Текст книги "Наследник 5 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Шимохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 6

Мы неслись по улицам Замоскворечья, и земля гудела под тысячами сапог.

Впереди, я на Черныше, а справа, стремя в стремя, держался дядя Олег. Лицо его было мрачнее тучи. Он то и дело оглядывался на ревущую лавину стрельцов за нашими спинами и недовольно качал головой.

– Не нравится мне это, Андрей! – прокричал он, стараясь перекрыть гул толпы. – Это не войско, это стадо бешеное! Спустили псов с привязи, как бы они нас самих не покусали!

– Не покусают, пока я их веду! – бросил я в ответ, хотя у самого кошки скребли на душе. Управлять этой стихией было все равно, что скакать верхом на лавине.

Слева и чуть позади плотным кольцом держались мои верные сторожа, среди них и Елисей на взмыленном коне, который с опаской поглядывал на стрельцов.

Мы с грохотом пронеслись по деревянному настилу моста, пугая редких прохожих, и ворвались в город.

Ильинка встретила нас хаосом.

Улица, обычно чинная и богатая, сейчас напоминала разворошенный муравейник. Пахло пролитым вином, дегтем и свежей кровью. Три дюжины наемников, обезумевших от пьянства и безнаказанности, превратили торговый ряд в руины. Они выбивали двери лавок, выкатывали бочки прямо в грязь, рубили топорами ставни, гогоча на своем лающем наречии.

Десяток стрельцов – караульных, что попробовали остановить это, были уже сбиты с ног и жались к стене церкви, из последних сил отмахиваясь от наседающих.

– Вот они, супостаты! – гаркнул кто-то сзади.

– Взять их! – заорал я, выхватывая саблю. – Не убивать! Живьем вязать!

Я пустил Черныша в галоп, врезаясь в эту кучу малу. За моей спиной, с ревом «Бей немцев!», хлынула стрелецкая лавина.

Наемники обернулись на шум, но было поздно. Красная волна кафтанов накрыла их с головой. Это была не битва – это был каток.

Кто-то из немцев, самый отчаянный, попытался ткнуть меня шпагой, метя Чернышу в грудь. Дядя Олег, оказавшийся рядом в мгновение ока, даже не замахиваясь, с хрустом опустил ему на голову рукоять сабли.

– Лежать, падаль! – рявкнул дядя.

Наемник мешком осел в грязь, прямо под копыта.

Стрельцы, подогретые серебром и яростью, не церемонились. Они били древками бердышей, сбивали с ног, крутили руки так, что трещали суставы. По улице катались клубки тел. Визг, мат, звон.

Через минуту все было кончено, и на лицах не которых стрельцов была прям обида и можно было прочитать крупными буквами: и это все?

Немцы мычали, сплевывали выбитые зубы, но были живы – стрельцы знали свое дело туго.

Но я видел то, чего боялся Олег. Глаза моих воинов горели нехорошим, мутным огнем. Запах разгромленных винных бочек и вид распахнутых богатых лавок пьянил их похлеще медовухи. Толпа, смяв врага, по инерции качнулась дальше – к воротам, ведущим из Китай-города, туда, где за стенами лежали богатые слободы.

– Айда в Кукуй! – гаркнул рябой стрелец с окровавленным лицом, потрясая бердышом. – Там их гнездо! Выжжем осинник!

– Громи немцев! – подхватили задние ряды, которые даже не успели поучаствовать в драке и жаждали своей доли веселья.

Строй сломался. Люди потянулись к разбитым лавкам, кто-то уже тащил рулон сукна, валявшийся в грязи.

– Андрей! – крикнул Олег, перекрывая шум. – Упустим!

Это был тот самый страшный миг, когда государево войско превращается в банду мародеров.

– Стоять!!! – рявкнул я так, что в горле засаднило.

Я рванул поводья, заставляя Черныша встать на дыбы, и бросил его поперек улицы, преграждая путь этой живой реке. Конь захрапел, роняя пену, его копыта ударили в мостовую перед самым носом передних.

Рядом тут же, плечом к плечу, встали дядя Олег, Игнат и Викша, обнажая сабли. Мы перекрыли улицу живой стеной стали и коней.

– Куда⁈ – я сверлил передних бешеным взглядом, нависая над ними. – Назад!

Стрельцы замерли, напирая друг на друга. Передние пятились от конских морд, задние толкали их вперед.

– Мы не тати! – я хлестнул словами как плетью. – Мы православное воинство! Мы пришли порядок навести, а не грабить!

Я ткнул острием сабли в сторону валяющегося в грязи рулона сукна, который выронил кто-то.

– Кто тронет хоть щепку у мирного купца – тот мне враг! Лично башку снесу! Здесь русская земля, и здесь закон!

Олег рядом угрожающе поднял свою тяжелую саблю, и его лицо не обещало ничего хорошего.

Толпа задышала тяжело, недовольно, но остановилась. Угар погрома начал спадать, уступая место дисциплине и страху перед начальством. Они видели перед собой не боярина-белоручку, а бешеного князя, который только что дал им денег и который готов убивать за неповиновение.

– Взять этих псов! – я указал саблей на связанных наемников. – Взвалить на плечи, если идти не могут! И за мной!

Я развернул коня, не давая им времени на раздумья.

– Мы идем вершить суд! В Слободу!

Мы вышли к Яузе, где за земляным валом и частоколом лежала Немецкая слобода. Ворота были наглухо заперты. Над заостренными кольями частокола виднелись бледные лица – иноземцы, услышав шум и топот тысяч ног, попрятались, выставив свою охрану. На вышках мелькали шлемы, кто-то суетливо раздувал фитиль мушкета.

Я остановил Черныша в двадцати шагах от ворот. За моей спиной гудела и напирала лавина стрельцов.

– Эй вы! – крикнул я, обращаясь к тем, кто прятался за стеной. – Глядите!

По моему знаку стрельцы выволокли пленных вперед и швырнули их в дорожную пыль прямо перед запертыми створками. Тела глухо ударились о землю. Избитые наемники стонали, сплевывая кровавую юшку, некоторые пытались отползти, но получали пинок сапогом.

– Здесь – русская земля. Эти псы грабили город, который их приютил. А закон для татей у нас один, – мой голос звенел в наступившей тишине.

Я обернулся к своим людям и рубанул рукой воздух:

– Вздернуть их. Здесь. Сейчас. По моему слову, по моему приговору!

Толпа одобрительно загудела. Стрельцы, не мешкая, споро раздобыли где-то веревки, и перекинули их через крепкие ветви старых вязов, что росли вдоль дороги напротив ворот.

Пьяный хмель с мародеров слетел мгновенно. Они завыли, начали извиваться в путах, моля о пощаде. Но их никто не слушал.

– Тяните!

Тела дернулись вверх, захрипели и зависли, дрыгая ногами в предсмертной пляске.

– Вы звери! – заорал со стены человек в богатом камзоле и кирасе.

Я узнал его. Это был капитан Вальтер Вандеман, капитан одного из трех полков иноземной гвардии покойного Дмитрия. Лицо его налилось кровью, он тряс кулаком.

– Варвары! Это не суд! Они пошли грабить не от хорошей жизни! Им жрать нечего! Казна ваша нам за три месяца должна! За охрану царя не плачено!

По рядам стрельцов прошел ропот. Слова о невыплате жалованья были им понятны. Нужно было бить наотмашь.

– Не плачено, говоришь? – громко, перекрывая ропот, спросил я, подъезжая к самым воротам и глядя в глаза капитану. – За охрану царя?

Я встал на стременах, обращаясь и к немцу, и к своим воинам.

– А где была эта хваленая охрана, когда царя убивали⁈ Вас было три полка! Три! Где был ты, Вандеман? Где был Кнутсен? Где были ваши алебардисты? Кого вы охраняли, ироды⁈ Вы жрали наш хлеб, пили наше вино, а когда изменники в Кремль ворвались – вы по щелям попрятались! Вы допустили смерть государя!

Стрельцы глухо зарычали. Ветер менялся. Жалость сменилась яростью.

– За что вам платить⁈ – продолжал я. – За предательство? За трусость? Мало того! Командир третьего полка, ваш капитан Маржерет, снюхался с ляхами! С теми самыми, что смуту сеяли! Он меня, царского родича, пришел арестовывать по ложному навету! Хотел под корень извести род Калитичей!

Это была искра в пороховой погреб.

– Ах вы, иуды! – заорал сотник стрелецкий. – С ляхами снюхались!

– Бей их! – подхватила тысячеголовая толпа. – Крови! Жги гнездо!

Стрельцы, уже не разбирая дороги, хлынули к частоколу. Бердыши стукнули о дерево ворот. Немцы на стенах в ужасе попятились. Вандеман побледнел, понимая, что их сейчас просто снесут.

– Стоять!!! – рявкнул я, осаживая Черныша так, что он грудью оттеснил передних, готовых ломать ворота.

Дядя Олег и мои сторожа тут же встали рядом, образуя живой заслон.

– Назад! Я сказал – стоять!

Стрельцы замерли, тяжело дыша, глядя на меня безумными глазами. Им хотелось расправы, но ослушаться прямого приказа они не посмели.

– Мы не они! – бросил я в толпу, успокаивая звериный рык. – Мы покарали виновных. Вон они висят. А с остальными…

Я повернулся к воротам Слободы. Вандеман все еще стоял там, вцепившись в частокол.

– Слушайте меня! – выплюнул я. – Вы живы только потому, что я так решил. Но терпение мое не безгранично. – Завтра. Утром. Ты, Вандеман. И ты, Кнутсен. И те, кто остался за старших. Все в Кремль. Будем говорить. И молитесь, чтобы ответы ваши мне понравились. А пока – сидите тихо, если жить хотите.

Я развернул коня.

– Уходим!

Войско, глухо ворча, но подчиняясь моей воле, двинулось прочь от Слободы, оставляя за спиной раскачивающиеся на ветру тела мародеров.

Москва, притихшая было в ожидании большой резни, начала оживать. Ставни распахивались. Из подворотен, из-за тынов, с папертей церквей на нас смотрели тысячи глаз. Москвичи видели не пьяную орду, несущуюся грабить, а стройные ряды, возвращающиеся после свершения суда.

Весть о том, что «немцев укоротили», летела быстрее ветра.

– Спасители! – крикнула какая-то баба с крыльца, крестя нас. – Уняли иродов!

– Слава князю! – вторили ей мужики.

Мы вышли на широкую площадь перед Яузскими воротами. Здесь я решил поставить точку. Дальше вести эту разогретую, бурлящую массу единым кулаком было опасно.

Я поднял руку. Черныш заплясал на месте, грызя удила. Колонна, лязгнув железом, остановилась. Пыль, поднятая тысячами сапог, медленно оседала в лучах солнца, окрашивая все в багровые тона.

Я оглядел их. Глаза, в которых все еще горел азарт недавней стычки.

– Спасибо, братцы! – мой голос, сорванный криком, все равно звучал громко в наступившей тишине. – Вы сегодня не просто город от татей спасли. Вы честь свою сберегли. Не дали Москву в обиду, но и сами зверьми не стали!

– Любо!!! – выдохнула толпа единым, мощным звуком.

– Расходитесь по слободам! – скомандовал я. – Отдыхайте. Жены заждались, деньги есть. Гуляйте честно, как подобает православному воинству. А завтра – снова служба.

Они не уходили. Они стояли и смотрели на меня. В этом взгляде было что-то новое. Не просто уважение к командиру. Это было обожание. Опасное, пьянящее обожание толпы, которая нашла своего вожака.

И вдруг, в этой звенящей тишине, кто-то, то ли стрелецкий сотник, то ли простой посадский мужик, вылезший вперед, – сорвал с головы шапку и ударил ею о землю.

– А чего нам ждать⁈ – заорал он истошно, с надрывом. – Чего думать⁈ Вот он, наш государь! Защитник!

Он ткнул в меня пальцем.

– Старицкого на царство!!!

Этот крик упал, как искра в стог сена.

– На царство!!! – подхватили десятки глоток.

– Истинный корень! Рюрикович!

– Веди нас, Андрей Володимирович! Присягнем сейчас!

– Царь Андрей! Царь!!!

Крик нарастал, превращаясь в рев. Шапки полетели в небо. Стрельцы поднимали бердыши, салютуя. Люди падали на колени прямо в дорожную пыль. Волна народной любви катилась на меня, готовая подхватить и вознести на самый верх. Прямо сейчас. Без бояр, без чинов, на одних штыках и глотках.

Дядя Олег, сидевший рядом, побелел.

Искушение было страшным. Достаточно было просто кивнуть. Просто промолчать, позволить им подхватить коня под уздцы и внести меня в Кремль на руках. И я стал бы царем. Царем толпы. Царем бунта.

Но я знал, чем это кончается.

Я выхватил пистоль из седельной кобуры и выстрелил в воздух.

Грохот выстрела разорвал эйфорию. Толпа осеклась, смолкла, глядя на дымящийся ствол в моей руке.

Я смотрел на них не с благодарностью, а с суровой строгостью.

– Тихо!!! – рявкнул я.

Я убрал пистоль и обвел их тяжелым взглядом.

– Вы добра хотите земле православной?

Люди растерянно переглядывались.

– Не толпа царей ставит! – чеканил я каждое слово. – Не криком на площади трон берется! Это воровской обычай! А мы – люди государевы!

Я привстал на стременах.

– Вся Земля выбирать будет! Собор соберем! Чин по чину, как деды наши делали! Чтобы ни одна собака потом не тявкнула, что царь не настоящий!

Я перевел дыхание.

– Хотите кого на царство? – спросил я уже тише, но так, что слышал каждый. – Так скажите свое слово на Соборе. Через выборных своих. Честно и открыто. А сейчас – по домам! Не позорьте меня смутой!

Толпа зашумела, но это был уже другой шум. Согласный. Уважительный.

– Дело говорит… – По покону хочет… – Настоящий…

– По домам! – еще раз скомандовал я и развернул Черныша, давая понять, что разговор окончен.

Люди, кланяясь, начали расходиться. Я чувствовал, как по спине струится пот. Я только что отказался от короны, чтобы получить ее по-настоящему.

Мы оставили ревущую толпу позади, свернув в переулки, ведущие к моему подворью в Китай городе. Шум стихал, сменяясь лаем собак и скрипом наших седел.

Дядя Олег, ехавший рядом, вдруг крякнул и, не сдержавшись, хохотнул в усы.

– Ну и дела, Андрей… – он покачал головой, глядя на меня с какой-то новой, веселой искоркой в глазах. – Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Порядок навел, – буркнул я, чувствуя, как после схлынувшего адреналина наваливается свинцовая усталость.

– Порядок… – передразнил он. – Ты не просто порядок навел. Ты, почитай, всю Москву на уши поставил. К вечеру каждая собака в каждом дворе брехать будет, как ты немцев укоротил, а потом от царства отказался, когда тебе его чуть ли не силком пихали.

Он хлопнул себя по колену.

– Это ж надо! «Не толпа царей ставит»! Красиво сказал. Теперь, даже если кто из бояр и хотел бы тебя грязью полить, народ не поверит. Скажут: «Брешешь, пес! Мы сами видели, как он власть не взял, а по закону рассудил».

Я лишь устало улыбнулся. Дядя был прав. Слухи – это тоже оружие, и сегодня мы зарядили эту пушку двойным зарядом.

На подворье нас встретила суета, но суета добрая, хозяйская. Ворота распахнулись, конюхи приняли лошадей. Я с трудом слез с Черныша, чувствуя, как гудят ноги.

– Есть давай, – бросил я встречающему холопу. – И квасу холодного.

Обед был простым, но сытным. Я ел жадно, восстанавливая силы, потраченные на крик и нервы. Олег, Елисей и мои сторожа – Игнат, Викша и другие – ели рядом, не чинясь.

Когда с едой было покончено, я отодвинул миску.

– А теперь – к делу, и мы прошли в один из амбаров, где стояло оружие. Первым делом пистоли с колесцовыми замками. Дорогие, надежные, смертоносные игрушки. Не чета простым фитильным самопалам, с которыми воевала половина Европы. Эти можно было возить заряженными, они не боялись ветра и били наповал.

– Всем с полка еще по пистолю раздашь, пусть будут по два, и запас пороху.

– А теперь мастеров мне, – скомандовал я.

Они выглядели растерянными, все еще не привыкшими к чужой речи и обычаям, но, увидев меня, поклонились.

Я оглядел и понял, что по-нашему то они не бельмеса, пришлось за толмачом к Яну посылать, и когда он прибыл продолжил разговор.

– Ну что, мастера, – я перешел сразу к делу, кивнув толмачу. – Отдохнули? Поели? Пора и мастерство показать.

Они закивали.

– Завтра утром берите инструмент и идите в Кремль. На Пушечный двор или где место найдете удобное, но чтобы на виду.

Я посмотрел на старшего мастера.

– Поставите там две печи. Показательные. Не большие, чтобы работали. Хочу видеть. И хочу, чтобы бояре это видели. Чтобы каждый понимал – мы не просто болтаем, мы дело делаем. Справитесь?

Мастера переглянулись, пошептались и уверенно кивнули. Работа была им понятна, а плата обещана щедрая.

– Сделаем, господин.

– Елисей, приглядишь за ними, что бы не потерялись. Да ни кто не обидел их.

Отпустив их, я подошел к неприметному ларю, и откинул крышку.

Там, в полумраке, лежали грязные, узловатые клубни. Картофель. И мешочки с семенами томатов.

Дядя Олег, заглянув через плечо, скривился.

– И на кой тебе эта гадость, Андрей? Трава травой.

– Это не трава, дядя, – тихо сказал я, беря один клубень в руку. – Это сытость. Когда хлеб не родит, когда голод придет – это спасет тысячи жизней. Можно сказать второй хлеб.

Я аккуратно положил клубень обратно, и приказав сторожам захватить ларь с собой.

Вернувшись в Кремль, я не пошел сразу в палаты. Я свернул во внутренний дворик, подальше от любопытных глаз, туда, где у стены притулился заросший бурьяном пустырь.

– Лопаты, – коротко бросил я сторожам.

Те переглянулись, явно не понимая приказа.

– Лопаты несите! – рявкнул я.

Через пять минут двое дюжих молодцев из моей охраны, пыхтя и недоуменно косясь на меня, уже вонзали деревянные лопаты в сухую землю.

– Глубже бери! – командовал я, стоя над душой. – Камни все выбирать. Корни – вон. Земля должна быть мягкой, как пух.

Проходящие мимо дьяки и дворовые люди замедляли шаг, вытягивали шеи. Я видел их взгляды. Шептались за спиной: «Совсем князь умом тронулся. Кровь, видать, в голову ударила. Вместо того чтобы пировать или казнить, землю копает, как смерд последний».

Пусть шепчутся. Им не понять. Они видят грязь, а я вижу страховку от голода. Здесь, под моим личным присмотром, в этой земле будут зреть «земляные яблоки». И если эксперимент удастся, это изменит Русь сильнее, чем любая война.

Когда небольшой квадрат земли был вскопан и очищен от сорняков, я удовлетворенно кивнул.

– Добро. Огородить здесь все. И чтобы ни одна живая душа, кроме меня, сюда не сунулась, и раздав приказы начали посадку картофеля.

Закончив, я вытер руки платком, я подозвал пробегавшего мимо подьячего.

– Стой. Беги к Власьеву или кто там сейчас за старшего.

Подьячий замер, склонившись в поклоне.

– Передай мой наказ: на завтра, собрать Боярскую Думу. В полном составе.

Я помолчал, прикидывая расстановку сил.

– И еще… – добавил я, прищурившись. – И проследить, что бы глава Аптекарского приказа был.

Глава 7

На следующий день Грановитая палата напоминала не место совета мудрых мужей, вершителей судеб государства, а растревоженную псарню перед кормежкой. Гул стоял такой, что, казалось, дрожали расписные своды.

Я вошел не сразу. Дал им время помариноваться в собственном соку, покричать, выпустить пар и страхи. И только когда гомон достиг пика, я кивнул дяде Олегу, стоявшему у створок.

Тяжелые двери распахнулись с протяжным стоном петель.

– Дорогу князю Андрею Владимировичу! – зычно гаркнул дядя, и его голос перекрыл шум толпы.

Я шагнул через порог.

Дума была забита до отказа. Здесь собрались все: родовитые князья, бояре, окольничие, думные дьяки и дворяне. Теснота, духота, запах тел, смешанный с ароматом дорогого сукна, воска и ладана, ударили в нос.

Гул стих не мгновенно. Он затухал волнами, неохотно, словно море после шторма, пока не сменился напряженной, звенящей тишиной, в которой гулко раздавались мои шаги по каменному полу.

Я шел к своему месту, чувствуя на себе десятки взглядов. В них было все: страх, надежда, зависть, расчет.

Вот Власьев – бледный, нервный, и уставший. Вот Воротынский – хмурый, как утес, и такой же непоколебимый. Вот Одоевский и Хованский – кивают мне, но в глазах читается немой вопрос: «Что дальше, князь? Удержишь ли?». А впереди жмётся неуверенно Скопин-Шуйский.

А вот и они. Я сразу выцепил их взглядом. Они сидели посредине лавки, напротив моей.

Богдан Бельский.

Глава Аптекарского приказа был в роскошном, вызывающе богатом кафтане, расшитом жемчугом. Его борода была расчесана волосок к волоску, а сам он, картинно опирался на высокий посох с костяным набалдашником, словно патриарх. Он демонстративно не смотрел в мою сторону, продолжая негромко, но веско что-то говорить своим соседям.

Вокруг него, как шакалы жались братья Нагие – Михаил и Григорий. Они, напротив, сверлили меня злобными, колючими взглядами. Всем своим видом, каждой складкой одежды, каждым поворотом головы они показывали: «Мы здесь – хозяйская кровь. Мы – родня царей. А ты – выскочка».

Они перешептывались, и на губах Бельского играла тонкая, ехидная ухмылка. Он чувствовал себя уверенно. Слишком уверенно.

«Готовились, – понял я, скользнув по ним равнодушным взглядом. – Спелись. Ждут момента, чтобы вцепиться в глотку».

Я не стал садиться сразу. Постоял мгновение, обводя зал тяжелым взглядом, заставляя замолчать даже тех, кто шептался.

Бельский наконец соизволил повернуть голову. Наши взгляды встретились. В его глазах я прочитал открытый вызов.

«Ну уж нет, Богдан Яковлевич, – подумал я с холодной яростью. – В эту игру мы играть не будем. Ты ждешь фехтования, а я пришел с дубиной».

– Бояре! – начал я громко, без раскачки. Мой голос, усиленный сводами палаты, хлестнул по ушам. – Времени на пустые разговоры и бабьи сплетни у нас нет. Враг под Нижним Новгородом разбит, но проблем у нас в доме – что блох на бродячей собаке. И решать их будем сейчас.

Я увидел, как дернулся Бельский, не ожидавший такого начала. Улыбка сползла с лица Григория Нагого.

– Начинаем! – припечатал я, и медленно по-хозяйски сел на лавку.

Первым поднялся Воротынский.

– Княже, бояре, – отвесил он поясной поклон, его бас гулко раскатился по палате. – Покойный государь Дмитрий собирал рать в Ельце да под Тулой. Готовил великий поход на Крымского хана.

По рядам прошел шелест. Все знали об этом войске, но старались не думать, надеясь, что оно рассосется, само собой.

– Войско там стоит немалое, – продолжал Воротынский, хмуро глядя исподлобья. – Дворяне, дети боярские, боевые холопы. Тысячи сабель. И делают они там сейчас одно – жрут.

Он сделал паузу, обводя притихших бояр тяжелым взглядом.

– Жрут и ропщут. А хлеб поди и кончается, столько животов. А вестей из Москвы о походе нет. Слухи до них доходят дурные. Если так пойдет дальше, они сами в набег пойдут.

В палате повисла тишина. Угроза была реальной. Войско без дела и без хлеба в центре страны – это пожар, который водой не зальешь.

Нагие переглянулись. Бельский скривил губы в усмешке, словно говоря: «Ну что, князь, расхлебывай».

– Крым – это далеко, – сказал я громко. – И воевать с ханом сейчас, когда у нас в доме порядка нет, а казна пуста – безумие.

Я посмотрел на Воротынского.

– Но распустить их сейчас, Иван Михайлович, мы не можем. И отправить в новый поход – тоже.

– Это почему же? – насупился старый воевода.

– Мы – Дума, а не Царь. Объявлять войну или менять устройство войска – это воля Государя. Если мы сейчас начнем полки гонять по своему хотению, скажут – бояре войско под себя гребут.

Я встал.

– Но и сидеть сложа руки нельзя. Поэтому я предлагаю составить «Советный приговор». Для будущего Царя.

Бояре зашевелились, прислушиваясь.

– Мы напишем, что Дума, радея о благе государственном, советует будущему Государю поход на Крым отложить. А войско – это не распускать, а сформировать из него Низовую рать.

– Низовую? – удивился Одоевский. – На Волгу?

– Именно, – кивнул я. – Там сейчас гуляй-поле. Если Волгу в кулак не взять, завтра там новая война полыхнет. А Волга – это серебро, это торговля с персами. Нам нужно укрепить низовые города – Казань, Самару, Астрахань. Пусть воеводы там сидят с сильным войском.

– И кормить их там сподручнее, – подал голос князь Хованский. – Рыба, соль, мыто.

– Верно, – согласился я. – Это будет наш совет. Мудрый и готовый. Чтобы новый Царь, как только повенчается на царство, мог сразу указ подписать, время не теряя.

Я обвел взглядом зал.

– Но это – для Царя. А пожар тушить надо сегодня. Войско под Ельцом ждать не будет. Им нужен не указ, а человек.

Я посмотрел в сторону, где стояли знатнейшие бояре.

– Нужен тот, кого уважают. Кого послушают. Кто сможет их в узде удержать, успокоить, накормить обещаниями, если хлеба не хватит, но бунта не допустить.

Мой взгляд остановился на боярине Петре Никитиче Шереметеве. Человек старого закала, родовитый, спокойный, не замешанный в последних кровавых интригах.

– Петр Никитич, – обратился я к нему. – Возьмешься?

Шереметев степенно поклонился, не выказывая ни радости, ни страха.

– Коли Дума прикажет – послужу. Дело знакомое.

– Поезжай в Елец, – сказал я твердо. – Прими войско под свою руку. Скажи им: Москва о них помнит. Скажи: служба их впереди, и служба почетная – Волгу беречь, а не в степи гнить. Удержи их, Петр Никитич. До Собора удержи.

– Сделаю, княже, – прогудел Шереметев. – А припасов дашь? Хоть немного?

– Дадим, – кивнул я. – Власьев поскребет по сусекам. Отправим обоз, чтобы с пустыми руками не ехал. Главное – привези им надежду.

Бояре одобрительно загудели. Решение было идеальным: и полномочий не превысили, и проблему с шеи спихнули, отправив уважаемого человека разбираться на месте.

– Пиши приговор, Афанасий Иванович, – бросил я дьяку. – Совет будущему Царю о Низовой рати. А Шереметеву – подорожную и наказ от Думы.

Я сел обратно. Первый узел был не разрублен, но хотя бы ослаблен. Шереметев – человек надежный, он людишек в кулаке удержит. А там и Собор подоспеет.

– А теперь, – я посмотрел на Власьева, который уже вытирал пот со лба. – Ты о гостях заморских вчера говорил, да послушать я не сподобился.

Дьяк вздрогнул, словно я наступил ему на больной мозоль. Он порылся в ворохе свитков, выудил один, с тяжелой сургучной печатью, и вид у него стал совсем уж кислый.

– Беда, княже, – прогундосил он. – «Московская компания» одолела совсем. Прислали грамоту. Требуют подтвердить их права на беспошлинную торговлю, дарованную еще царем Иваном Васильевичем. Да еще и новые привилегии просят – чтобы никто, кроме них, через Архангельск товар не возил.

– И чем грозят? – спросил я, хотя ответ знал заранее.

– Известно, чем, – развел руками Власьев. – Грозятся торговлю свернуть. Говорят: «Коли обижать нас станете, заберем свои корабли и товары, и в иные земли повезем». А нам без их сукна, олова да свинца туго придется. Армия-то…

Он не договорил, но по залу прошел тревожный гул. Угроза остаться без свинца и пороха в пугала бояр.

И тут, почуяв этот страх, вперед выступил Богдан Бельский.

Он поднялся, опираясь на посох, и смотрел на меня с отеческой, снисходительной укоризной.

– Негоже, князь Андрей, с гостями ссориться, – проговорил он своим мягким, вкрадчивым голосом, который было слышно в каждом углу. – Англицкая корона сильна. Они нас товаром снабжают, казну нашу поддерживают. Поссоримся с ними – голыми останемся перед ляхами да татарами.

Нагие за его спиной согласно закивали.

– Надо уважить их, – продолжал Бельский, поворачиваясь к Думе. – Подтвердить грамоты. Не время сейчас гордыню тешить.

Зал затих. Слова Бельского звучали разумно. Бояре, привыкшие к тому, что англичане – главные торговые партнеры, начали переглядываться.

Я медленно поднял голову и посмотрел на него.

– Гордыню, говоришь, Богдан Яковлевич? – переспросил я спокойно. – А по мне так это не гордыня. Это грабеж.

Я встал, и обвел бояр взглядом.

– Почему наш купец платит мыт и пошлину, а англичанин – нет? Они что, беднее нас? Или мы им дань платим?

– Но они уйдут! – воскликнул кто-то из сторонников Бельского. – И останемся ни с чем!

– Не уйдут, – жестко отрезал я. – А если и уйдут – скатертью дорога. – Свято место пусто не бывает, бояре! Англичане думают, что они одни такие на свете? Ошибаются.

Я посмотрел на Власьева.

– Афанасий Иванович, скажи Думе, кто еще вчера к нам с поклоном приходил? Кто готов возить и порох, и свинец, и сукно, да еще и пошлину в казну платить исправно?

Власьев, поняв, куда я клоню, выпрямился.

– Голландцы, – громко объявил он. – Ян Питерсон и его товарищи.

– Вот! – я поднял палец. – Народ ушлый, торговый, кораблей у них – как чаек на море. Они спят и видят, как бы англичан подвинуть.

Я снова посмотрел на Бельского, который нахмурился, не ожидая такого поворота.

– Так вот мой ответ, – голос мой зазвенел. – Платить будут все. Время подарков кончилось. Казна – это кровь государства, и я не позволю пускать ее на ветер ради того, чтобы аглицкие купцы жирели. А там уж как царь решит, так и будет!

Я повернулся к дьяку.

– Афанасий Иванович, пиши ответ «Московской компании». Напиши вежливо, но твердо: «Земля Русская велика и обильна, но что бы даром добром разбрасываться, здесь дураков нет».

По залу пронеслись смешки. Дворяне улыбались. Им нравилось, как я прижимаю иноземцев.

– Хотите торговать – платите мыто, как все. Не хотите – вон Бог, вон порог. Охочие надуться.

Власьев просиял. Ему, как казначею, любой доход был в радость, а уж утереть нос спесивым англичанам – это и вовсе праздник.

– Мудро, княже! – воскликнул он. – Ох, мудро! Прижмем хвост гордецам!

Я сел. Бельский стоял молча, покусывая губу. Его карта была бита. Он пытался выставить меня безрассудным, а я показал себя рачительным хозяином, у которого в запасе всегда есть второй вариант.

Но я видел по его глазам – он не сдался.

– Что ж, – протянул Бельский, и голос его стал елейным, тягучим. – Торговать ты, князь Андрей, умеешь. И землями распоряжаешься лихо. Прямо как заправский государь.

Он сделал шаг вперед, выходя в вперед. Нагие поднялись, создавая свиту.

В зале стало тихо. Все понимали: начинается главное представление.

– Только вот государь-то… – Бельский сделал театральную паузу, обводя бояр значительным взглядом. – Государь наш настоящий о душах подданных пекся. А ты?

Он посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было страха, только холодный расчет и наглость человека, который уверен, что знает мой самый страшный секрет.

– Странно люди мрут в темницах, князь, – громко, чтобы слышал каждый, произнес он. – Вот Василий Иванович Шуйский. Крепкий был. Рана у него была, говорят, плевая. А потом раз, и преставился.

Зал ахнул. Бельский ударил в самое больное.

– Не от раны он помер, – продолжил он, повышая голос. – А будто от хвори какой скоропостижной. Или от зелья.

Он обернулся к боярам.

– Уж не помог ли кто ему, православные? Не слишком ли вовремя он Богу душу отдал? Аккурат, чтобы никому глаза не мозолил?

Нагие за его спиной закивали, как китайские болванчики.

– И Годунов так же помер! – выкрикнул Григорий Нагой. – И Димитрий Иоаннович помер! Может и не от рано вовсе!

Намек был ясен и страшен. Бельский обвинял меня не просто в убийстве. Он лепил из меня отравителя, узурпатора, который устраняет соперников ядом.

В Думе повисла мертвая тишина. Бояре смотрели на меня с испугом и подозрением. Если я промолчу – это признание. Если начну оправдываться – тоже признание.

Я смотрел на Бельского и чувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

«Ну, спасибо тебе, Богдан Яковлевич, – подумал я. – Ты сам сунул голову в петлю».

Я медленно, очень медленно встал. Улыбка на моем лице стала шире, но от нее у дьяка Власьева, сидевшего рядом, затряслись руки.

– Богдан Яковлевич, – произнес я ласково, словно обращался к неразумному дитяти. – Ты, видать, от старости запамятовал, какую должность при государевом дворе занимаешь?

Бельский нахмурился, не ожидая такого захода.