Текст книги "Проклятый Алхимик (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Могучий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

– Искал.

– Нашёл?

– Нашёл. – Он усмехнулся, и вышло страшно. – Слеза феникса.

Я замер.

– Пепельная Жаровня, – продолжил Светлов, глядя мимо меня. – Пепельный хребет, северная щель. Кристаллы у самого метеорита, прозрачные с красным. Больше ничего на свете выжженное ядро не перезапускает. Ни одно зелье, ни один обряд, ни один храм. Я двенадцать лет читал всё, до чего дотянулся, и вывод один.

– Ты туда ходил.

– Ходил. – Он кивнул медленно. – В девятьсот шестом. Дошёл до третьей гряды, до самого тумана. Дальше не смог. – Он поднял жёлтые кисти и повернул их к свету. – Там жар не снаружи, парень. Там жар изнутри. Он в тебе твою же силу поджигает, а у меня её и так с горсть было. Я развернулся за версту до цели и полз обратно четыре дня.

– И больше не пробовал.

– Нечем пробовать стало.

Он смотрел на меня, и я вдруг увидел то, чего не видел до сих пор: он не жалел. Он просто знал ответ на свой вопрос и знал, что ответ ему не по карману.

– А ты пойдёшь, – сказал Светлов.

– Пойду.

– И сдохнешь.

– Возможно.

– Точно. – Он взял револьвер с прилавка. – Впрочем, теперь уже не важно.

Огарок на прилавке догорел до основания и погас, и в темноте я слышал только два звука: как скрипит табурет под дедом и как тяжело, с присвистом, дышит человек с револьвером в четырёх шагах от меня.

Темнота держалась недолго.

Светлов чиркнул второй спичкой, не выпуская револьвера, и запалил лампу на прилавке – стеклянную, с закопчённым колпаком. Свет пошёл ровнее и шире, и я наконец увидел комнату целиком: полки, тренога, чан, а под чаном на полу тёмное пятно, въевшееся в доски намертво.

Он поставил лампу и сел на край прилавка. Ствол на колене, дулом в мою сторону.

И вот тут он на секунду отвлёкся – глянул на лампу, потому что фитиль стрельнул искрой, и рука с револьвером ушла вбок вместе с головой.

Полторы секунды.

Пузырёк из левого кармана был у меня в ладони ещё до того, как я успел подумать. Большим пальцем сорвать пробку, шаг влево, чтобы дед остался за спиной, и бросок не в человека, а под ноги – в пол, в пыль, чтобы разлетелось широко.

Стекло лопнуло.

Облако встало сразу, густое и белёсое, и рвануло вверх по ножке прилавка. Светлов задохнулся на середине вдоха, дёрнулся назад, и револьвер грохнул – в потолок, в темноту, и с балки посыпалась труха.

– Дед, к стене! Не дыши!

Я успел зацепить его за плечо и вжать в угол у чана, где воздух ещё был чистый.

Светлов кашлял и вслепую шарил рукой по прилавку, сбивая на пол пустые склянки. Лампа качнулась, но устояла.

– Ах ты…

– Дышать через рукав! – рявкнул я. – Оно не ядовитое, я не идиот! Три минуты, и отпустит!

А потом хлопнула доска у входа.

Не отошла – вылетела вместе с гвоздями, и звук был такой, будто ломали не доску, а сам дом. В проём боком, быстро, без единого лишнего движения втиснулся человек в тёмном пальто.

Лица я не разглядел. Лампа стояла у него за спиной, и на меня из проёма надвигался чёрный силуэт с прямыми плечами.

Но узнал я его раньше, чем понадобилось лицо.

По запаху.

Сквозь мою белёсую дрянь, сквозь пыль, сквозь пороховую гарь от выстрела в потолок пробилась та самая вонь – сладковатая, тухлая, ни с чем не спутаешь. Я варил её две недели назад собственными руками, специально подбирая так, чтобы держалась на коже месяцами.

Подобрал на совесть.

Ворон стоял в двух шагах, и я успел одну мысль.

Он пришёл за мной. Ему так удачно повезло, что у его ног стоял револьвер Светлова.

Дед лежал в углу за чаном. Светлов хрипел на прилавке.

А Ворон подобрал ствол и прицелился в меня.

Глава 18

Он взял револьвер и навёл прямо на меня. Курок пошёл назад. Барабан провернулся с сухим щелчком. И в этот момент от прилавка метнулась тень. Ворон этого не заметил.

– Ну что? Удачный у меня день. Пристрелю ублюдка, который навел на меня такой запах.

– А если ты меня пристрелишь, как избавишься от запаха? – с усмешкой спросил я.

– Разберусь.

Он быстро взвел курок. Его палец оказался прямо на спусковом крючке. Одно движение – и меня не станет.

Ну тут Светлов, не знаю, что на него нашло.

Он рухнул вперёд, не видя ничего, задыхаясь, инстинктивно в сторону, откуда донёсся звук взводимого курка.

Ворон повёл стволом на шум, но не успел среагировать.

Старик врезался в него плечом, и обоих отбросило на стеллаж у северной стены. Полки треснули, сверху посыпалась труха.

Он вцепился в руку с револьвером обеими жёлтыми клешнями и повис на ней.

Ворон не стал вырываться.

Он сделал два движения.

Первым – сбросил кисть старика вниз, коротким рывком плеча, и жёлтые пальцы разжались сами. Вторым ударил снизу вверх, локтем в грудину, без замаха, на четверть длины руки.

Звук вышел тупой и сухой, как будто уронили полено.

Светлов отлетел спиной и ударился затылком о чан. После этого на полу образовалась лужа крови. Вряд ли он сейчас жив.

Всё это заняло секунды полторы.

А мне хватило этих секунд. Я достал стекляшку и вылил в себя всё до последней капли.

Первую секунду не происходило ничего.

Вторую тоже.

На третьей секунде состав дошёл до крови, и меня повело.

Сердце разогналось до злого частого стука, кровь пошла горячей волной от груди к плечам, а вместе с ней ушли усталость, страх и та вязкая муть в голове, которая мешает думать быстро.

На седьмой секунде я перестал слышать собственное дыхание.

На восьмой мир сменил резкость, теперь я видел всё как в замедленной съёмке..

И видел, как ко мне поворачивается голова Ворона.

Медленно. Отчётливо. Палец на спуске шёл назад по миллиметру, и я успевал прочитать каждый из этих миллиметров.

Я стал быстрее, и мир тоже стал медленнее. Теперь он этой пукалкой может только ворон пугать.

Я шагнул вбок.

Револьвер грохнул, и пуля прошла там, где полсекунды назад стояла моя грудь. Она ушла в стену, выбила из штукатурки белый фонтанчик.

Красиво.

Времени на любование у меня было секунд девяносто. Потом состав отпустит, сердце потребует расплаты.

Посмотрим, сколько ему понадобится времени на меня.

Ворон не стал перезаряжать.

Он выбросил револьвер в сторону лишний вес в руке ему мешал, – и пошёл на меня.

Я видел каждый его шаг отдельно. И всё равно не успел.

Когда мы подошли ближе, он достал нож. Лезвие выскользнуло из рукава на середине второго шага. Я успел заметить, направляет его для косого удара снизу. Я видел это целиком, от начала до конца, ясно, как в учебнике с картинками.

А отбить не смог.

Тело не было приручено, отбивать такие удары.

Моя тощая рука пошла на блок – и опоздала. Голова кричала «влево», а тело выполняло приказ с задержкой, которую никакой состав не убирает.

Лезвие прошло по предплечью. Особой боли не боль, так как сейчас адреналин зашкаливал.

Только осознание, надо было сделать эликсир силы.

Я вижу всё. И ничего не могу. Замечательное открытие во время боя, когда каждая секунда на счету.

Он ударил снова, я не смог отойти, потому что упал. Увернуться не успел и рухнул набок через табурет.

Значит, так драться нельзя.

Значит, будем менять правила.

Я перекатился к прилавку и снизу вверх, не глядя, ударил ладонью по стеклянному основанию лампы.

Она полетела через комнату, ударилась о стену и лопнула.

Темнота упала мгновенно.

Полная, глухая, без единой щели – окна заколочены крест-накрест, дверь перекрыта доской, и в этой аптеке не осталось ни одного источника света.

Я замер на полу и перестал дышать.

Слушал.

Ворон тоже замер. Профессионал: не бросился искать, не заорал, не начал шарить. Он ждал, когда я себя выдам, и в темноте нас было двое одинаково слепых.

Одинаково.

Только у меня было преимущество, которое я сварил собственными руками две недели назад.

Я потянул воздух носом.

Сквозь пыль, порох и остатки моей белёсой дряни пробился этот странный, сладковатый и тухлый запах.

Я улыбнулся в темноте.

Тогда, две недели назад, я варил эту гадость просто со злости. Чтобы пометить. Чтобы неповадно было Светлову.

Ворон в мои планы не входил.

Оказалось – на этот вечер.

– Дед, – сказал я тихо. – Три шага прямо от чана. Бей низко.

Он понял с первого раза.

Видеть я ничего не видел, только слышал. Скрипнула половица под его весом – он оттолкнулся и пошёл. Тяжело, на всю ступню, не разбирая дороги. Сукно коротко зашуршало, и в темноте раздался тяжелый удар, словно металл столкнулся с плотью, а не со стеной.

Я уже шёл на запах.

Осколок лампового стекла я подобрал ещё когда падал у прилавка – длинный изогнутый кусок колбы, вершка в два, с одним краем тупым и одним острым, как бритва. Тупой я обмотал полой рубахи, чтобы не резать себе ладонь, и держал в левой руке, потому что правая висела бесполезной деревяшкой.

А пока лежал в темноте, пока Ворон занимался дедом, я вытряхнул на это стекло третий пузырёк.

Экстракт белой омелы – сердечный гликозид. Его введение в кровь вызывает остановку сердца через минуту. При этом судорог и боли не возникает.

В пузырьке была чистая жидкость. Она была выпаренной до густоты патоки, без разведения, и в двести раз крепче средства, которое стояло у деда на полке и было помечено как «Успокоитель для бьющегося сердца».

Капля этого вещества – лекарство. Оно осаживает сердце, которое идёт вразнос, и держит ритм ровным.

Я вылил остатки жидкости прямо на лезвие. Несколько капель, не больше четырёх. Затем растёр их большим пальцем по всей длине, действуя на ощупь, стараясь не соскользнуть на острую кромку и не отравиться.

Легло плёнкой и держалось. Экстракт был маслянистый и с ткани не стирался.

Я сделал третий шаг, поймал запах вплотную и ударил снизу вверх.

Я не целился в грудь и не метил в голову. В темноте трудно попасть, а если попадёшь, стекло разобьётся о ребро или кость черепа.

Мне нужно было попасть в более уязвимое место. Я бил ниже и в сторону, туда, где под мышкой проходит артерия. Там нет ни кости, ни мышцы – только тонкая кожа и то, что под ней пульсирует.

Осколок вошёл.

Ворон дёрнулся и ударил в ответ – наотмашь, локтем, и попал мне в скулу так, что в глазах вспыхнули белые точки. Я отлетел на прилавок, приложился спиной и сполз на пол.

Но осколок остался в нём.

– Не вытаскивай, – сказал я в темноту.

Он вытащил. Конечно, вытащил.

– Зря.

Тишина. Тяжёлое дыхание в трёх шагах.

– Что это было? – спросил Ворон.

Голос у него оказался обычный. Ровный, ничем не примечательный, как и лицо, как и пальто, и от этой обычности стало неуютнее, чем от любой угрозы.

– Сорок секунд, – ответил я. – Может, пятьдесят. У тебя сердце сейчас разгонится, потом собьётся с ритма, потом встанет. Ни боли, ни судорог. Работа чистая.

– Противоядие?

– Есть. – Я нашарил стену и сел прямо. – В лавке. Отсюда двадцать минут на машине.

Пауза.

– Значит, нет.

Он усмехнулся. Первый живой звук за весь вечер.

– Мальчишка, – сказал Ворон. – Пятнадцать лет. Ни одного промаха.

Он молчал. Дыхание сбивалось – уже пошло.

– Кто заказал Светлова? – спросил я.

– Какая теперь разница.

– Мне – большая.

Снова тишина. Секунд пять.

– Лично сам Костомаров, – сказал он наконец. —

– Почему сам?

– Потому что боялся, что старик заговорит. – Ворон качнулся; я услышал, как он опёрся о стеллаж. – А боятся так… те, кому есть что терять. Сильнее хозяина.

Он сполз по стеллажу вниз.

– Заказ с тебя сняли, – сказал он с пола. – Позавчера.

– Радоваться?

– Нет. Забрали наверх, в особую группу. – Пауза. – Я бы на твоём месте жалел, что не я его доделал.

Дыхание стало реже. Потом ещё реже. Потом прекратилось.

Я сидел в темноте, привалившись к прилавку, и слушал, как в трёх шагах от меня ничего не происходит.

А потом состав отпустил.

Разом, без предупреждения, как срывают одеяло. Мир вернулся на обычную скорость, и вместе со скоростью вернулась боль: вой в предплечье, звон в скуле и такая усталость, что я не смог поднять руку.

Девяносто секунд.

Уложился.

…

Проснулся я оттого, что в комнате было слишком светло.

Часы на стене показывали половину девятого. Обычно я вставал в шесть, а сегодня меня никто не будил, и в этом было что-то не то, но спросонья я не сообразил, что именно.

Сел на кровати. Повёл правой рукой и тут же вспомнил про ночь на Кожевенной.

Предплечье отозвалось от локтя до запястья длинной тянущей болью. Дед наложил повязку ещё в машине, без света вообще. Он сделал это на ощупь и затянул слишком туго. К утру пальцы онемели и двигались с трудом. Я разжал и сжал кулак несколько раз, пока не пошло покалывание. Значит, кровь идёт. Значит, руку сохраним.

Скулу тоже дёргало. Я потрогал – вздулась, но не сильно.

Умылся холодной водой из-под крана, стараясь не мочить повязку, и это заняло вдвое больше времени, чем обычно. Побриться не рискнул вовсе. Оделся тоже долго, потому что правая рука в рукав шла плохо и пришлось надевать пиджак сначала на неё, а потом уже подтягивать через плечо.

В зеркале на меня посмотрел бледный парень с ссадиной на скуле и рукой на перевязи.

Ничего. Бывало хуже.

Вниз я спустился в девять.

Лавка встретила запахом мастики и мокрой тряпки. Гавриил тёр прилавок – второй раз за утро, судя по тому, как блестела столешница, – и делал это так основательно, будто ему за квадратный вершок платили отдельно.

– Доброе утро, ваше благородие.

– Доброе.

– Я вас не будил. – Он не поднял головы. – Владимир Петрович велел не будить. Сказал, пускай спит хоть до полудня, ночь была такая, что…

Он не договорил, как обычно, и стал тереть усерднее.

Электрическая лампа под потолком горела на полный накал, хотя за окном было светло. Гавриил всегда её включал, когда нервничал: говорил, что при свете спокойнее.

Я обошёл прилавок и сел на своё место у весов.

Всё стояло как вчера. Ряды флаконов тёмного стекла на верхней полке, склянки с настойками на средней, порошки в бумажных пакетах на нижней. Медные чашки весов вычищены до блеска. Тетрадь учёта раскрыта на сегодняшней странице, и страница была пустая.

Через окно я видел кусок Центральной улицы: угол дома напротив, водосток, край вывески булочной. По тротуару прошёл мужчина с портфелем. Потом проехал автомобиль. Потом никого.

Дед сидел на крыльце снаружи, у самых дверей, и читал газету.

Для него вчерашние события – это так, пыль..

Он перестал тереть.

Не сразу ответил – сначала сложил тряпку вчетверо, потом отжал её над ведром, потом положил на край прилавка. Всё это заняло секунд десять, и все десять секунд я смотрел на него и уже знал, что услышу.

– Никого, – сказал он.

– Совсем?

– Совсем. – Он наконец поднял глаза. – Я в восемь открыл, как всегда. Ставни поднял, вывеску протёр, чайник поставил. Сижу. Никого.

Я откинулся на спинку стула.

За последние три недели у нас не было ни одного такого утра.

К восьми обычно подтягивались первые: кто-то за каплями, кто-то за порошком от головы, кто-то просто постоять и посмотреть на молодого Травникова, о котором по городу ходят разговоры. К девяти набиралось человек семь-восемь, и очередь заворачивала к двери. В понедельник Гавриил жаловался, что не успевает записывать в тетрадь, и просил завести вторую.

– Праздник какой-нибудь? – спросил я без особой надежды.

– Среда.

– Дождь?

– Сухо.

Гавриил помолчал и добавил тише:

– Я выходил на улицу. Два раза. Люди ходят, всё как обычно. Магазины открыты, булочная торгует. У Свиридова напротив очередь стоит, я считал – четверо.

Вот это было хуже всего. Люди были везде. Пуста только наша лавка.

Я посмотрел на дверь. Потом на окно, где по-прежнему ничего не происходило.

Люди не перестают ходить в лавку просто так. Они прекращают это делать, когда узнают что-то, чего ты пока не знаешь.

– Гавриил.

– Да?

– Телефон работает?

Он моргнул.

– Утром работал. Я по нему в аптечный склад звонил насчёт спирта.

– Позвони туда ещё раз.

– Зачем?

– Просто позвони. Скажи, что нам нужно четверть спирта, как договаривались. И послушай, что тебе ответят.

Гавриил вытер руки о фартук, снял трубку с рычага и покрутил ручку. Прижал к уху.

Я смотрел на его лицо.

Он сказал: «Барышня, склад Терентьева, будьте добры». Потом ждал. Потом сказал: «Это Травниковы, я утром звонил». И замолчал.

Слушал он секунд пять.

Потом медленно опустил трубку на рычаг, не попав с первого раза, и посмотрел на меня.

– Отказали, – сказал он. – Сказали, что спирта нет.

– А утром был?

– Утром я его заказал, и его отложили. – Гавриил сглотнул. – Ваше благородие. Он там был. Голос у него был такой… будто он не хочет со мной разговаривать.

Я поднялся из-за прилавка.

За окном по-прежнему было пусто, и от этой пустоты становилось всё неприятнее.

– Дед! – крикнул я в сторону крыльца.

Спина за стеклом не шевельнулась.

Я подошёл к двери и толкнул её здоровым плечом.

Дед сидел на верхней ступеньке. Газета лежала у него на коленях, раскрытая, но он в неё не смотрел. Он смотрел прямо перед собой, на улицу, и лицо у него было такое, какого я за три недели ни разу не видел.

– Дед?

Он не обернулся.

– Ты давно вышел?

– В семь, – сказал он.

– И что?

Дед свернул газету пополам. Потом ещё раз пополам. Разгладил ладонью сгиб.

– Ярило, – произнёс он наконец. – Ты когда-нибудь видел, чтобы человек через дорогу переходил, лишь бы мимо тебя не пройти?

Я молчал.

– За два часа много таких, – сказал дед. Я не придавал этому значения.

Гул я услышал раньше, чем увидел.

Он пришёл со стороны, где шла колонна людей.

Дед поднялся со ступеньки. Газету он положил на перила, аккуратно, будто собирался за ней вернуться.

– Слышишь?

Гул нарастал. Становились различимы отдельные голоса.

– В лавку, – сказал я.

– Ярило…

– В лавку, дед.

Мы вошли, и Гавриил, увидев наши лица, замер с чайником в руках.

А потом в дверь застучали.

Не постучали – застучали, ладонью, часто, без остановки. Гавриил дёрнулся к засову, и я поймал его за плечо здоровой рукой.

– Погоди.

Я подошёл к окну и посмотрел.

На крыльце стояла женщина. Одна. За её спиной улица была ещё пуста, но гул шёл уже совсем близко, из-за угла.

Я узнал её сразу.

Женщина с серым лицом человека, который не спал вторые сутки, и мальчишка лет двенадцати, красный, шмыгающий носом. У него стоял жар трое сутки.

Я дал ей жаропонижающее. Три капли в тёплой воде, трижды в день. Пять рублей.

Сейчас мальчишка был у неё на руках.

– Открывай, – сказал я.

Гавриил отодвинул засов.

Она ввалилась внутрь и сразу пошла к прилавку, не глядя ни на кого, и положила мальчишку прямо на столешницу, между весами и тетрадью учёта. Медная чашка весов слетела на пол и покатилась.

– Смотрите, – сказала она. – Смотрите, что вы сделали.

Я уже смотрел.

Лицо у мальчика было не красное, как три недели назад, а серое, с восковым отливом на скулах. Губы обметало. Веки полуприкрыты, и под ними виднелась полоска белка.

Я положил ладонь ему на лоб.

Взял за запястье, нашёл пульс.

Считал десять секунд и не поверил. Пересчитал ещё десять.

Сорок два удара в минуту. У двенадцатилетнего мальчика.

Я дышал: восемь глубоких вдохов, разделенных паузами. После каждой паузы я напряженно ждал: будет ли следующий вдох?

– Гавриил, – сказал я. – Часы на стену, я буду считать. Дед, воду и таз. Быстро.

– Что вы делаете? – Женщина схватила меня за рукав, за больной, и я даже не почувствовал.

– Когда он последний раз пил лекарство?

– Вчера вечером!

– Какое?

– Ваше!

Ну, в принципе, логично.

У меня сейчас в голове было много вопросов.

Она отпустила рукав, дёрнула застёжку сумки и вытряхнула на прилавок содержимое – кошелёк, ключи, платок. Из этой кучи она выхватила флакон и сунула мне в лицо.

– Ваше! Вот!

Я взял его левой рукой.

И понял всё за две секунды.

Бумага была нашей. Плотная, жёлтая, с обрезанным углом.

Шрифт тоже был наш.

Пробка сидела правильно. Уровень жидкости правильный.

А внутри было не то.

Я понял это ещё до того, как открыл склянку. Наш жаропонижающий состав имеет светло-соломенный, почти прозрачный цвет. На свету в нём можно увидеть тонкую взвесь у дна.

Она есть всегда, и я её не убираю: вреда от неё нет, зато по ней видно, насколько свежий состав.

Здесь жидкость была на полтона темнее.

Я вынул пробку и поднёс к носу. Тянуло сладким, тяжёлым, с горечью у самого дна, и от этого запаха внутри у меня всё опустилось.

Разница была огромная. Только объяснять её сейчас было некогда этой толпе.

– Воды.

– Несу.

– Гавриил, наверх, в лабораторию. Атропин, ампулы, верхний ящик слева. И шприц. Найдёшь?

– Найду.

Он рванул по лестнице через ступеньку.

Я расстегнул мальчику ворот и повернул ему голову набок. Дышать стало чуть легче, а пульс остался прежним.

Пульс замедлен. Дыхание слабеет. Пот холодный, при том что жара нет.

Случайная отрава так не работает. Так действует одно определённое вещество с определённым механизмом, и я знал какое.

– Он выживет? – Голос у неё сорвался. – Скажите, выживет?

– Да, – сказал я.

Гул за окном нарастал.

Улица заполнилась разом – как чаша, в которую льют быстрее, чем она принимает. От Соборной шли люди.

Она была настолько плотной, что заполнила всю ширину мостовой. Встретившийся на пути автомобиль не смог проехать и остановился у тротуара, заглохнув.

Они шли к нам.

В окне мелькали лица, и я цеплялся за них по одному.

Мужики шли агрессивно к нашей лавке.

Женщина в тёмном платке, повязанном по-старушечьи, скрывала её лицо. Мужчина в добротном пальто выглядел растерянным, словно не понимал, как оказался здесь. Рядом стоял молодой человек в рабочей робе, которую он не успел снять после смены, с грязными руками.

И почти в каждой руке было тёмное стекло.

Наши флаконы.

Они поднимали их над головами и трясли, и в окно бился уже не гул, а слитный крик, из которого выламывались отдельные слова.

– Травниковы!

– Отравители!

– Выходи, барон, мы еще тебя напоим, чем что ты дал нам!

Первый камень ударил в ставень второго этажа. Стекло не разбилось, пуля попала в раму. По всему дому прокатился гул.

Второй прилетел точнее.

Витринное стекло справа от двери лопнуло и осыпалось внутрь длинными кривыми осколками. Один прошёл в полуметре от прилавка, где лежал мальчишка, и воткнулся в половицу.

Женщина закричала и накрыла сына собой.

– Ставни! – крикнул я. – Гавриил, ставни закрывай!

Он уже скатывался по лестнице со шприцем в руках.

Ставни легли одна за другой.

Гавриил шёл вдоль стены и закрывал створки: три на витрине, две на боковом окне. Каждая падала с глухим стуком дерева. С каждым звуком крик снаружи становился тише, растворялся в общем гуле. Когда закрылась последняя створка, в лавке стало темно. Единственная электрическая лампа под потолком светила тускло, но ярко выделялась в полумраке.

Дед притащил таз с водой и поставил на пол у прилавка. Гавриил положил рядом шприц в раскрытом футляре и ампулы – три штуки, все, что были в верхнем ящике.

– Готово, ваше благородие.

Мать стояла над сыном, упершись обеими руками в столешницу по обе стороны от его головы. Она уже не кричала. Она смотрела на меня и ждала.

Я взял ампулу и посмотрел на просвет.

Атропин. Он снимет угнетение, повысит пульс, восстановит дыхание. Если я угадал с препаратом.

А если не угадал – добью мальчишку за две минуты.

Вот в чём была вся штука. Симптомы я собрал: холодная кожа при нормальной температуре, зрачки в точку, пульс сорок два, дыхание восемь. Картина складывалась в одно, и складывалась убедительно.

Но убедительно – не значит верно.

Я положил ампулу обратно в футляр.

– Ярило, – сказал дед. – Ты чего?

– Пять секунд.

– У него дыхание…

– Знаю.

Я взял флакон здоровой рукой, поднёс к глазам и включил зрение.

Мир поплыл и выцвел. Исчезли краски, исчезла лампа, исчезли лица – остались лишь серые силуэты и то, что сияет изнутри.

Флакон засветился.

Я развернул его в пальцах и стал читать состав так, как читают строчку за строчкой.

Сначала шел базовый слой. Толстые, ровные нити холодного голубого цвета – растительная основа, недорогая, но чистая. Работу выполнили качественно, без небрежности.

Вторым лежало то, что давало эффект. Тонкие тёмные волокна, свитые в короткие плотные жгутики, и от каждого жгутика тянулись усики вниз, к основе. Алкалоид угнетающего действия, и по тому, как густо шли усики, я наконец понял дозировку.

Тройная. Против взрослого мужчины тройная, а тут двенадцатилетний мальчик.

Значит, угадал. Значит, атропин.

Я уже собирался гасить зрение и брать шприц.

И тут увидел одну деталь.

Она лежала на всем сверху – одинокая нить, тусклая, зеленовато-серая, обвитая вокруг состава спиралью, словно проволока вокруг черенка. Ни к чему не крепилась и ни на что не влияла. Просто лежала сверху лишним витком.

Я замер.

Я это видел.

Тогда я купил через Гавриила семь флаконов мякишевского товара – обычная разведка, посмотреть, чем торгует конкурент. Вскрыл все семь и просветил один за другим. Сами составы были так себе: разбавленные, с грубой основой, деньги за воздух. А вот прошивка меня тогда зацепила.

Три нити вместо двух.

Магическая прошивка в лекарстве держится на двух: одна фиксирует состав, вторая связывает его с телом. Третья не нужна никому и никогда – она только жрёт сырьё и садит срок годности.

Я тогда полчаса не мог понять, зачем.

А потом понял: лишний виток – это как подпись эксперта. Отметка человека, который заверял партию и хотел, чтобы в любой момент можно было доказать

Видимо, они думали, что я не замечу и особо не заморачивались.

Оставалось одно.

Мякишевы меня поставили, не знаю, как он это сделал, но он ответит за это.