Текст книги "Наследник 5 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Шимохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Глава 22

Утро обрушилось на Москву безжалостной жарой. Омовение ледяной водой лишь ненадолго облегчило состояние. Предстоял долгий день.

Под почерневшими сводами Успенского собора плавился воск. Воздух пропитался удушливым ладаном. Патриарх Иов, тяжело опираясь на посох, тянул литургию, пошатываясь от духоты. Я механически отбивал поклоны, спиной ловя настороженные взгляды. Старая аристократия присматривалась.

Протяжное пение клироса наконец-то смолкло. Осеняя паству крестом, патриарх Иов завершил литургию. Отбив последний поклон, я выпрямился и перевел дух.

Короткий взгляд на родичей, я мотнул головой и направился к дверям.

Миновав раскаленный двор, мы скрылись под сводами государевых палат. Каменные переходы обдали благословенной прохладой.

В малом кабинете царил полумрак. Скинув пропотевший кафтан прямо на руки подоспевшему служке, я опустился в резное кресло. Василий Бутурлин тут же возник рядом, подавая ковш.

Перехватив посудину, я сделал несколько долгих глотков. Ледяной квас обожег пересохшее горло, проясняя мысли. Облегченно выдохнув, утер губы тыльной стороной ладони.

– Хорошо, – протянул, возвращая ковш Бутурлину.

Тяжелые створки распахнулись. В палату степенно втянулись ближники.

Иван Михайлович Воротынский хмуро разглаживал седую бороду. Иван Никитич Одоевский перебирал янтарные четки, о чем-то тихо переговариваясь с Хованским.

Следом в кабинет ввалился Афанасий Власьев. Глава Посольского приказа до побеления костяшек стискивал свернутый пергамент, а по его пухлому лицу катились крупные капли пота.

– Все собрались, Афанасий Иванович? – спросил я у него.

Дьяк судорожно сглотнул, утирая лоб рукавом:

– Яблоку негде упасть. Грановитая палата битком набита. Только твоего выхода ждут.

– Пойдемте, не стоит заставлять соль земли православной ждать.

Бояре двинулись через главный коридор, а я свернул в государев ход. Узкий каменный коридор вывел прямо к тайным створкам. Сторожа дружно налегла на кованые ручки.

Грановитая палата ударила духотой. Дышать оказалось нечем.

Я выхватил взглядом лица сурового Богдана Бельского и застывшего особняком молодого Михаила Скопина-Шуйского. За спиной последнего перешептывались окольничий Богдан Сутупов и думный дьяк Иван Грамотин.

С моим появлением гомон стих. Миновав пустующий трон, я опустился на резную лавку. Следом за мной из прохода вынырну Ян Бучинский. И уселся за столик, тут же обмакнув гусиное перо в чернильницу.

– Начинай, Афанасий Иванович, – скомандовал я негромко.

Власьев выступил на середину зала. Развернув пергамент, набрал в грудь воздуха.

– Выборные люди от городов земли русской прибыли! – выкрикнул он, торопливо откашлялся и зачастил густым басом.

Посыпались названия. Нижний Новгород, Галич, Муром, Рязань, Владимир. Имена, чины, звания. Бучинский методично скрипел пером. Одоевский в первом ряду недовольно поморщился, обмахиваясь платком.

Власьев дочитал основной список и замялся, комкая край документа.

– Кого нет? – бросил, прерывая затянувшуюся паузу.

– Недосчитались многих, государь. – Дьяк потупил взор. – Дальние рубежи вестей не прислали. Астрахань, Тобольск, Терки да Мангазея молчат. Южные окраины – Путивль с Ельцом – тоже пустые. Звенигород, Белоозеро да Руза… Тоже ни единой души не прислали. Не поспели по срокам, видать, али забоялись в дорогу пускаться. И с Касимово никого.

Над палатой повисла глухая, тяжелая тишина.

– Ждать отставших не станем, – произнес я ровно, впечатывая каждое слово в душный воздух. – Смута терзает державу. Земля православная сиротеет. Порядка нет.

Кто-то скривился, а кто-то закивал и начал перешептываться.

Я выдержал короткую паузу.

– Срок подошел, о котором было объявлено! Земский собор начнется через четыре дня. Рядить уложение надобно, и вот что я думаю, бояре.

Дождавшись, пока стихнет первый гул, продолжил:

– Дабы избежать смуты да ругани, судить станем по палатам. А не всем скопом. Разделимся на круги по чинам и землям. Бояре заседают опричь, Освященный собор – своей палатой, выборные дворяне и посадские люди – порознь.

По рядам прокатилась волна возмущенного шепота. Не обращая внимания на ропот, впечатал следующее условие:

– На собор входить без железа. Стража на рундуках снимет сабли с каждого, будь то земский староста или первый боярин. Кто воспротивится – отправится в темницу до конца выборов.

Сделав паузу, пригвоздил взглядом притихшую правую сторону зала.

– И главное. Решения подавать исключительно на бумаге. Письменными сказками за рукоприкладством всех выборных от круга.

Михаил Нагой, багровый от прилившей к лицу крови, подскочил с места.

– Да что же сие деется⁈ – рявкнул он, потрясая кулаком. – Испокон веку Дума государям советы давала! А ты, князь, нас с посадской чернью ровняешь? В один ряд с мужиками тяглыми ставишь⁈ Мы – царская родня! Наше слово первым звучать обязано!

Несколько знатных вельмож одобрительно загудели, подбадривая смельчака. Иван Воротынский предостерегающе кашлянул, но промолчал.

Сцепив пальцы в замок, я перевел взгляд на бунтовщика. Выждал несколько ударов сердца, позволяя тишине вновь затопить душную палату.

– Царя на Москве нынче нет, Михаил Федорович, – рубанул я.

Нагой судорожно глотнул воздуха, растеряв весь свой гонор.

– Есть лишь равные перед Богом и землей русские люди, коим предстоит выбрать нового государя, – закончил фразу. – И коли уж о крови ты завел, моя-то повесомее твоей будет! Али забыл?

Михаил Федорович тяжело опустился обратно, нервно теребя расшитый ворот кафтана.

Однако не утих. Дума явно не желала глотать уложение, лишающее ее власти над толпой.

Скользнув взглядом по рядам черных клобуков, я выцепил фигуру игумена Троице-Сергиевой лавры. Он сидел насупившись. Поймав мой прищур, настоятель мгновенно побледнел. Перспектива отправиться в безвозвратное паломничество на Афон оказалась весьма отрезвляющей. Игумен суетливо опустил глаза, пряча дрожащие руки в широкие рукава рясы.

Почтительно склонив голову, я произнес:

– Что скажет Церковь? Угодно ли Господу такое уложение, владыка?

Патриарх Иов, опираясь на посох, поднялся с места. Послушник торопливо поддержал старца под локоть.

– Истинно благое дело затеял, князь, – дребезжащим, но твердым голосом провозгласил Иов. – В порядке и тишине глас Божий слышен лучше, нежели в гордыне и сварливом крике. Благословляю сие уложение. По чинам судить, без железа в палаты входить.

Широко перекрестив собравшихся, патриарх опустился на лавку.

Дума подавилась собственным возмущением. Против слова Освященного собора ни один из князей пойти не посмел.

Афанасий Власьев у окна облегченно выдохнул, утирая мокрое лицо.

– Сам же я сяду в кругу Боярской думы, – произнес ровно, обводя взглядом застывших аристократов. – Чужих сказок судить не стану. Буду слушать, дабы не давить на вашу свободную волю. И свое слово скажу последним!

Дав утихнуть загоревшимся спорам, я продолжил:

– Собор решает судьбу всей земли православной. – Мой голос ударил под лепными сводами, заставляя задние ряды вытянуть шеи. – Но покуда мы рядимся, город должен спать спокойно. Надо, чтобы этим занялись и подготовили и собор, и город. Кому доверить сие?

Грановитая палата взорвалась.

Десятки увенчанных собольими шапками голов пришли в движение.

– Мой род извечно полками командовал! – перекрывая общий гвалт, рявкнул Богдан Бельский, яростно колотя кулаком по дубовой столешнице. – Мне стрельцов брать!

– Осади, худородный! – взвился Иван Голицын, отталкивая плечом Одоевского. Лицо князя пошло багровыми пятнами, на шее вздулись толстые жилы. – Твой дед у моего в стряпчих ходил! Куда лезешь, опричная кровь⁈ Я по праву старшинства Кремль держать стану!

– Какое старшинство⁈ – завизжал кто-то, пробиваясь сквозь плотную стену расшитых золотом кафтанов. Слюна брызгала изо рта. – Мы природные Рюриковичи! Нам город блюсти!

Началась настоящая свара. Знатные вельможи хрипели, тыкали друг другу в лица унизанными перстнями пальцами, вспоминали родословные, старые обиды и местнические счеты. Духота в палате мгновенно сделалась невыносимой. Князья толкались грудями, готовые вот-вот вцепиться в бороды конкурентов. Казалось, брось сейчас клич – и они перережут друг друга прямо у пустующего трона.

Откинувшись на стену, я молча наблюдал за этим позорищем. Вот она – элита.

Дождавшись, когда крики достигнут апогея, я с размаху топнул.

Олег тут же прореагировал и, достав саблю, плашмя ударил по деревянной колонне.

– Молчать! – Рык разорвал спертый воздух, мгновенно заморозив сцепившихся бояр.

Я встал в полный рост.

– Вы здесь не на торгу! – процедил сквозь зубы. – Раз сами не можете сговорится, то я по праву первого боярина и родича царского сам назначу. И потом спрошу, отвечать будете головой.

Переведя дыхание, указал рукой.

– Матвей Григорьевич.

Волынский подобрался.

– Берешь под руку все стрелецкие приказы. Охрана посада, дозоры, заставы на улицах – все твое. Коли кто смуту сеять начнет и народ баламутить – брать в железо без оглядки на родовитость.

По рядам бояр пронесся возмущенный, но сдавленный шепот.

– Исполню, – твердо отозвался Матвей Григорьевич.

Не давая князьям опомниться, я повернулся к своему соседу.

– Иван Михайлович. Воротынский.

Старый воевода расправил плечи, гордо вздернув подбородок. В глазах мелькнуло торжество – он получил свое.

– Кремль доверяю тебе, – продолжил чеканить приказы. – Внутренние караулы, стены, башни. Ни один человек с пищалью или саблей на государев двор пройти не должен.

Воротынский солидно кивнул, готовясь произнести ответную речь, но следующий удар выбил у него почву из-под ног.

– Однако людей прибыла тьма, за всеми уследить мудрено. – Голос мой стал мягким, вкрадчивым. – В помощь тебе ставлю Прохора Евстигнеевича. Он воевода дотошный, поможет караулы разводить, – пропихнул я деда вперед.

– Уж я подсоблю. Муха мимо нас не пролетит, – пророкотал дед, и в этом звуке явственно послышался скрип затягиваемой петли.

Воротынский хмыкнул.

– Уложение приговорили, и не говорите потом, что не слышали.

Бояре ворча начали расходиться.

– Записал? – глянул я на Яна.

– Все записал, Андрей Володимирович, – кивнул он, посыпая грамотку песком.

У дубовых дверей образовалась давка. Афанасий Власьев уже гонял подьячих, отправляя садиться за составление списков.

Я направился к выходу, спина под рубахой взмокла. Оставив позади раскаленный зал, наша группа вышла в спасительный полумрак каменных переходов.

Дядя Олег топал следом, пряча в усах хищную ухмылку. Поздей шагал по левую руку, задумчиво потирая подбородок.

– Лихо ты их осадил, – нарушил тишину Олег, когда тяжелые створки закрылись, отсекая гвалт толпы. – У Нагого аж глаза на лоб полезли. Все им неймется, ужалить норовят.

– Пущай привыкают, – резонно отозвался Поздей.

– Чует, что недолго осталось, вот и говорит, – хмыкнул я.

Три следующих дня слились в один непрерывный круговорот дел.

Когда жара начала спадать, я поехал в Стрелецкую слободу, где уже дожидались стрелецкие старшины, бок о бок с Волынским и дедом. Навстречу уже торопились головы и сотники, на ходу одергивая суконные кафтаны. Остановив Черныша, я не стал размениваться на приветствия.

– Слушать крепко, – рубанул, оглядывая вытянувшихся старшин. – Покуда Собор рядится, город обязан стоять мирно. Заметите крикуна, вора али пьяного баламута на торгу – бить в морду и сразу тащить в холодную. Без уложений и грамот. Разбираться станем опосля.

Матвей Григорьевич кивнул, подтверждая приказ.

– Головой ответите за покой, – припечатал воевода. Стрелецкие начальники покорно склонили головы, переглянувшись.

Вернувшись в прохладу кремлевских палат, я велел кликнуть иноземных командиров к себе.

Спустя час тяжелые створки малого кабинета распахнулись. Под конвоем моих сторожей порог переступили трое: Вандеман, Кнутсен и Луи Пезел.

Остановившись у дубового стола, они поклонились и замерли. Пезел нервно поглаживал гарду шпаги. Вандеман вытянулся в струну.

– Господа, – негромко произнес я, откидываясь на спинку кресла. – Настал срок делом доказать свои слова.

Капитаны синхронно подобрались.

– Земский собор требует абсолютной тишины, – продолжил чеканить задачи. – Поручаю вам беречь кремль, над вами будет Князь Воротынский, но плачу я, и верность ваша моя.

Француз чуть прищурился. Ушлый Пезел мгновенно уловил истинный смысл распоряжения.

– Исполним, монсеньор, – сухо отозвался Луи, почтительно склонив голову.

– Ступайте, – махнул рукой на дверь. – За верность заплачу щедро. Но за малейший бунт спрошу кровью. Вы и так мне задолжали.

Отпустив иноземцев, принялся за челобитные.

Солнце шло к закату, но раскаленные стены кремлевских палат неохотно отдавали тепло. Склонившись над столом, я попытался вникнуть в суть очередной грамоты. Строчки сливались в сплошное чернильное пятно.

Отложив перо, размял затекшую шею.

Створка двери коротко скрипнула. На пороге возник дядя Поздей.

– Не помешаю, Андреюшка? – Родственник шагнул в кабинет, стягивая суконную шапку.

– Заходи, дядюшка. – Указав на соседнее кресло, я отодвинул стопку челобитных на край столешницы. – Случилось чего?

Он усмехнулся.

– Решил я пир закатить. Котлы уже кипят, брагу подвезли. Пусть отдохнут перед Собором, заслужили.

– Пир, значит, – протянул я.

– Истинно так. В твою честь, князь. И во славу Старицкого полка. – Дядька подался вперед, опершись локтями о колени. – Ратникам князя своего увидеть надо. Чарку поднять, слово твое услышать. Без тебя начинать негоже. Поедешь?

– Добро, – поднялся я. – Вели седлать Черныша. Посмотрим, как наши орлы гуляют.

Поздей крякнул, хлопнул себя по коленям и двинулся к выходу. Спустя четверть часа наш небольшой отряд уже миновал Спасские ворота, направляясь навстречу нарастающему гулу Земляного города.

Прибыв на подворье Прокопа, я произнес тост и начал веселиться вместе с полком.

И вот настал день собора.

Тяжелый гул колоколов ударил над Кремлем, собирая народ.

Выйдя из прохлады палат, я шагнул вперед. Дядя Олег привычной тенью следовал на полшага позади. Рядом бесшумно ступал Елисей.

Соборная площадь предстала перед нами грандиозным, невообразимым зрелищем. Вся Русь сжалась в границах этих белокаменных стен. Толпа заполняла пространство. Глаз выхватывал пеструю мозаику нарядов разных сословий: грубую серую ткань посадских мужиков, выцветшие тегиляи детей боярских, добротное сукно торговых людей.

Воротынский отработал поручение блестяще. Поперек площади вытянулись двойные цепи из наемников, стрельцов и моих ратников. Эти живые коридоры грамотно рассекали людское море на отдельные потоки, не позволяя выборным сбиться в неуправляемое стадо. В густой тени звонницы расположились десятки пузатых дубовых бочек, оттуда непрерывно доносился стук деревянных ковшей – мужики жадно пили ледяную воду, спасаясь от палящего солнца.

Наш отряд приблизился к паперти Успенского собора.

Оставив свиту у подножия, я поднялся на белокаменный помост. Здесь, на возвышении, выстроилась элита державы.

По правую руку встали бояре. Иван Воротынский застыл монументальной глыбой, скрестив руки на груди. Чуть позади него перебирал четки Одоевский. Рядом с ними выделялась статная фигура молодого Михаила Скопина-Шуйского и другие. Дед Прохор маячил за спинами князей.

Слева встали женщины. Тетушка Мария Старицкая возвышалась в черном монашеском клобуке подобно истинной государыне. Взгляд ее зеленых глаз хищно скользил по толпе. В паре шагов от нее притулилась инокиня Марфа Нагая.

И на самом краю крыльца, выставив себя напоказ перед тысячами выборных, стояла Марина Мнишек.

Вдовствующая царица облачилась в глухое траурное платье, но скорбью в ее облике даже не пахло. Гордячка держала спину ровно, словно натянутую струну. Острый подбородок высоко вздернут, она осматривала толпу внимательно, и было видно, что не видела поддержки. Не находила Гонсевского и ляхов.

Ступив первую ступень, я оказался под прицелом тысяч глаз. Шестнадцатилетний юноша, удерживающий на плечах разваливающуюся страну.

Вскинув руку, призвал площадь к тишине. Огромная толпа начала затихать. Затих звон ковшей, стих скрип сапог по брусчатке.

– Люди православные! – заорал я. – Настало время тяжелого выбора!

Впившись взглядом в изможденные лица рязанцев, новгородцев и тверичей, я чеканил каждое слово:

– Оставьте прежние распри! Забудьте местнические счеты и старые обиды. Престол сиротеет, держава истекает кровью. Молитесь усердно, дабы Господь просветил ваш разум. Судите только по совести, ради спасения земли православной, а не корысти для! В ваших руках судьба Отечества!

Едва эхо последних слов растворилось над куполами, за спиной раздался резкий шорох. Растолкав опешивших охранников, Марина Мнишек рванулась вперед, понимая, что это ее единственный шанс!

– Слушайте! – звонко, ломая русские слова, выкрикнула лячка. Голос ее сорвался на визг. – Не верьте ему! Я не праздна!

Сотни мужиков внизу замерли.

– Я ношу под сердцем законного наследника! – надрывалась Марина, тщетно пытаясь выдавить слезу и прижимая ладони к животу. – Плод государя Дмитрия! А сей узурпатор Старицкий держит меня в неволе! Он алчет погубить царское семя и забрать престол!

Соборная площадь ахнула. Сдавленный стон ужаса пронесся по рядам делегатов. Посадские попятились, истово крестясь. Наличие законного наследника ломало весь смысл Земского собора.

Боярская оппозиция на крыльце мгновенно ожила. Михаил Нагой переглянулся с братом, хищно оскалив зубы. Инокиня Марфа по-стариковски захихикала, суетливо потирая сухие ладони. Враги поднимали головы, готовые вцепиться мне в горло. Аристократы искренне верили, что юный князь загнан в угол перед всем честным народом.