Текст книги "Наследник 5 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Шимохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 20

Малая трапезная встретила вошедших полумраком. Опершись локтями о массивную столешницу, я спокойно наблюдал, как сторожа вводят именитых пленников.

Ежи Мнишек переступил порог, торопливо сгибая спину в угодливом поклоне. Следом, чеканя каждый шаг, вошла Марина. Глухое платье подчеркивало ее природную хрупкость, однако осанка оставалась безупречной, а подбородок надменно вздернутым.

– Прошу к столу, гости дорогие, – проговорил я, указав на широкую дубовую лавку напротив.

Служки мигом придвинули к полякам глубокие глиняные миски. Наваристые щи источали густой мясной дух. Рядом высились горки гречневой каши, щедро сдобренной топленым маслом, румяные пироги-расстегаи и тяжелые серебряные кубки с квасом. Не было только телятины или заморских сладостей, лишь исконно русская снедь.

Сбоку от тарелок легли серебряные ложки.

Поймав презрительный взгляд несостоявшейся государыни, скользнувший по сервировке, я позволил себе короткую полуулыбку.

– Уж не взыщите, пани Марина, – развел я руками, изображая крайнюю степень огорчения. – Искали нынче по всем кремлевским поварням «дьявольские вилы», коими вы так лихо на свадебном пиру орудовали, да не сыскали. Придется вечерять по-нашему, по-православному.

Мнишек-старший нервно сглотнул, уловив скрытую издевку. Осознавая всю шаткость своего положения, старый интриган схватил ложку и принялся торопливо черпать горячее варево, прихлебывая.

– Зело вкусно, княже! Благодарствуем за милость вашу! – забормотал он, утирая усы тыльной стороной ладони.

Дочь к еде не притронулась. Тонкие пальцы сжались на краю столешницы до побелевших костяшек. Взгляд темных глаз цеплялся за каждое мое движение. В нем не читалось ни страха, ни покорности.

Оставив девицу в покое, перенес внимание на ее батюшку. Настало время прощупать его за мягкое.

– Кушайте, пан воевода, кушайте, – кивнул я ободряюще. – Разговор у нас пойдет мирской. Вот думаю, что с вами делать дальше. Коли отпущу завтра на все четыре стороны, вернетесь в свой Сандомир. Как там ваши дела нынче? В силе ли воеводство?

Услышав вопрос, Ежи замер. Почуяв возможность набить себе цену, поляк приосанился. Плечи расправились, голос обрел утраченную солидность.

– О, дела мои идут прекрасно, светлый княже! – Воевода снисходительно взмахнул рукой, словно отгоняя назойливую мошкару. – Угодья мои за горизонт уходят. Замки в Ляшках Мурованых да Самборе крепко стоят! Солеварни дрогобычские исправно серебро несут, флот свой торговый на реке Сан держу! Людей под моим началом тьма-тьмущая. Почитай, половина Сената в Кракове у меня в должниках ходит! Король Сигизмунд завсегда моего совета спрашивал. Коли поможете нам с дочерью выехать с честью, я любой договор для Москвы выхлопочу.

Слушая эту высокопарную трескотню, спокойно отпил кваса. Распушил перья, павлин недоделанный.

Сцепив пальцы в замок, выдержал долгую паузу.

– Флот, говоришь? Половина Сената в должниках? – переспросил вкрадчиво, не повышая тона. – Странно. Доходят до Москвы купцы и несут совсем иные слухи. Да и ляхи болтают, что неладно в Речи Посполитой у вас дела.

Мнишек моргнул. Ложка выскользнула из его пальцев.

– Шепчутся, будто королевскую кварту вы, почитай, десять годков в казну не платили. Отчего же так? А еще брешут, что замки ваши ростовщиками краковскими осаждаются. Мол, заложены усадьбы давно.

Слова падали тяжело, пригвождая поляка к скамье.

– Выходит, врали купцы? Зазря наговаривали на богатейшего сенатора, который от великой скуки дочь свою решил пристроить на царствие? Али все же правы слухи про те злотые, что покойный государь Дмитрий в Самборе вам посулил за помощь?

Поляк поперхнулся. Лицо Ежи пошло пятнами, рот приоткрылся, но не издал ни звука. Сидящая рядом Марина скривила губы, наблюдая за унижением отца. Кажется, она прекрасно понимала всю жалкую несостоятельность его бахвальства.

Кивнув собственным мыслям, я перевел взгляд на молчаливую фигуру в темном платье. Оставалось понять, что делать с гадюкой Мариной, попытку своего ареста я не забыл и не забуду. По краю тогда прошел.

Ежи попытался что-то выдавить, хватая ртом воздух, но резкий стук заставил его поперхнуться. Марина опустила тонкую ладонь на дубовую столешницу. Звонко подпрыгнула чеканная серебряная ложка.

– Довольно, батюшка, – процедила девица, не удостоив отца даже мимолетным взглядом…

Губы изогнулись в презрительной усмешке, когда взгляд черных глаз впился в мое лицо.

– Вы забываетесь, князь. – Голос ее зазвучал чисто, с легким акцентом, разрезая духоту малой трапезной, словно бритва. – Играете в хозяина, судите отца моего, ровно холопа провинившегося. Меж тем я помазана на царство. Мне присягала Боярская дума. Мне целовал крест народ.

Выслушав эту отповедь, я невольно подался вперед. Внутри этой женщины прятался металлический стержень. Ни капли страха перед тюремщиком. Ни тени сомнений в собственном статусе. Вдова Дмитрия права – ее официально венчали в Успенском соборе, на ее голову публично возлагали Шапку Мономаха. А Старицкий пока – лишь первый среди равных, узурпатор с верным войском за спиной.

В памяти живо всплыл перекошенный яростью оскал Мацея, наставляющего пистоль у ворот подворья. Приказ устранить помеху в моем лице отдала именно эта утонченная особа, сидящая сейчас напротив. Настоящая змея, готовая жалить насмерть при малейшей угрозе.

– Жизнь – штука переменчивая, – парировал я, не скрывая сарказма. – Нынче клянутся в вечной верности, а на завтра с топором лезут в окно.

– Особенно если казна пуста, – мгновенно отбила выпад Марина. Окрыленная фальшивкой, уверенная в помощи ляхов, она ринулась в атаку. – Думаете, я слепа? Ваши хваленые московские вельможи – медведи в золотой парче. Рычат, грызутся за места на лавках, а сами трясутся от каждого шороха. Вы восседаете на бочке с порохом, князь. И фитиль уже тлеет.

Гордячка грациозно поправила кружевной манжет, ни на секунду не отрывая от меня обжигающего взгляда.

– Корона, князь, тяжела для того, кто ее украл. – Слова падали веско, словно золотые монеты на каменный пол. – Скоро вам понадобятся настоящие союзники. Те, кто сможет удержать гнев просвещенной Европы и защитить ваш шаткий престол.

В палате повисло звенящее молчание. Ежи начал переводить испуганный взгляд с непреклонной дочери на меня.

Девчонка искренне верила, что держит партию, и торговалась, даже находясь под замком.

– Просвещенной, говорите? – откинувшись на спинку кресла, покачал головой я. – Кто ж ее просветил-то, пани Марина? Ограбила одного, потом другого! Оттуда и сытость берется. Грабеж да кровь, а сверху тонким кружевом прикрыто. Кажется, в университетах преподают по царьградским книгам, которые украли.

Не дав полячке парировать, сменил тон. Вместо откровенной язвительности в голосе зазвучало мягкое, почти отеческое участие.

– Искренне сочувствую вашей доле. Молодая женщина, брошенная в чужой стране. Только почувствовала семейное счастье и стала вдовой. Обманутая хитрыми иезуитами…

Марина чуть прищурилась, пытаясь разгадать маневр. Узкий подбородок дрогнул, выдавая внутреннее напряжение.

– Ваш батюшка зело точно подметил, – продолжил ровно, не отрывая взгляда от черных глаз собеседницы. – Разве ж женщина послушает советов разумных, когда вокруг столько шептунов в рясах? Пан Ежи слезно уверял меня: вы – лишь невинная, запутавшаяся жертва чужих интриг.

Тонкие пальцы несостоявшейся царицы намертво впились в край дубовой столешницы. Лицо девушки превратилось в белую, лишенную эмоций маску.

Пусть тешится иллюзией скрытого превосходства и строит планы. Мнимая надежда делает пленника спокойнее.

Поднявшись из-за стола, учтиво склонил голову.

– Благодарю за беседу. Время позднее, пора отдыхать.

Стрельцы у дверей мгновенно подобрались, ожидая указаний.

– Пана Мнишека перевести в дальние покои, – отчеканил приказ, глядя поверх воеводы. – Стражу удвоить.

Стража увела пленников. Оставшись в пустой трапезной, я скрестил руки на груди, провожая взглядом прямую спину удаляющейся Марины. Девчонка держала удар.

Задача вырисовывалась дьявольски сложная. Пустить помазанную царицу под нож – значит, сотворить великомученицу. Выдворить за рубеж – своими руками вручить тем же иезуитам живое знамя для новой интервенции. Выдать замуж за покладистого русского боярина, заперев в глухой вотчине? Так кто такую возьмет. Единственное нормальное решение – сослать в монастырь.

Ошибаться здесь нельзя. Да и Ежи еще можно пустить в дело, коли правильно дернуть за ниточки.

Немного посидев, я отправился спать.

Пробуждение далось на удивление легко. Вчерашний ужин с Мнишеками вымотал изрядно, оставив после себя лишь горькое послевкусие чужой лжи. Скинув одеяло, сел на краю постели, разминая затекшую шею. Коротко плеснув в лицо водой, позволил служкам одеть меня и накинул на плечи плотный кафтан. Впереди ждала утренняя служба.

Под древними сводами Успенского собора царила привычная полутьма. Иов, облаченный в тяжелые патриаршие ризы, неспешно вел литургию. Окружавшие меня думные чины истово крестились, кладя земные поклоны. Механически повторяя движения за остальными, я позволил мыслям течь в сугубо мирном русле. Взгляд зацепился за массивное напрестольное Евангелие. Золотой оклад, густо усыпанный драгоценными каменьями, тускло мерцал в свете восковых свечей. В памяти невольно всплыл древний греческий Псалтырь, найденный в старицких каменоломнях. И здесь, и там книга представала предметом роскоши, сакральным артефактом, доступным лишь узкому кругу избранных. Спрятать за семью печатями, украсить рубинами и пылинки сдувать и доставать только по особому случаю.

Ответ пришел сам собой, жесткий и ясный. Ежи Мнишек скулил о засилье иезуитов. А ведь католики побеждают не столько саблями, сколько умами. Всплыла в памяти давно прочитанная повесть Гоголя. Православный казачий полковник собственными руками отправлял сыновей учиться в католическую академию. Почему? Да потому что иной альтернативы не существовало. Иезуиты выстроили первоклассные школы, вербуя элиту с юных лет. Победив на поле боя, Московия вчистую проиграет войну за будущее, если немедленно не наладит массовое книгопечатание и не начнет выстраивать систему образования. Покойный Борис Годунов отправлял отроков в Лондон, надеясь получить ученых мужей. Державе жизненно необходима собственная академия и свой Печатный двор, чтобы идти вперед.

Вернувшись в палаты, скинул парадные одежды. В малой трапезной уже накрывали стол и собрались родичи. Дед Прохор, Поздей и Олег.

Я уселся за стол, и началась неспешная трапеза. Родня пребывала в превосходном настроении.

– Что там по описи? Не зря спины рвали?

Поздей отложил резную ложку и довольно крякнул.

– Обижаешь, Андреюшка. Серебра в слитках и ефимках вытянули изрядно. Тысячи три, не меньше.

– Добро. А сукно аглицкое и остальное?

Над столом повисла пауза. Олег озадаченно почесал в затылке. Прохор Евстигнеевич нахмурился.

– Лежат кипы в подклете, – нехотя выдавил Поздей. – Много. Да только… почем аршин нонче? И кому сбывать этакую гору? Товар-то приметный.

Впрягать Савку Кожицу в сбыт краденого сукна прямо сейчас было преждевременным – товар слишком горячий, привлечет лишнее внимание.

– Успеется еще, – махнул я рукой.

– Василий, – обратился я к Бутурлину, который стоял за моим плечом. – Найди Елисея… Есть пара дел для него.

Глава 21

Василий Бутурлин бесшумно выскользнул, отправляясь на поиски Елисея.

Дед Прохор, утерев широкой ладонью бороду, тяжело опустил ложку в пустую миску.

– Ты вот, Андреюшка, все к Собору этому примериваешься, – прогудел дед, подаваясь вперед всей своей массивной тушей. – А на кой бес он тебе сдался? На Соборе-то тебя кликать станут, то ведомо каждому. Кого ж еще? Ляхов из Кремля вымели, Шуйских под корень, считай, вырезали. Ты нынче – единственный по праву крови, за кем сила стоит. Зачем собор-то этот решил?

Дядя Олег одобрительно крякнул, крутя пальцами ус, перепачканный в сметане. Поздей лишь прищурился, выжидательно глядя на меня.

Отпив прохладного кваса, пришлось осадить горячих родичей коротким ледяным взглядом.

– Силой взять – ума много не надо. – Слова падали веско в наступившей тишине. – Надо и потом удержатся. Да и, ежели сам на престол сяду, половина боярских родов за пазухой нож затаит. Будут тишком сидеть да удобного часа ждать, чтоб в спину ударить. Мне надобно, чтоб вся земля русская – от сибирских окраин до новгородских посадов – сама мое имя выкрикнула. Чтобы выбор этот их был.

Позволив родичам переварить услышанное, добавил жестче:

– Да и недовольных на Соборе мигом видать станет.

Дед Прохор довольно оскалился в бороду. Поздей согласно кивнул, признавая правоту.

Трапеза закончилась. Поднявшись со скамьи, я оставил притихших родичей и направил стопы к кабинету.

Дверь трапезной скрипнула, и на пороге возник Бутурлин, а следом за ним скользнул Елисей.

– Проходите да садитесь, – раздался короткий приказ. – Разговор предстоит долгий.

Дождавшись, пока приближенные устроятся на лавке, я оперся локтями о столешницу.

– Первое к вам дело. – Голос зазвучал ровно, без лишних прикрас. – Разузнайте мне все про книгопечатание. Есть ли станки? Мастера что, печатное дело знают?

По палате повисло молчание. На лицах отразилось неподдельное изумление. А родичи переглянулись.

– Проведаем через подьячих в приказах, княже.

– Проведайте, – подтвердил я. – Елисей, подойди ближе.

Он тут же приблизился ко мне, нагнувшись, и я зашептал ему на ухо:

– Теперь второе поручение. Самое тайное, Елисейка. Твоя забота. Три простыни, что Марии подают, кровью их забрызгать немного надо, пятен наделать.

Елисей оцепенел. Несколько долгих секунд он переваривал услышанное.

– Мнишек?.. – сипло выдавил Елисей одними губами, подаваясь вперед.

Вместо ответа последовал лишь кивок. Ловушка для вдовствующей царицы обретала осязаемую форму. Раз уж гордячка Марина вознамерилась играть в законную наследницу престола и лгать про плод в чреве, Москва ответит ей.

Отпустив людей выполнять поручения, я вместе с дядей Олегом покинул прохладу государевых палат. Полуденный Кремль навалился одуряющим зноем. Солнце нещадно било по глазам, отражаясь слепящими бликами от золотых маковок соборов.

Чудов монастырь был недалеко, стоило только пересечь Ивановскую площадь. Сапоги глухо стучали по утоптанной земле. Встречные подьячие, торопливо снующие меж приказов, и караульные стрельцы шарахались в стороны, срывая шапки и сгибаясь в глубоких поклонах.

Миновав монастырские врата, я шагнул под спасительные каменные своды. Келья старца Иова встретила привычным полумраком, пропитанным терпким духом ладана и горячего травяного взвара. Патриарх сидел в глубоком кресле, монотонно перебирая сухими пальцами деревянные лестовки.

Служка-послушник поставил на дубовый стол глиняную кружку с парящим отваром и бесшумной тенью выскользнул за дверь.

– Присаживайся, Андрей Владимирович, – прошелестел старец, указав костлявой рукой на резную скамью. – С чем нынче пожаловал?

Опустившись напротив, обхватил горячую кружку ладонями.

– Здравствуй, Иов. Вот все думаю о церкви нашей да в толк не могу кой чего взять. Растолкуй мне, владыка, как церковный уклад изнутри держится, – начал без долгих предисловий. – Как приходы на местах окормляются? Как настоятелей в крупные обители ставят? Сказывают, крестьяне да посадские сами себе попов выбирают по челобитным, а архиереи с них мзду великую берут за грамоту ставленную?

Иов медленно кивнул.

– Истинно так, княже. Мир храм строит, мир попа кормит, миру и выборный приговор писать. Таков древний обычай. А в монастырях братия игумена выбирает, коего соборные старцы в узде держат, дабы власть не пьянила.

– О как, интересно, – усмехнулся краешком губ, ставя кружку на столешницу. – И ставят там неуча, что Псалтырь на слух зазубрил, а писаного смысла не ведал. А в обители ставят того, кто выгоден им. И получается, они сами по себе, мы сами по себе…

Старец нахмурил кустистые брови, но промолчал.

– Мы вчистую проигрываем схизматикам войну за умы и души, – припечатал я, переходя в наступление. – Католики по всей Литве да Польше коллегии открывают. Учат детей латыни, наукам, а попутно вбивают в головы свои догматы. А у нас? Половина знаний теряется, грамоте учат на коленке.

Подавшись вперед, вперил взгляд в незрячее лицо собеседника.

– Надобно по всем крупным городам ставить учебные избы для мирских. Чтобы счету, письму и вере учили. А еще скажи на милость, как на окраинах дела обстоят? В Сибири, на южных рубежах? Как там новую паству из инородцев к истинной вере приводят? Где закон слаб, там слово Божье крепким быть обязано.

Иов тяжело вздохнул. Пальцы старца нервно сжали четки. Масштаб государственного замысла владыка уловил мгновенно, но брать на себя ответственность за ломку вековых устоев явно не спешил.

– Прав ты, княже. Глубоко зришь. – Голос Иова задрожал старческой хрипотцой. – Тьма невежества Русь одолевает. Да только стар я уже для таких дел, Андреюшка. Сил нет мирские жернова ворочать. Вот выберем нового патриарха – с ним сии дела и верши…

Аккуратная попытка соскочить с крючка и спрятаться за немощью вызвала лишь усмешку.

– Память у тебя, отче, тоже слабеет? – Тон неуловимо изменился, разом сбросив почтительные нотки. – А мне вот давеча вспомнилось, как бодро ты здесь игумена Троице-Сергиевой Лавры принимал. Того самого, что землицы себе выторговать пытался да Ксению Годунову из-под моей руки вырвать. Сидел, помалкивал, чужими руками меня на зуб пробовал.

Седая голова Иова дернулась.

Не дав Иову времени на оправдания, сменил тему.

– А скажи, отче… Кто из наших видных мужей нынче ходит в Грецию? Святыням Афона поклониться?

Иов растерянно моргнул, сбитый с толку внезапным перескоком мысли.

– Ходят обозы… паломники редкие, – осторожно прошелестел старец, пытаясь нащупать подвох.

– Вот и славно, – удовлетворенно припечатал, поднимаясь со скамьи. – Надо бы отправить кого-нибудь о сане высоком. Того же игумена Троицкого. А то он, погляжу, все о земном печется. О волостях да серебре чужом. Пора бы ему о Боге подумать в дальнем странствии. Года на три. Не меньше. Тебе бы тоже не мешало, да только стар ты для этого.

Иов поперхнулся воздухом. Сухой кашель сотряс тщедушное тело патриарха. Деревянные лестовки с резким стуком ударились о подлокотник кресла.

– Княже! – выдавил старец, судорожно хватаясь за грудь. – Настоятеля Лавры⁈ В ссылку⁈ Сие неслыханно!

Сохраняя на лице выражение благочестия, я неторопливо и истово перекрестился на образа в красном углу кельи.

– Исключительно ради спасения его бессмертной души, отче. Дабы мирские соблазны разум не туманили. И весточку-то ты направил тем, кого видишь патриархом? – сузил я глаза.

– Направил, княже, считай, в тот день и направил.

– Вот и славно, а ты, Иов, подумай, как бы так обернуть, чтобы новый игумен, которого местные старцы решили поставить, ехал в Москву на поклон и здесь уже патриарх его утверждал. Подарки давал. Учил его чему-нибудь. Крепко подумай, как это обернуть, – улыбнулся я, опускаясь на колени. – Благослови, отче.

Иов с тяжким вздохом перекрестил меня.

– Благословляю, княже. Отдохнуть мне теперь надобно. Ох, стар я стар.

Я же, покинув одну святую обитель, направился в другую, надо было навестить тетушку.

Короткий путь по пыльной площади до Вознесенского девичьего монастыря дал время выстроить в голове предстоящий разговор. Времени до Земского собора оставалось в обрез, нужен был тот, кто сможет выбить опору из-под Марины Мнишек в самый критический миг. Не мне же это делать.

Пропустили на территорию монастыря меня свободно, хоть и с ворчанием, монахини недовольно косились на дядю Олега и моих сторожей.

– Ждите здесь, – глухо бросил сторожам, останавливаясь у резного крыльца каменных палат.

Дальше путь преградила сгорбленная монахиня. Сложив сухие ладони лодочкой, она низко поклонилась, не смея поднять глаз.

– Не обессудь, светлый княже, – прошамкала старуха, загораживая проход к жилым кельям. – В личные покои мирским ходу нет. Строгий устав не велит. Пожалуйте покамест в светлицу, а мы мигом матушку Марфу о твоем прибытии упредим.

Коротко кивнув, я шагнул следом за семенящей монахиней по гулким, пахнущим сыростью и воском переходам.

Светлица встретила полумраком плотно прикрытых ставней. Однако монастырским аскетизмом здесь и не пахло. Широкие дубовые лавки устилали богатые персидские ковры, а на столе тускло поблескивала тяжелая серебряная утварь – зримый след властного присутствия царственной родственницы.

Ждать пришлось недолго. Дверь скрипнула, впуская Марию Владимировну. Облаченная в глухой черный клобук, она не шла – выступала, одним своим появлением превращая обычную приемную в подобие тронного зала.

Обосновавшись в глубоком кресле, тетка не стала размениваться на пустые приветствия. Лишь цепкие зеленые глаза хищно блеснули, впиваясь в мое лицо.

Опустившись на лавку напротив, я начал без долгих предисловий:

– У меня к тебе дело, тетушка.

Она чуть склонила голову, всем своим видом показывая готовность слушать.

– С Мнишеками надобно кончать. Оставлять их в покое нельзя. И прошу тебя… – Выдержав короткую паузу, отчеканил: – Проводить как можно больше времени с Мариной Юрьевной.

Брови тетки поползли вверх.

– Утешай, как старшая. Задавай вопросы о женском здравии. Стань ей «доброй матушкой», которая печется о молодой вдове, – продолжил ровно, игнорируя нарастающее напряжение в келье.

Мария Владимировна взвилась с кресла, словно подброшенная. Черные одежды взметнулись, лицо исказила гримаса неподдельной ярости.

– Ты в своем уме, племянник⁈ – зашипела она, нависая над столом. – Я – Старицкая! Кровь Рюриковичей! А ты меня в няньки да приживалки к этой ляшке определяешь⁈ Прислуживать соплячке⁈

– Остынь, – оборвал жестко, тетка осеклась от неожиданности.

Указав ей на кресло, дождался, пока она, тяжело дыша, опустится обратно.

– А теперь слушай, зачем это надобно.

Подавшись вперед, выложил перед ней всю задумку. Рассказал про перехваченное письмо послу польскому. Про фальшивый ответ Бучинского, в котором полячке велели сидеть тихо и ждать помощи. Про допрос прачек, подтвердивших, что девица не носит под сердцем наследника. И, наконец, про окровавленные простыни, которые Елисей должен подготовить.

Мария Владимировна слушала, затаив дыхание. Гнев на ее лице медленно, но верно уступал место хищному оскалу.

– Она окрылена надеждой, – подытожил я. – Гордыня распирает ее. Она не удержится. Как только начнется Земский собор, и она увидит, что помощи от Гонсевского нет. Ее бросили. Она выйдет и во всеуслышание объявит о тяжести во чреве, другого выхода у нее нет. И она прекрасно это понимает.

Выдержав паузу, позволил Марии осознать масштаб готовящегося удара.

– И в этот самый миг мы ударим. Перед всей землей православной. А кто в глазах народа сможет лучше всего ее бабью ложь вскрыть?

Губы Марии медленно растянулись в торжествующей, жутковатой улыбке. До нее наконец дошел весь размах комбинации.

– Только ты, тетушка, – закончил мысль, не отводя взгляда. – Родовитая Старицкая. Твое слово станет для нее приговором. Не мне же простыни с бабской кровью показывать. Не поймут. Не примут.

– Истинно так, – хрипло выдохнула Мария Владимировна, откидываясь на спинку кресла. Гнева не осталось и в помине. Сотрем, чтоб и духу ляшского не осталось.

Она окинула меня долгим, восхищенным взглядом.

– Наша кровь! Выпороть ее на глазах у всех… как холопку безродную! Ох, сладостно!

Успокоившись, тетка хлопнула в ладоши, приказывая подавать на стол. Напряжение спало, уступив место деловитому уюту. Покудова служки расставляли перед нами миски с холодным квасом и пирогами, Мария Владимировна, вернув себе благостное расположение духа, принялась жаловаться на местный быт.

– А Нагая-то, инокиня Марфа, совсем из ума выжила, – ядовито процедила тетка, элегантно отламывая кусок пирога. – Сидит в соседних палатах и ядом плюется. Вчера опять с ней в сенях сцепились. Я ей говорю: подвинься, матушка, не тебе одной здесь поклоны бьют. А она мне в ответ шипит, словно кошка облезлая!

– Ничего, – хмыкнула Мария, отпивая кваса. – Я ее к ногтю прижму. А к полячке сегодня же пойду.

– Вот и славно, тетушка, – улыбнулся я.

– Слухи-то, что твой языкастый подьячий о женитьбе пустил, пошли. Сказывали мне, что отцы твоих невестушек уже вовсю за тебя орут. А двое даже на торгу подрались, в бороды друг другу вцепились при всем честном народе, – улыбнулась она довольно.

– И нам это ничего не стоило, тетушка, – кивнул я.

– Хорошо, с выдумкой так, – согласилась она.

Посидев еще не много с тетушкой и поболтав, я направился на выход.

Покидая Вознесенский монастырь, чувствовал, как тяжесть спадает с плеч. Ловушка для Марины Мнишек захлопнулась.

Вернувшись в свои палаты, я облегченно выдохнул и сбросил кафтан на подставленные руки служки и с гудящими от усталости ногами опустился в резное кресло.

Едва успел плеснуть себе кваса, как в приоткрытую дубовую створку заглянул Викша и доложил тихо:

– Там Бутурлин с Елисеем у дверей топчутся. Милости просят пред очи предстать, сказывают – с нужными вестями пожаловали.

Коротко кивнув, я прошел в свой кабинет. Тяжелая дубовая створка скрипнула, впуская ожидающих, и тут же плотно закрылась, отсекая лишние уши.

– Сказывайте, – опустился я в кресло.

– Печатный двор на Никольской крепок. Заправляет там нынче Иван Невежин, сын Андроника. Работают в полную силу.

Елисей перехватил слово:

– И здесь, в самом Кремле, штанба стоит. Анисим Радишевский верховодит. Мужик тертый. Днем пушки льет на государевом дворе, а по ночам литеры режет. Бумагу берут дорогую, заморскую. Только вот беда, княже…

Елисей хмыкнул, нервно почесав подбородок, и добавил:

– Чернецы там аки псы цепные бдят. Льют сплошь Евангелия да апостолы.

– Славно, – кивнул я.

Взгляд скользнул по стопкам неразобранных челобитных.

– Какое число нынче, Василий?

Бутурлин моргнул удивленно от внезапной смены темы.

– Июля девятый день на исходе, государь.

Тянуть дальше – значит, отдать инициативу врагу.

Резко поднявшись, я сгреб со спинки стула кафтан.

– За мной.

Выход в коридоры обдал духотой, я быстрым шагом направился на улицу. За мной едва поспешали Елисей с Бутурлиным и Олег со сторожами.

Мимо, громыхая подкованными сапогами и бряцая бердышами, протопал десяток стрельцов. Жизнь кипела.

Распахнув тяжелую, обитую железом дверь Посольского приказа, я шагнул через порог. В палате стоял сизый дым от плавящегося воска. За длинными дубовыми столами скрипели перьями писари, щелкали костяшки счетов, шуршал пергамент. Афанасий Власьев, красный и взопревший, разбирал кипу грамот.

Увидев меня, глава приказа вздрогнул.

«Как бы его кандрат не хватил, вон уже как на меня нервно реагирует», – пронеслось в голове.

Гусиное перо выскользнуло из пухлых пальцев Афанасия, оставив жирную чернильную кляксу на белоснежном листе.

Голос ударил наотмашь, мгновенно заморозив работу во всей палате. Подьячие замерли над счетами, боясь лишний раз вздохнуть.

– На завтра созывай Большую Боярскую Думу. Всех. От князей до последних думных дворян.

Власьев судорожно сглотнул, округлив глаза. Двойной подбородок чиновника мелко затрясся.

– Случилось чего, светлый князь?

– Время вышло, – припечатал жестко, глядя прямо в перепуганное лицо дьяка. – Пора день Земского собора ставить, срок подходит!