Текст книги "Наследник 5 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Шимохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

– С железом ладно. А где люди? Мастера печных дел.

Питерсон махнул рукой приказчику, и тот убежал.

– Сейчас будут, княже. Два мастера. Из Льежа.

Вскоре привели двоих. Крепкие мужики, смотрели исподлобья.

Ян что-то быстро сказал им по-своему. Они сняли шапки.

– Ну что, мастера, – обратился я к ним через толмача. – Работы для вас много. Платить буду щедро. За каждую поставленную печь – по рублю серебром.

Мастера переглянулись. Рубль за печь – это были очень хорошие деньги. Они закивали, явно довольные.

– Но есть условие, – добавил я, поднимая палец. – Мне нужны ученики. Дам вам десяток парней смышленых. Вы их всему обучите. Как печь ставить. Все секреты.

Лица мастеров вытянулись. Они заворчали, замахали руками, что-то доказывая Яну.

Толмач перевел:

– Мнутся, княже. Говорят: зачем? Мы научим, а они потом нашу работу перехватят, а мы с голоду помрем.

Я усмехнулся.

– Переведи им. Тут работы на сто жизней хватит. Вы вдвоем со всем не справитесь.

Я подошел ближе.

– Скажи им так: за каждого выученного ученика – дам еще по три рубля сверху. А с каждого заказа, что ученик ваш в будущем сделает, вам копейка малая капать будет. Всю жизнь. Больше учеников – больше денег. Вы через пару лет богачами домой уедете.

Когда толмач перевел это, глаза мастеров загорелись. «Копейка с каждого» и три рубля за голову – это они понимали. Жадность победила страх.

– Согласны, княже.

– Вот и добро, – кивнул я.

Ян передал мне ящичек с семенами картошки и томатов. Я отдал его дяде Олегу с наказом беречь пуще глаза.

– Ну что, – я повернулся к Яну и обвел рукой амбар. – Товар добрый. Мастера есть. Беру.

Питерсон замялся.

– Княже… – начал он осторожно. – Меха – это хорошо. Но это лишь половина. Может… товар полежит у меня, пока серебро не придет? Все-таки риск…

Я шагнул к нему вплотную. Мой взгляд стал тяжелым.

– Ян. Ты меня обидеть хочешь? Неужто ты думаешь, что я, князь Старицкий, тебя обману? Из-за жалкой кучки серебра?

Я положил руку ему на плечо.

– Нам еще дела вести. Большие дела. Тот, кто мне сейчас поверит, – тот озолотится. А кто усомнится…

Питерсон смотрел мне в глаза. Он вздохнул и махнул рукой.

– Ваша правда, князь. Везите товар. Я верю вашему слову.

– Вот и славно, – улыбнулся я.

Я развернулся к Власьеву.

– Афанасий Иванович, начинай опись. И грузите все на подводы. Везите ко мне на подворье, в мои амбары. Лично проследишь.

– Исполню, княже, – поклонился Власьев.

Сделка была закрыта. Я выдохнул. Товар наш. Теперь бы еще неделю продержаться, пока обозы с деньгами не придут.

Еще не много времени Ян побыл с нами ушел, мастеров я сразу отослал на свое подворье с одним из сторожей, что бы их там разместили.

Дьяк, до этого державший спину прямо, теперь ссутулился и вытер рукавом лоб, на котором выступила испарина.

– Ох, грехи наши тяжкие, – выдохнул он, опираясь рукой о стол. – Ну и хватка у этого Яна, чисто клещ. Едва отбились. Но слава Богу, ушел довольный. Теперь бы и дух перевести…

– Рано расслабляться, Афанасий Иванович, – мой голос прозвучал сухо, разбивая его надежды на отдых.

Власьев замер, вопросительно глядя на меня.

– Ты же не забыл, о чем говорили? – напомнил я, глядя ему в глаза. – Рубль каждому стрельцу, полтора – конному, пять – семьям погибших.

– Помню, княже, как не помнить, – осторожно ответил дьяк. – Списки составляем, деньги готовим…

– Не просто готовим, – оборвал я его. – Завтра поутру, чуть свет, мы едем в Стрелецкую слободу. Будем раздавать награду.

Он посмотрел на меня как на умалишенного.

– Завтра⁈ – простонал он. – Князь Андрей Владимирович, помилуй! День к закату клонится. Когда же успеть-то?

Он начал загибать пальцы, и в голосе его звучала настоящая паника чиновника, которого заставляют работать не по уставу.

– Людей переписать надобно, чтобы никто лишний не затесался. Серебро из сундуков достать, пересчитать… Это ж тысячи монет! А подьячие у меня с ног валятся, и так. Не успеем мы к утру, никак не успеем! Может, через денек? Или два? Пусть людишки подождут…

– Нет! – Никаких «через денек». – Ты не понимаешь, Афанасий? И так шепчуться, что казна пуста. Еще немного и поди бузить начнут.

– Так ведь правда пуста… – начал было Власьев.

– Для них она должна быть полной! – рявкнул я. – Благодарность, Афанасий Иванович, – товар скоропортящийся. Сегодня они герои, а завтра решат, что их обманули, и начнут роптать.

Я понизил голос, но от этого он стал только жестче.

– Если мы затянем хоть на день, слухи укоренятся. А если завтра на рассвете те, кто заслужил получат награду в руки – это заткнет рты всем шептунам лучше любой плахи.

– Но считать… – слабо попытался возразить дьяк. – Это ж сколько времени, по копеечке отсчитывать…

– Я не меняла, чтобы над мошной трястись перед строем. Это должен быть княжий жест, а не базарный расчет. – Поднимай подьячих. Всех. Писарей, кого хочешь. Пусть сидят всю ночь. Свечей не жалеть. Деньги должны быть расфасованы заранее. По рублю – в отдельные тряпицы или кошели. По полтора – в другие.

– По кошелям? – ахнул Власьев.

– Да. Чтобы я просто брал и вручал. Быстро, красиво, щедро. Понял?

Власьев тяжело вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Плечи его поникли.

– Понял, княже. Будет исполнено. Не спать так не спать…

– И еще, – я подошел к столу, взял чистый лист и быстро набросал несколько строк. – С Волынским сам преговорю, что бы стрельцов да послужильцов по утру созвал.

Власьев только кивал, с недовольным лицом, но не перечил.

– И еще. – Где Савка Кожица с Елисеем? Я наказ давал добром изменников заняться.

– Так на Торгу они, княже. На Красной площади, у самых рядов должны быть. Я по обедни слышал шумят так, что и в кремле слышно.

– Вот и славно. Погляжу, как идет дело.

Я кивнул дяде Олегу и своим сторожам. Мы вскочили в седла и выехали из ворот Гостиного двора обратно в людское море.

Ехать было всего ничего – свернуть с Ильинки да выехать на простор площади, но этот путь занял время. Торг кипел. Это было живое, орущее, пахнущее потом, пирогами и конским навозом чудовище.

– Дорогу! Дорогу князю! – рявкали мои сторожа, направляя коней грудью в толпу.

И толпа подавалась. Гул, висевший над площадью, менялся. Завидев меня во главе отряда, люди шарахались в стороны, образуя живой коридор. Кто-то срывал шапку и кланялся в пояс, кто-то смотрел исподлобья, с опаской, но в большинстве глаз я видел жадное любопытство и уважение.

– Старицкий едет… – Тот самый… – Гляди, молодой какой…

Я ехал с каменным лицом, глядя поверх голов, но слышал каждое слово.

Место распродажи я нашел сразу – по хохоту и плотной толпе, что сгрудилась вокруг.

Там царил Елисей. Он стоял на бочке, раскрасневшийся, сдвинув шапку на затылок, и держал в руках богатую шубу, подбитую соболем.

– А вот шуба боярская! – орал он дурным голосом, перекрывая рыночный гам. – Шуба князей Шуйских! Теплая, добрая! Кто наденет – сразу ума прибавится, а может, и хитрости! Налетай, православные! Не пятьдесят рублей прошу, не тридцать, а всего пять! Кто хочет боярином походить?

Народ гоготал, купцы тянули руки, выкрикивая цену.

Рядом, за длинным столом, сидел Савка Кожица. В отличие от Елисея, он не кривлялся. Он работал. Перед ним лежали груды серебряной посуды, кубки, дорогие ткани. Савка деловито торговался с купцами побогаче.

Я тронул Черныша, подъезжая ближе.

– Расступись!

Люди, увидев меня, отхлынули. Елисей, заметив меня, тут же сменил тон, перестав паясничать, и спрыгнул вниз. Савка тоже встал, отирая руки о тряпку.

Они подошли к моему стремени.

– Ну как торг, купцы? – спросил я, оглядывая горы барахла.

– Бойко идет, княже! – Савка довольно похлопал по ларю. – Народ падкий на дешевку, а мы цену не ломим. Утварь серебряную почти всю разобрали.

– Денег много? – тихо спросил я.

– Наберется, – кивнул Савка. – На сотню уже.

– Добро. Сразу Власьеву везите.

– А народ что? – я посмотрел на Елисея.

Тот ухмыльнулся, вытирая пот со лба, и кивнул в сторону группы стрельцов, которые стояли чуть поодаль, опираясь на бердыши, и мрачно, но с интересом наблюдали за торгом.

– Доволен народ, княже.

– И вот еще, – бросил я Елисею напоследок. – Шубу ту, что в руках держал… придержи. Негоже таким добром разбрасываться за пятак, если она добрая. А остальное – продавайте до последнего гвоздя.

Я направил коня к Спасским воротам. За спиной снова взревел голос Елисея:

– А вот кубок заздравный! Из него сам изменник пил, да не допил! Кто смелый?

Но стоило мне въехать в Кремль, как навалилась тишина. Я ехал шагом, не глядя по сторонам. Сторожа почтительно отстали, давая мне возможность побыть наедине со своими мыслями.

А мысли были невеселые.

Чтобы удержать власть, нужно платить. Платить войску, платить приказам, платить за верность. Взгляд мой невольно скользнул в сторону приземистых каменных построек у стены – туда, где чернели узкие окна подклетов.

Тюрьма.

Я натянул поводья, останавливая коня.

Там, в сырой темноте, сидели мои враги. Шуйские, Голицыны, Татищевы, Салтыковы… Цвет московского боярства. И каждый из них был сказочно богат.

«Я сижу на сундуках с золотом, – пронеслась в голове циничная мысль. – Только сундуки эти – живые. И ключей от них у меня нет».

Каждый из них, сидя сейчас в цепях и ожидая палача, отдал бы всё, что имеет, за один глоток свежего воздуха. За жизнь.

Искушение было велико. Выпустить? Продать жизнь за золото?

«Нельзя», – тут же одернул я себя.

Дмитрий Шуйский – дурак, но злобный и мстительный. Голицыны – слишком амбициозны. Они не простят унижения.

Нет. Этих – нельзя. Пусть лучше сгниют там или сложат головы на плахе. Их смерть – залог моего спокойствия, а там и золотишко их в казну уйдет.

Я уже хотел тронуть коня дальше, к дворцу, но вдруг замер.

В памяти всплыл мой давний обход темницы. Смрад, стоны, мольбы о пощаде. Ползающий в ногах Салтыков. Брызжущий слюной Шуйский.

Но был там один человек.

Я вспомнил камеру, где сидел Федор Иванович Мстиславский. Он не ползал. Не проклинал. Он сидел на лавке с прямой спиной, сохраняя достоинство даже в грязи и цепях.

«А ведь он не Шуйский», – подумал я, и эта мысль заставила меня развернуть коня.

Мстиславский пошел против Лжедмитрия не потому, что сам хотел на трон. Он отказывался от шапки Мономаха еще при Годунове. Он пошел, потому что считал Дмитрия еретиком и разрушителем старины. Он защищал «честь» и порядок, как он их понимал.

'Ему нужна жизнь, – хладнокровно рассудил я. – И, возможно, сохранение рода. А мне

Я посмотрел на темные окна подклета.

Мстиславский богат. Невероятно богат. Выпустить его в Думу я, конечно, не могу. Но ссылка? Почетная ссылка в дальний монастырь или в глухую вотчину на севере, без права выезда?

Это безопасно. Сломанный, лишенный золота старик не опасен. А народ увидит мое милосердие: «Смотрите, князь Старицкий не зверь, он чтит седины и старые роды, если они каются».

Пазл сложился.

Я решительно развернул Черныша в сторону казематов.

Глава 5

Через несколько минут я уже спускался в темницу, и каждый шаг отдавался гулким эхом под низкими сводами. Здесь, в каменных мешках подклета, время текло иначе.

Ключник, семенящий впереди с факелом, дрожащими руками отпер тяжёлую дверь.

– Оставь свет и уйди, – бросил я ему, и покосился на сторожей, которые тут же встали возле двери.

Когда дверь со скрежетом захлопнулась, я остался один на один с узником.

Князь Федор Иванович Мстиславский сидел на узкой лавке, прислонившись спиной к сырой стене. За эти дни он страшно изменился. Некогда дородный, величественный глава Думы словно усох. Лицо его, осунулось, кожа обвисла, а дорогие одежды сменила грязная, рваная рубаха, сквозь прорехи которой виднелось худое, старческое тело.

Он медленно повернул голову на свет факела. В его взгляде не было страха – лишь безмерная усталость.

– Пришел… – прохрипел он, и голос его был похож на шорох сухих листьев. – На плаху поведешь?

Я молча подошел и сел на единственный в камере чурбак.

– Мог бы и казнить, – спокойно ответил я, глядя ему в глаза. – И право имею. Ты был на с изменниками, Федор Иванович. Ты поднял меч на помазанника.

– Был, – он выдержал мой взгляд. – И не отрекаюсь. Не за Шуйского я стоял. Видел я, куда этот Русь ведет. И ты видел, Андрей Владимирович. Не лги мне. Ты ведь не глупец.

– Я многое вижу, – кивнул я. – Потому и пришел к тебе.

Мстиславский криво усмехнулся.

– Утешил. Так чего тебе надо? Жизнь мою? Бери. Она нынче недорого стоит.

– Мне не жизнь твоя нужна, князь. Мне нужно твое серебро.

В тусклых глазах Мстиславского мелькнуло удивление, сменившееся презрением.

– Серебро? – он хрипло рассмеялся, и этот смех перешел в кашель. – Так забирай. Подворье мое стоит, амбары полны… Или твои псы уже все растащили?

– Подворье стоит, – улыбнулся я. – И добро поди на месте, но я не спрашивал. Мне до того дела нет. Но это пыль, Федор Иванович. Крохи.

Я подался вперед, нависая над ним.

– Мне нужно всё. До последней полушки.

– Ишь чего захотел, – прошептал он, и в его голосе прорезалась сталь. – Все родовое… А с чего бы мне тебе его отдавать? Убьешь – так я и так старик. А род мой…

– А род твой пресечется, – жестко перебил я, нанося удар в самое больное место. – Если ты умрешь как изменник, я сотру имя Мстиславских. Имения уйдут в казну, дальнюю родню постригу или сошлю в Сибирь, где они сгинут без следа. И не останется от твоего рода ничего, кроме строчки в разрядных книгах: «Казнены за воровство».

Мстиславский вздрогнул. Он смотрел на меня, и я видел, как в нем борются гордость, жадность и страх за наследие.

– Но есть другой путь, – я сменил тон на деловой. – Ты отдаешь мне всю казну. Добровольно. Пишешь грамоты, указываешь места. Взамен – я дарую тебе жизнь. И сохраняю честь рода.

– Жизнь… – он с тоской посмотрел на грязную стену. – В этой яме?

– Нет. Ссылка. Но почетная. Поедешь в вотчину. Будешь жить в тепле, сытости, грехи замаливать. И не просто небо коптить, а делом государевым заниматься.

– Делом? – он недоверчиво прищурился.

– Леса расчистишь под пастбища. Коней разводить будешь для войска. Будешь при деле, а там и оженишься да детишек может заведешь в дали от суеты Московской.

Мстиславский молчал долго. Он взвешивал. Жизнь в унижении, но с сохранением рода? Или смерть и забвение?

– Коней, говоришь… – наконец пробормотал он. – Любил я это дело…

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

– А слово? Слово дашь, что не обманешь? Что род не тронешь?

– Даю слово. Род Мстиславских останется.

– Будь по-твоему, – выдохнул он, и плечи его опустились. – Забирай. Все отпишу. Видно, Господь так судил – платить за гордыню золотом. Устал я.

– Вот и славно, – я не показал радости, сохраняя бесстрастное лицо. – Дьяка пришлю с бумагой.

Я встал, собираясь уходить, но задержался. Был еще один вопрос, который я должен был задать.

– Скажи мне, Федор Иванович… – я посмотрел на него сверху вниз. – Я был у инокини Марфы, тетки моей, Марии Старицкой.

Мстиславский вздрогнул, услышав это имя. Его лицо окаменело.

– Она просила твоей смерти, князь. Требовала мести. Скажи мне, чем ты ей так не угодил? Что между вами было, что она спустя столько лет жаждет твоей крови пуще, чем Годуновых?

Мстиславский молчал. Он отвел глаза, пряча их, и уставился в гнилую солому на полу. Его губы сжались в тонкую линию.

– Ответь мне, – надавил я.

Старик лишь горько, тяжело вздохнул. В этом вздохе было столько невысказанного, столько старой, застарелой грязи и боли, что мне стало не по себе.

– Быльем поросло, Андрей Владимирович… – наконец выдавил он, не поднимая глаз. – Много воды утекло. Не вороши.

– Не ворошить? – холодно переспросил я. – Она меня просила.

Он снова промолчал, упрямо глядя в пол. Я понял: правды он не скажет. Слишком глубоко она зарыта, слишком она личная и, видимо, постыдная.

– Ладно, – я шагнул к двери. – Не хочешь говорить мне – скажешь ей.

Мстиславский вскинул голову, в глазах мелькнул ужас.

– Как отпущу тебя – поедешь к ней. Лично. В ноги упадешь. И будешь молить о прощении, пока она не простит. В рубище и на коленях, если надо. Понял?

Он сглотнул, кадык дернулся на дряблой шее.

– Понял. Поеду. Виноват я… – прошептал он еле слышно.

– И последнее, – я взялся за холодную скобу двери. – Как Шуйский прошел? Охрана должна была быть, кто отпустил.

Старик помолчал, но теперь, когда сделка была заключена, скрывать ему было нечего.

– Ключник Сенька, из бывших годуновских, – коротко бросил он. – Шуйский ему посулил горы золотые, да и мы нажали… Стражу своим вином опоил, да и охрану убедил, что царь их отпускает.

– Сенька… – я кивнул. – Найдем.

Я вышел из темницы и тут же приказал, ключнику по заботиться о князе: питание, баня, ожежда.

Вернувшись в кабинет, я первым делом велел позвать Матвея Григорьевича Волынского.

Он явился незамедлительно – подтянутый, собранный, готовый к любому повороту, как и подобает воеводе.

– Матвей Григорьевич, – начал я, не тратя времени на долгие предисловия. – На завтра готовь общий сбор. В Стрелецкой слободе.

– Смотр учинить, княже? – уточнил он.

– Раздача наград, – отрезал я. – Собери всех, кто со мной в Нижний ходил. Все полки, сотни, чтобы ни одной живой души не забыли. И особо накажи, – я поднял палец, акцентируя внимание, – чтобы вдов и сирот погибших привели. Всех до единой. О жильцах Власьев позаботиться, – протянул я с сомнением.

Волынский коротко кивнул, принимая приказ, и, развернувшись, поспешил исполнять.

– Ян! – крикнул я.

Бучинский появился в дверях мгновенно, словно и не уходил далеко, а караулил за порогом. В руках он уже держал свежие перья. Вид у него был сосредоточенный и немного уставший.

– Садись, – я кивнул на место, напротив. – Продолжим.

Мы погрузились в работу. Челобитные шли бесконечным потоком, и каждая бумага была чьей-то маленькой трагедией или большой жадностью. Помещик из-под Тулы жаловался на беглых крестьян, требуя увеличить срок сыска. Вдова купеческая просила защиты от приказных, что вымогали взятку за торговое место. Стрелецкий сотник бил челом о выдаче нового сукна, ибо старое «поизносилось в походах и срамно глядеть». Я читал, рубил фразы, принимал решения – где-то миловал, где-то отказывал, а где-то откладывал до лучших времен. Ян только успевал скрипеть пером, аккуратно выводя мои указы и посыпая чернила песком. Рутина власти затягивала, не давая лишнего времени.

Закончили лишь по темноте, а там перекусить и на боковую.

Утро обрушилось на Москву тяжелым, гулким перезвоном колоколов.

Я стоял в Успенском соборе на заутрене. Мерцали свечи, отражаясь в золотых окладах, тягуче пахло ладаном, а я механически крестился, клал поклоны, когда того требовал чин.

Обернувшись мой взгляд мой зацепился за Нагих. Стояли неподалеку, важно выпятив грудь, раздуваясь от собственной значимости. «Царская родня».

Не смотря на порку, что я им устроил, вновь начали наглеть и пытаться играть в игры, которые не понимали.

'Надо их на место ставить, – холодно подумал я.

Мысли потекли дальше, перескакивая с одной проблемы на другую.

Мне нужна оппозиция.

Эта мысль, дикая для человека семнадцатого века, для меня была очевидной. Нельзя держать всех в кулаке вечно – пальцы разожмутся. Всегда будут недовольные. И лучше, если эти недовольные будут собираться вокруг человека, которого я контролирую. Вокруг «ручного» лидера, который будет громко кричать, выпускать пар, но никогда не укусит всерьез. Чтобы я видел всех врагов в лицо, а не ловил шепотки по темным углам.

Князь Иван Михайлович Воротынский?

Нет. Слишком прям. Честный вояка, солдат до мозга костей. Он рубит сплеча. Если он будет недоволен – он не интригу заплетет, а в лицо правду-матку врежет. С таким в политические шахматы не сыграешь, он доской по голове ударит.

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский?

После того, что натворили его дядья, после измены рода Шуйских.

Нет. Слишком он был запятнан родством с предателями. За ним не пойдут, да и сам он от такой чести в обморок упадет.

Я перебрал в уме еще десяток имен.

Никого.

Пустота. Нет человека, на которого можно было бы положиться.

«Значит, придется пока держать всё самому, – с горечью подытожил я, когда служба подходила к концу. – Самому быть и властью, и законом, и тем, кого боятся, и тем, на кого надеются. Тяжелая шапка, но другой нет».

Дьякон провозгласил многолетие, и я, перекрестившись в последний раз, повернулся к выходу. Утро только начиналось, а тяжелые мысли уже давили на плечи.

В этом водовороте проблем я чувствовал себя капитаном корабля, который одновременно горит, тонет и подвергается абордажу.

Я махнул рукой своим людям, чтобы подвели Черныша. Хотелось скорее в седло и прочь отсюда.

– Княже, Андрей Владимирович! – окликнул меня хрипловатый, но твердый голос.

Я обернулся.

У коновязи, прислонившись здоровым плечом к деревянному столбу, стоял Петр Федорович Басманов.

Я мысленно чертыхнулся.

«Твою ж… Забыл. Совсем забыл про него».

Выглядел Басманов неважно: лицо серое, под глазами круги, рука на перевязи. Видно было, что каждый шаг дается ему с трудом, раны еще не затянулись. Но стоял он прямо, и взгляд у него был не просительный, а прямой и жесткий.

Я подошел к нему.

– Петр Федорович? Ты чего вскочил?

– Отлежался уже, – скривился он, пытаясь поправить перевязь. – Негоже бока пролеживать. Да и судьбу свою знать хочу.

Он посмотрел на меня в упор.

– Дозволь слово молвить, князь. Не гони. Знаю, многие сейчас на меня косятся, шепчутся за спиной. Но я воевода и дело свое знаю туго. Я еще пригожусь.

Я смотрел на него и взвешивал. Талантлив? Безусловно. Харизма бешеная, стрельцы его любят. Но был и червячок сомнения…

– Знаю, что пригодишься, – медленно сказал я. – Только вот дума одна меня гложет, Петр. И пока я ответа не получу, веры тебе не будет.

Басманов напрягся, но взгляда не отвел.

– Спрашивай.

– Ты ведь Годуновым крест целовал. Был любимцем царя Бориса. А ты взял и под Кромами на сторону Дмитрия переметнулся, ворота открыл. Почему?

Я подошел вплотную, понизив голос.

– Продался? Или испугался?

Басманов вспыхнул. Здоровой рукой он так сжал край кафтана, что побелели пальцы. В глазах полыхнула застарелая, злая обида.

– Не продался я, князь! И не испугался! – выдохнул он. – Обида меня жгла!

– Какая обида? – всмотрелся я в его лицо.

– А такая! – его голос задрожал от ярости. – Я кровь лил, полки в кулаке держал, победы добывал! А кого они приблизили? Кого над нами, поставили? Вельяминовых! Худородных выскочек!

Он сплюнул на землю, не сдержавшись.

– А почему? За какие заслуги? Да потому только, что он на дочке женился Годуновых! В родстве дело, а не в службе! Меня, Басманова, под лавку загнали ради родни своей гнилой! Местничество мое попрали, честь рода в грязь втоптали. Не мог я стерпеть, чтобы мною, эти ничтожества помыкали. Вот и пошел против! За честь пошел!

Он замолчал, тяжело дыша.

Я кивнул. Это было честно. И это было понятно. Тут честь рода и место за столом были важнее жизни. Он предал не ради денег, а ради уязвленного самолюбия.

– Понимаю, – сказал я ровно. – Обида – советчик злой, но сильный.

– Так что, князь? – он с надеждой глянул на меня. – Нужен я тебе?

– Нужен, – решил я. Разбрасываться такими кадрами сейчас было глупо. – Выздоравливай, а я подумаю где тебе место найти.

Басманов просветлел лицом и попытался поклониться, но поморщился от боли.

– Благодарствую, князь! Не пожалеешь!

Я вскочил в седло, кивнул ему на прощание и тронул коня.

«Не пожалею, – думал я, выезжая из Кремля. – Но помнить буду: предал раз из-за обиды – предаст и снова, если решит, что его обделили. Держать на коротком поводке. И спиной никогда не поворачиваться».

Солнце еще только набирало силу, разгоняя утреннюю прохладу, когда мы выехали из Кремля.

Матвей Волынский, ехал чуть впереди нашей процессии, показывая дорогу. Мы переправились через Москву-реку и углубились в Замоскворечье, в Наливки – сердце стрелецких поселений.

Наша процессия выглядела внушительно, но деловито: я на Черныше, за мной – помятый бессонной ночью, но собранный Власьев, охрана и, главное, три подводы, тяжело груженные сундуками. Колеса скрипели, и этот скрип был лучшей музыкой для ушей собравшихся.

А народу собралось – море. Волынский постарался на славу. Вся площадь перед съезжей избой была забита людьми. Стрельцы стояли строем, по сотням, в цветных кафтанах. Бердыши начищены так, что глаза резало от блеска.

Но праздника не чувствовалось.

Над площадью висела тяжелая, напряженная тишина. Тысячи глаз смотрели на меня исподлобья, с недоверием. Они ждали подвоха. Ждали, что сейчас выйдет дьяк и начнет читать грамоту о том, что «казна пуста, но вы держитесь», или что заплатят «потом».

Я спешился в центре круга. Власьев, суетясь, тут же приказал открыть сундуки. Откинутые крышки ударились о бока, и на солнце тускло блеснули ряды плотно набитых кожаных и холщовых кошелей, которые дьяки фасовали всю ночь.

По толпе прошел вздох.

Я вышел вперед, оглядывая эти суровые, бородатые лица. Говорить долго я не собирался.

– Православные! – мой голос разнесся над площадью, разрезая тишину. – Я много болтать не умею. Мы многое прошли, остановили вора, разбили воровских казаков. И те кто это сделал достойны награды.

Я кивнул Власьеву.

Дьяки и подьячие, начали выкрикивать имена, и к нам тут же поспешили люди.

Но я не остался стоять истуканом. Я взял несколько увесистых мешочков и сам пошел вдоль первого ряда.

– Держи, – я вложил кошель в широкую ладонь знакомого мне сотника по походу. – Честно заработано.

– Держи, брат, – протянул другому.

Стрельцы принимали деньги, взвешивали их на руке, слышали звон, и лед в их глазах таял.

Но главное было впереди.

Чуть в стороне, особняком, стояла группа женщин в черных платках и темных летниках. Вдовы и матери тех, кто не вернулся из похода. Рядом жались испуганные дети.

Я направился к ним. Гул за спиной стих. Стрельцы расступались, пропуская меня, и в этой тишине было больше уважения, чем в любом крике.

Я подошел к первой женщине – молодой еще бабе, с красными от слез глазами. Взял из рук подбежавшего дьяка особый, тяжелый кошель – там было пять рублей. Огромные деньги, цена новой избы или коровы с приплодом.

– Как звали мужа? – тихо спросил я.

– Иваном… – всхлипнула она.

– Добрый был воин, – я вложил деньги в ее дрожащие руки и накрыл их своей ладонью. – Не вернешь мужа серебром, знаю. Ничем не вернешь. Но знай, мать: князь помнит и земля православная помнит. И нужды вы знать не будете.

Я переходил от одной к другой. Вручал деньги, находил для каждой слово утешения, гладил по головам вихрастых мальчишек. Ком стоял в горле, когда я смотрел на них.

– Спаси тебя Христос, кормилец… – заголосила какая-то старуха, падая мне в ноги. – Отец родной… не бросил сиротинушек…

Женщины плакали, крестили меня.

Я обернулся к строю. Суровые мужики, сжимавшие бердыши, смотрели на это, и я видел, как меняются их лица.

– Слава князю Андрею! – гаркнул кто-то из задних рядов.

– Слава! – подхватила сотня.

– Любо!!! – заревела площадь.

И тут, в самый разгар этого единения, ко мне, расталкивая толпу и едва не сбив с ног зазевавшегося стрельца, пробился Елисей.

Вид у него был безумный: шапка съехала на затылок, кафтан расстегнут, лицо красное. Конь его, брошенный у края круга, стоял понуро, бока ходили ходуном, а пена капала с удил на землю – загнал он его знатно.

– Княже! – выдохнул он. – Немцы, наемники эти, опять в городе бузят!

– Ты откуда? – резко спросил я, наклоняясь к нему.

– С торга я, от Савки, – затараторил Елисей, сглатывая слюну. – Народ с Ильинки побежал, крик, шум! Купцы сказывают – наемники, пьяные в дым, двери в лавках ломают! Сукна тащат, бочки выкатывают! Кричат, дескать, царь Дмитрий им задолжал, так они теперь сами свое возьмут!

Он перевел дух, дико вращая глазами.

– Я сразу в Кремль помчался, думал, ты там, хотел упредить! Влетел на двор, а дьяки на крыльце руками машут – уехал, мол, князь в слободу, к стрельцам. Я коня развернул – и сюда, во весь опор!

Я выпрямился чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. Оглядел площадь.

Тысячи вооруженных русских воинов. Лучшего момента не придумать. Судьба сама вложила мне меч в руки.

– Эге-гей, православные! Да что же это творится⁈ Мы тут землю свою бережем, кровь проливаем, а иноземцы наш город грабят⁈ Лавки наши рушат, жен пугают⁈

Толпа глухо зарычала. Бердыши взметнулись вверх, сверкая на солнце лесом стали.

– А ну, айда за мной! – ревел я, запрыгивая в седло Черныша. – Поучим их уму-разуму! Объясним, кто в доме хозяин!

– Любо!!! – рявкнула тысячеголовая толпа, и от этого крика, казалось, дрогнула земля.

– Бей немцев!