мы с ней давеча сцепились прямо в сенях. Я ей говорю: «Знай свое место, жена седьмая, незаконная!». А она мне в лицо смеется, «матерью государевой» себя кличет! Глаза бы ей выцарапала! Игуменья нас едва растащила, теперь ходит, трясется, не знает, кому кланяться.

Я едва сдержал улыбку.

– Уйми ее, Андрей! – потребовала Мария. – Или высели и укажи ей место. Негоже Старицким вторые роли играть при Нагих!

– Уйму, тетушка, – пообещал я примирительно. – Разберемся с палатами.

– А теперь рассказывай, племянник. Про врагов наших рассказывай.

Я сел на лавку напротив, расправил кафтан.

– Василий Шуйский… преставился. Вор Петрушка на Лобном месте висит.

Мария хищно улыбнулась.

– Собаке собачья смерть, – она подалась вперед.

– Дмитрий в темнице с другим братцем. А Катерина Григорьевна… – я посмотрел ей в глаза. – Ты ведь получила мой подарок?

Глаза Марии вспыхнули торжеством. Она откинулась назад, смакуя воспоминание.

– Получила, Андреюшка. Ох, получила. – Она хрипло рассмеялась. – Когда ее, гордячку, в келью втолкнули, в ту, что у скотного двора… это был лучший день за все годы.

Она погладила подлокотник кресла.

– Я Игуменье наказ дала строгий: спуску не давать. Теперь дочь Малюты, что отца моего сгубил, полы моет да свиней кормит. Пусть гниет в той дыре, где я молодость потеряла. Я сюда, в Кремль, в почете ехала, а она там, в грязи, мне вслед смотрела.

– Вот и славно, – кивнул я. – Справедливость свершилась.

– Свершилась, – эхом отозвалась она. – А Мстиславский?

– Обобрал я его, тетушка. До нитки. И в ссылку отправлю. Но прежде он явиться к тебе явиться, в рубище.

Тетка довольно прищурилась.

– Пусть приходит. Я его… встречу. Пусть в ногах поваляется. Сладко.

Она помолчала, переводя дух, а потом лицо ее снова омрачилось.

– А вот с Ксенией Годуновой что делать будешь? Она ведь тоже там, в Подсосенском, осталась. Вместе с Шуйской.

В ее голосе прозвучала холодная ненависть.

– Я велела ее в строгости держать. Хлеб да вода. Пусть за грехи отца платит.

– Тетушка, – я наклонился вперед. – Оставь ее.

Мария встрепенулась.

– Жалеешь?

– Не жалею. Но она сломленная девка. Не делай из нее мученицу. Пусть сидит там, в глуши, тихо. Если ты ее голодом заморишь – пойдут слухи, что мы звери. А нам сейчас милосердие нужно показать. Пусть живет и молится. Главное – чтобы носа не высовывала.

Мария долго сверлила меня взглядом, но потом нехотя кивнула.

– Ладно, – нехотя бросила она, не глядя на меня. – Твоя правда. Пусть живет. Дочь Малюты мне важнее, на ней я отыграюсь сполна. А эту… пусть кормят. Но воли не давать.

– Спасибо, тетушка, – кивнул я.

Мария помолчала, разглядывая меня, и вдруг лицо ее смягчилось. В нем проступило что-то материнское, тревожное.

– Я ведь молилась за тебя, Андреюшка, – тихо произнесла она. – Денно и нощно. Как получила письмо твое, так и места себе не находила.

Она покачала головой.

– Сказывали мне, как ты за Дмитрия бился. Как на изменников бросился, живота не жалея. Рисковал страшно… – Она вздохнула. – Но, видать, на то воля Божья была. Ты полез в самое пекло, долг свой исполнил, но Господь управил по-своему. Самозванца прибрал, а тебя сохранил.

Глаза ее хищно блеснули.

– И выходит, племянник, что ты своими руками трон расчистил. Не запятнав чести изменой. Молодец. Хвалю.

Она тяжело поднялась с кресла и подошла к кованому сундуку, стоявшему в углу. Откинула крышку.

– Помнишь, ты мне серебро присылал? Семьсот рублей? – спросила она, не оборачиваясь.

– Помню, тетушка.

– Так вот, – она повернулась, держа в руках увесистый мешель. – Я их не тратила. Сберегла. И свои накопления, что с села шли, сюда же добавила. И все, что было, с собой в Москву привезла.

Она поставила мешок на стол передо мной. Звякнуло серебро.

– На дело рода пойдет. На память людскую.

Она оперлась руками о столешницу и нависла надо мной.

– Я велю каждый день на площади перед монастырем милостыню раздавать. Щедро. Нищим, калекам, юродивым. Чтобы каждый убогий в Москве знал: это князь Старицкий и тетка его кормят. Чтобы в каждом кабаке, в каждой церкви за нас молились и имя наше славили.

Она выпрямилась, и голос ее окреп.

– Москва и вся земля православная должна вспомнить, кто такие Старицкие! Забыли они нас, Андрей. А мы напомним. Добром напомним и серебром. Чтобы, когда Собор начнется, народ под окнами стоял и твое имя кричал, как заступника и кормильца.

Я смотрел на нее с восхищением. Старая школа. Она понимала, что любовь народа покупается не только победами, но и хлебом.

– Мудро, тетушка, – серьезно сказал я. – Делай. Денег не жалей. Если не хватит – я еще дам.

Мария кивнула, довольная тем, что мы поняли друг друга. Она села обратно в кресло и посмотрела на меня уже с нескрываемым любопытством.

– А теперь, племянник, потешь старуху. Расскажи толком, как оно было-то? Ее глаза загорелись азартом.

– А то слухи ходят разные, брешут кто во что горазд. Как ты их, змеенышей, прижучил? Как они в ловушку свою же попались? Рассказывай всё, до мелочи. Хочу знать!

Я улыбнулся. Ей нужны были не просто сухие факты, ей нужны были подробности триумфа.

И я начал рассказывать. Про набат, разорвавший утреннюю тишину, про битву на площади, где смешались кони и люди, про то, как Шуйский бежал, поджав хвост, и как мы выкуривали их из дворца, ломая двери…

Говорил долго, не упуская деталей, а Мария слушала, не перебивая, лишь иногда довольно кивая или сжимая кулаки в самых острых моментах

– С врагами разобрались, – вдруг произнесла она. – А теперь о тебе поговорим.

Я напрягся.

– Ты что творишь, окаянный⁈ – вдруг рявкнула она, ударив ладонью по столу. – Ты, князь, последний из рода, а в бой лезешь как простой сотник!

– Тетушка… – начал я.

– Молчать! – оборвала она. – Ты понимаешь, что если тебя убьют – всё прахом пойдет? Род прервется! Нас больше нет! Я старуха, а ты головой рискуешь? Ты теперь не воин, Андрей. Ты – государь, пусть пока и без трона.

Она перевела дух и припечатала:

– Жениться тебе надо. Срочно.

– Не до свадеб сейчас, тетушка…

– Именно сейчас! – непреклонно заявила она. – Нам нужна кровь. Наследник. Пока ты один. Будет сын – будет корень, который не вырвать. Я сама займусь. Присмотрю тебе невесту. И не спорь!

Я вздохнул. Спорить с женщиной в таких вопросах было бесполезно.

– Ищи, тетушка. Только чтобы не дура была.

– Дуру не возьмем, – хмыкнула она, успокаиваясь. – Нам с ней еще жить.

Она посмотрела на меня уже мягче.

– А теперь иди. Дел у тебя много. Но помни: ты не один. Род за тобой стоит. На Собор я выйду. Скажу свое слово. Никто не посмеет усомниться, что ты – Старицкий.

– Спасибо, тетушка.

Я встал, поклонился и вышел из кельи.

Во дворе меня ждали дед и дядя Олег.

– Ну как? – спросил дед.

– Да лучше в бой бы вышел, – вздохнул я и махнул рукой.

Дед с дядей тут же расхохотались.

Я вскочил в седло.

– В Кремль! Наемники заждались.