Текст книги "Проклятый Алхимик (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Могучий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Глава 16

Эликсир для Рощина томился на медленном огне – настойка корня атрактилиса с экстрактом гинкго и тонкой ниточкой валериановой магии для «бодрости ума». Адвокат хотел вернуть себе остроту ума, и я обещал. Обещания надо отрабатывать, тем более такие, за которые человек спас тебя от каторги. Но еще у меня одна просьба к нему: может, он знает, где находится Светлов, или знает людей, которые могут помочь найти его.

Я склонился над колбой и включил магическое зрение.

Мир привычно поплыл, краски поблекли. И открылось то, что обычным глазом не увидишь.

Атрактилис давал плотную синеватую структуру – узлы концентрированной горечи. В моём прежнем мире его выписывали при усталости и рассеянности. Лёгкий ноотроп. Гинкго добавлял тёплых оранжевых нитей – улучшение мозгового кровообращения, чистая физиология. А поверх всего этого медленно ложилась тонкая серебристая прядь валерианы. Обычно в валериану привыкли видеть растения с усыпляющем эффектом. Но при микродозе и при правильной магической обработки она работала иначе. Улучшит концентрацию и не будут давать мыслям разбегаться.

Три-четыре часа кристальной ясности на одну дозу. Без сонливости. Эликсир для людей, которым голова нужна как инструмент.

В прежнем мире за такие штуки платили десятками тысяч. У нас был отдельный отдел в фарм-корпорации, занимавшийся когнитивными стимуляторами. И там таких, как я, было четверо.

Я здесь один. Пока, тем не менее, я не видел хороших стимуляторов, которые действительно работают. Поэтому спрос должен быть. Допустим, у какого-нибудь старика деменция, и тут в лавке Травниковых ты ее можешь купить.

Надо бы заняться этим, но только того как я уничтожу проклятие.

Я добавил последнюю каплю, помешал стеклянной палочкой и снял с огня. Зелье потемнело, потом просветлело до тёплого янтарного оттенка. Запах – горький, с лёгкой ноткой хвои и чего-то неуловимо-тёплого.

Готово.

Рощин вытащил меня из суда чистым. Без него мы с дедом сейчас сидели.

Долг есть долг.

Я аккуратно перелил эликсир в маленький пузырёк тёмного стекла. Закупорил. Написал на этикетке мелким почерком: «20 капель утром. Не больше двух недель. Хранить в холоде».

Дверь скрипнула.

– Сварил? – дед вошёл, как всегда, без предупреждения.

– Сварил.

Он наклонился, понюхал воздух над столом. Хмыкнул.

– Атрактилис, гинкго, валериана. Угадал? Но только зачем тут валериана, ты же его усыплять не хочешь?

– Конечно, же нет.

– Хороший подарок. – Он сел на табурет напротив. – Только Рощин знаешь мужик умный. Признавайся у тебя к нему тоже будет просьба

Дед угадал.

– Будет, нам нужны зацепки где найти Светлова.

Пауза. Дед медленно выпустил воздух через нос. Положил трубку на стол.

– Я думал, ты подождёшь.

– Чего?

– Пока окрепнешь. Пока Мякишев успокоится и хотя бы лавка нормально пойдёт. – Он посмотрел тяжело. – Светлов не так прост. Уже противник другого уровня.

– Знаю.

– Не знаешь. Иначе сидел бы тише.

Я промолчал. Дед по-своему прав. Как объяснить ему, что Светлов для меня – очередное препятствие на пути к моим целям?

А я просто хочу поскорее с этим все закончить и пойти за слезой феникса.

– Дед. Через Рощина я хочу выйти на след. Светлов был аптекарем лицензированным?

– Светлов был аптекарем лицензированным?

Дед прищурился.

– К чему ведёшь?

– Лицензии регистрируются в Аптекарской палате при Управе. Если он свою аннулировал, переписал или переоформил, это осталось в книгах. Адвокат уровня Рощина получит к ним доступ по запросу.

Дед молчал секунд пять.

Потом медленно кивнул.

– Хм.

Он поднял трубку и наконец её прикурил. Дым потянулся к потолку синей струйкой.

– А ты соображаешь, мальчик.

– Иногда.

– Помню я эту историю. Лицензию ему аннулировали через три месяца после ссоры с твоим отцом. – Дед выпустил дым. – Сергей тогда сказал: «Ну вот и хорошо, без бумажки он ничего серьёзного не наварит».

– И?

– Зря он так думал.

Дед усмехнулся, но без всякого тепла.

Я надел пальто. Он поднялся следом.

– К Рощину.

В машине дед сел сзади. Гавриил тронул.

За окном поплыл дом нашей усадьбы – облупленный, с перекошенным крыльцом и заколоченным окном на втором этаже. Руки бы дошли до него когда-нибудь.

Я вытащил пузырёк, открутил пробку и капнул на язык две капли.

Дед поймал меня взглядом в зеркале заднего вида.

– Ты что делаешь?

– Проверяю.

– На себе?

– А на ком. Я Рощину обещал чистую работу. Если что-то пошло не так, пусть я узнаю первым.

Дед хмыкнул, но спорить не стал.

Подействовало не сразу. Секунд через сорок, и мягко – без той судорожной встряски, какую даёт сила. Просто в голове что-то щёлкнуло, будто кто-то подкрутил колёсико на окуляре, и картинка встала в фокус.

Мир сделался резче.

Значит, работает. Не магия. Просто внимание, которое больше никуда не соскальзывает.

Я отметил про себя: чисто. Ни эйфории, ни забегания мысли вперёд. Рощину, пожалуй, можно дать и пятнадцать капель – нервы у адвоката потоньше моих.

– Гавриил. На второй остановке после моста сделай вид, что ищешь, где встать. Покрути минуту.

– Чего?

– Делай.

Он сделал.

Я смотрел в боковое зеркало.

Серый седан шёл за нами от самой слободы. Обгонять не стал. Сбросил ход вместе с нами.

Прижался к обочине метров за тридцать. Не подъехал ближе. Не отстал.

Дед посмотрел в зеркало через плечо. Прищурился.

– Вижу.

– Кто?

– Не знаю. Но не любители. Любитель бы или подъехал, или умчался.

Я попробовал включить магическое зрение и дотянуться до водителя. Слишком далеко. Тонированные стёкла глушили нити, расстояние резало остатки. Видел только глухой серый туман

Без деталей. Впервые такой вижу.

– Оторваться?

Гавриил отъехал от обочины. Серый седан тронулся следом – не сразу, на пять секунд позже, как и положено правильной слежке.

Мы поехали к Рощину.

Те же тяжёлые шкафы тёмного дерева, заваленные папками. Тот же запах кофе, бумажной пыли и старой кожи. Лампа на зелёной нефритовой ножке. На стене – диплом столичной коллегии в простой раме.

Сам Рощин сидел за столом и правил какой-то текст карандашом. Поднял голову, увидел нас, отложил карандаш.

– Ярило Сергеевич. Владимир Петрович. – Он встал. – Не ждал так скоро.

– Я обещал, – сказал я и положил пузырёк на стол перед ним.

Рощин посмотрел на пузырёк, потом на меня.

– Уже?

– Уже.

Он взял пузырёк, повертел в пальцах. Прочитал этикетку.

– Двадцать капель.

– Лучше пятнадцать. Я проверил на себе по дороге – работает мягче, чем рассчитывал.

Он чуть улыбнулся.

– Дегустируете собственный товар?

– Принципиально. Иначе как я могу обещать клиенту качество.

Рощин кивнул. Открутил пробку. Понюхал – внимательно, профессионально, так нюхают вино знатоки. Потом, не спрашивая лишнего, отсчитал пятнадцать капель в маленькую серебряную ложечку, которую достал из ящика стола.

Выпил.

Я включил зрение.

Янтарные нити моего эликсира скользнули в его собственную ауру – у Рощина она была ровного синевато-серого цвета, цвета человека сорокалетней умственной работы – и распустились там тонкой сеткой. Не подавили. Не перекрасили. Дополнили.

Адвокат закрыл глаза. Минуту сидел неподвижно.

Потом открыл.

Не сказав ни слова, потянул к себе верхнюю папку из стопки. Открыл наугад, посередине. Это был какой-то контракт – мелкий шрифт, два столбца, юридический язык. Рощин пробежал глазами одну страницу. Закрыл папку. Положил руку поверх.

И, глядя на стену перед собой, заговорил.

Ровно. Без запинок. Не пересказывая – повторяя. Параграф за параграфом, со всеми оговорками, ссылками, перечнями, юридическими формулами, которые обычный человек не выговорит и с листа.

Я слушал и считал. Восемнадцать строк в столбце, два столбца, полная страница убористого шрифта.

Он повторил всё. Дословно, до последней оговорки.

Потом замолчал.

– До июля прошлого года я так мог, – сказал он спокойно. – С одного прохода, любую страницу. Потом стало уходить. Сначала брал страницу через раз, к осени – половину, а последний месяц я уже и не пробовал.

Дед в кресле у окна не проронил ни слова.

– Что это? – Рощин показал на пузырёк.

– Эликсир ясности. Не стимулятор и не чистая магия, а между. Корень атрактилиса даёт концентрацию, гинкго держит кровообращение, валериана в малой дозе не даёт мысли разбегаться.

Я кивнул на этикетку.

– Принимать утром. Не вечером, иначе просидите до двух ночи над делами, которые прекрасно подождали бы до завтра.

Рощин закупорил пузырёк и убрал во внутренний карман пиджака. Очень аккуратно.

– Спасибо.

– Не за что.

Он молчал. Его взгляд изменился он на меня смотрел не как на клиента, а как на человека, сделавшего ему слишком ценный подарок.

– У вас есть просьба, – сказал он наконец.

– Есть.

– Слушаю.

Я сел в кресло напротив. Дед отвернулся к окну, оставляя разговор мне

– Антон Павлович Светлов. Бывший аптекарь. Двадцать лет назад был партнёром моего отца, потом ушёл со скандалом. Лицензию ему аннулировала Аптекарская палата. Где он сейчас – никто не знает. Мне нужно его найти.

Рощин не ответил сразу.

Он медленно поставил карандаш в стакан, расправил полу пиджака, посмотрел на меня поверх очков.

– Светлов? – переспросил он.

– Антон Павлович. Тот самый.

Долгая пауза.

– Я двадцать лет работаю в этом городе, тут конечно криминала хватает, ну чтобы настолько – сказал он наконец. – Это имя я слышал три раза. Каждый раз – по делу, которое потом замяли. Когда дело расследовали и без приговоров и объяснений. Дело просто закрыли и убрали в архив. Надеюсь вы понимаете, что я говорю?

Я все прекрасно осознал и понял.

– Это означает, что у этого имени есть прикрытие. Уровнем выше и кому-то вообще не выгодно расследовать такие дела.

– Да, всё так и есть. Я думаю, это прикрытие идет из Москвы. Только у приближенных к императору есть такая власть.

Это интересно получается. Отсюда возникает много вопрос.

Дед у окна обернулся.

– Дмитрий Алексеевич, – сказал он своим хриплым голосом. – Вы можете отказаться. Никто слова не скажет. Эликсир останется ваш – за дело по суду.

Рощин посмотрел на деда.

Он перевёл взгляд на меня и потянулся к верхнему ящику стола за ключом.

Поднялся, прошёл в угол к шкафу, отпер нижнюю дверцу. Оттуда извлёк толстую папку в сером картоне – корешок у неё вытерся до белизны.

Опустил её на стол перед нами.

– Реестр Аптекарской палаты. Копия, конечно же. Подлинники лежат в Управе, но адвокату моего положения дозволена внутренняя выписка. Закона я тут не нарушаю.

Я уж удивился. Не ожидал от него такой реакции.

Это нам сильно поможет сократить время.

Рощин откинул обложку и пошёл по страницам – скоро, не глядя, привычными пальцами. Бумага шелестела под рукой.

– Светлов… Светлов… есть.

Он повернул папку к нам. Я склонился над столом, дед обошёл кресло и встал у меня за спиной.

Запись занимала три строки.

«Светлов А. П., аптекарь III разряда. Лицензия № 2147. Выдана: 14 марта. Аннулирована: 22 ноября того же года. Основание: несоответствие требованиям квалификации».

– Несоответствие, – прочитал я вслух. – И больше ничего.

– И больше ничего, – подтвердил Рощин. – Такую формулировку ставят, когда истинную причину палата в книгу заносить не желает.

– Инспектор подписался?

Рощин ткнул пальцем в нижний край страницы.

«Инспектор Г. Ф. Костомаров».

Дед у меня за спиной замер.

– Костомаров, – выговорил он.

– Знаешь?

– Знаю. – Дед выпрямился. – Через семь лет после этого аннулирования он перешёл на службу к Мякишеву. Главным экспертом в торговый дом. Я тогда удивлялся – как инспектор Палаты вдруг ушёл к купцам. Зарплата ниже, статус ниже.

– А теперь, значит, не удивляешься.

– Теперь нет.

Рощин молчал, давая нам сложить картину. Потом перевернул страницу.

– Это ещё не всё. Светлов после аннулирования не исчез. Он переоформился.

– На другое имя?

– Через год. Лицензия на имя «Антон Павлов» – без фамилии, по упрощённой форме, как разрешено для иногородних. Третий разряд. Получена в Тверской палате, переведена сюда. – Рощин перевернул следующую страницу. – Ещё через четыре года – снова: «Павел Антонов». И так далее. Каждые четыре-пять лет он меняет имя. Обычно перетасовывает свои собственные имя и отчество.

– Сколько раз за двадцать лет?

– Четыре. Последняя запись – три месяца назад.

Я почувствовал, как у деда напряглось плечо рядом.

– Адрес последней регистрации?

Рощин посмотрел в бумагу. Потом на меня.

– Заречная улица, дом семнадцать. Частный, владелица – вдова купца Лисицына, Анна Тимофеевна. Сдаёт второй этаж постояльцам.

Я записал.

Рощин закрыл папку, но руку с неё не убрал.

– Ярило Сергеевич. – Голос у него был ровный. – Я не спрашиваю, зачем вам это. По нашему уговору это и не моё дело. Но я обязан сказать одну вещь.

– Скажите.

– Люди, которые меняют имя четыре раза за двадцать лет, делают это не от хорошей жизни. И не для того, чтобы их легко нашли. Если вы туда поедете – поезжайте, готовясь к тому, что вас там ждут. Не в смысле «знают, во сколько». В смысле – знают, что вы рано или поздно придёте. И продумали, как вас встретить.

Я кивнул.

– Спасибо, Дмитрий Алексеевич.

– Не за что.

– Едем на Заречную, – сказал дед, когда мы сели в машину.

– Не сразу.

Он посмотрел на меня вопросительно.

– Сначала – на Кожевенную. К старой аптеке Светлова.

– Зачем? Она закрыта двадцать лет.

– Хочу посмотреть, как он работал тогда. У алхимии есть почерк. Если узнаю старый, узнаю и свежий.

Дед недовольно крякнул, но Гавриилу кивнул.

Кожевенная оказалась узкой и кривой, и упиралась она в овраг. Дома по обе стороны стояли старые, перекошенные, и через один зияли заколоченными окнами. Когда-то тут шумела ремесленная торговля. Теперь осталось тихое разорение.

Аптека Светлова была третьей от угла.

Вывеска давно слетела, от неё остались только ржавые крюки над дверью. Окна забиты досками крест-накрест. На двери висел амбарный замок, и петли под ним порыжели от ржавчины.

Я вышел. Дед выбрался следом.

Гавриил остался за рулём и развернулся носом к выезду – на случай, если уезжать придётся быстро.

Я подошёл к двери и положил ладонь на доску.

Закрыл глаза и включил зрение.

Честно говоря, я не рассчитывал увидеть здесь ничего. Двадцать лет – большой срок для магического следа, обычно он выгорает за пять-семь.

Но Светлов работал плотно, и след держался.

Но Светлов работал плотно. Серьёзно.

Стены аптеки светились – едва-едва, как угли в потухшем очаге, зажмуришься – пропадёт. Но если смотреть внимательно, видно было всё: следы тигля у северной стены, контур большого чана для настаивания у южной. Тонкие линии трубок.

А в самом центре комнаты висела структура.

Я узнал её сразу.

Шесть нитей, скрученных в характерный двойной завиток. Тёмно-серые, почти чёрные, с прожилками гнилого зелёного по краю.

Этот завиток я уже видел.

Две недели назад, в собственной крови.

Тот самый яд. Та самая структура. Не похожая. Та же.

– Он, – тихо сказал я.

– Что?

– Это его рука. Тот, кто меня травил, учился вот здесь. И был тем же человеком.

Дед стоял рядом. Он не видел того, что видел я. Но он мне верил.

– Сволочь, – сказал он.

Просто, без интонации.

Я отнял ладонь от доски и хотел уже идти, но что-то меня остановило.

Я нагнулся.

Между нижним краем двери и порогом была щель в палец шириной. Сквозь щель внутрь свет не пробивался – внутри было темно. Во внутри лежал чей-то след.

Кто-то приходил сюда. Недавно. Не позже трёх-четырёх дней назад.

– Дед.

– Вижу.

Он наклонился, посмотрел.

– Сам Светлов?

– Не знаю. Но кто-то у него с этим домом связь сохранил.

Не успел я это сказать. Как на меня кто-то наставил пистолет. Это светлов. Есть один плюс не придется его искать.

…

Буду рад, кто подписался на мой аккаунт. Тут будут выходить новые книги.

Глава 17

Первым я увидел не человека, а ствол.

Револьвер смотрел мне в лицо с расстояния в полтора метра. Ну что я могу сказать, неприятно, когда на тебя кто-то так наставляет пистолет.

Мушка ходила вверх-вниз, мелко, на полпальца. У него рука дрожала. Только не от страха, это прям сто процентов.

– Руки от двери. Оба.

Голос был сухой и старый, с трещиной посередине, но приказ в нём стоял твёрдо.

Я отнял ладонь от доски и поднял руки на уровень плеч. Дед за спиной шевельнулся, и я, не оборачиваясь, поймал его за рукав и придержал.

– Стой, дед.

– Ярило…

Человек вышел из-за угла целиком. На вид ему все восемьдесят у него было серое лицо в глубоких складках, седая щетина клоками, пальто с чужого плеча. Кисти рук торчали из рукавов жёлтые, с истончённой кожей, сквозь которую проступали жилы.

– Какая встреча, – сказал я.

Он даже не моргнул.

– Молодой, а наглый такой. – Ствол чуть повёл вбок, отмеряя мне направление. – Оба к двери. Ты первый, старик вторым. Дёрнешься – стреляю в старика, потому что он ближе и бегает хуже.

Дед за плечом коротко выругался.

– Владимир Петрович, – не оборачиваясь, произнёс Светлов, – ты и в молодости языком работал быстрее, чем головой. Иди давай.

Он шагнул вперёд и носком сапога поддел нижнюю доску, забитую крест-накрест поперёк входа. Доска отошла вместе с гвоздями – сидела на четырёх, и все четыре были короткие, вбитые не до конца. За ней открылась щель, в которую человек протискивался боком.

– Внутрь.

– Замок амбарный, – заметил дед.

– Замок висит для дураков, поэтому полезайте.

Я пошёл первым, потому что спорить с человеком, у которого оружие, сейчас – это безумие, пускай даже если у него руки трясутся.

Протискиваться пришлось боком, задев плечом косяк, и в лицо сразу дохнуло холодом.

А запах тут стоял застарелой кислятиной, какая остаётся в помещениях, где долго и всерьёз варили.

Дед пролез следом, ворча. Светлов вошёл последним и задвинул доску за собой одним движением.

Мне это не нравилось.

Когда он окончательно задвинул доску. Внутри стало темно. Он чиркнул спичкой, поднёс к фитилю оплывшего огарка на прилавке, и комната выступила из мрака.

Я увидел стандартную картинку для лабораторий в этом мире: кривые полки без склянок, чугунная тренога у северной стены, чан у южной, и на всём этом слой пыли в палец толщиной.

Револьвер он опускать не стал.

– Вы меня искали, поздравляю, дальше-то нашли что?

Вот тут я и включил зрение. Это было странно, что он с трудом держал пистолет. Нужно подтвердить свою догадку.

Мир померк и поблёк. Такого я ещё не видел.

У любого живого существа нити тянутся ровно. У него же нитей почти не осталось. Единственная серая жила тянулась от сердца к правому плечу, другая обрывалась, не дойдя до кисти. Всё остальное превратилось в сухие, ломкие обрубки, как трава на выгоревшем поле, где огонь пронёсся ещё в позапрошлом году и с тех пор ничего не росло. А в середине, там, где полагается быть ядру, лежал двойной завиток.

У него было выжженное ядро, как у меня.

– Ты не выстрелишь, – сказал я и опустил руки.

Ствол дёрнулся вверх.

– Проверим?

– Незачем. – Я смотрел ему в лицо, а видел то, что под лицом. – У тебя ядро выжжено. Полностью. Правая половина держится на одной жиле, левой нет вообще. Кисти рук ты уже не чувствуешь. Дай угадаю: тебя по ночам сводит икры, а к утру отпускает. Ешь мало, потому что после еды становится хуже, и ты решил, что дело в желудке.

Дед за плечом перестал дышать.

Светлов молчал. Огарок на прилавке потрескивал, и тень старика лежала на стене неровно, вздрагивая вместе с пламенем.

– Ты этого видеть не можешь. – Он произнёс это тихо и почти без выражения.

– Могу.

– Ну как?

– Я вижу шесть нитей и двойной завиток, – перебил я. – У меня только начальная стадия. А у тебя все распущенно. Я тоже ищу решение этой проблемы.

Он держал револьвер ещё секунды три.

Потом рука пошла вниз. Не рывком, а как опускается что-то тяжёлое, когда его наконец разрешили поставить. Ствол уткнулся в полу пальто, и пальцы разжались не до конца – оружие так и осталось висеть в руки.

Он смотрел на меня, и в глазах.

Было другое, и я узнал это сразу, потому что видел сотни раз с той стороны стола.

Так смотрит человек, которому двадцать лет никто не говорил, чем он болен.

Секунды три я честно думал, что на этом всё и кончится. Что старик сядет на пыльный табурет, выдохнет и начнёт говорить сам.

Не угадал.

Он моргнул, и то, что было в глазах, ушло обратно под серую корку. Рука поднялась, и ствол снова смотрел мне в переносицу – теперь с четырёх шагов, откуда я его точно не достану.

– Складно излагаешь, – сказал он. – Складно и не вовремя. Но вас это не спасет.

Я не двинулся.

В левом кармане пальто у меня лежали два пузырька. В правом – третий, но третий требовал восьми секунд на реакцию, а восьми секунд мне никто не даст. А вот левый ближний – полторы. Полторы секунды и шаг вбок, чтобы дед не попал в облако.

Значит, нужен момент, когда ствол уйдёт с линии. Хоть на мгновение.

Пока его не было, я работал языком.

– Не вовремя для кого?

– Для тебя. – Он повёл дулом, показывая мне на табурет у стены. – . Оба садитесь. Старик, ты туда, к чану, и руки чтоб я видел.

Дед сел. Табурет под ним скрипнул на весь дом.

Я садиться не стал.

– Стрелять здесь будешь? – спросил я. – В доме, где двадцать лет твой след на стенах? Тебя по этому следу и найдут.

– Может быть, – согласился он спокойно. – Ну через месяц. А к тому времени мне уже будет всё равно.

Логично. Обидно, но логично.

– Тогда объясни хоть, за что. Раз уж мне всё равно недолго осталось.

Светлов посмотрел на меня внимательно, и в углу рта у него дёрнулось что-то, отдалённо похожее на усмешку.

– Хочешь послушать перед смертью?

– Хочу понять, кто меня травил три недели назад. Профессиональный интерес. – Я всё-таки сел, медленно, не отрывая от него взгляда. – Работа была хорошая. Не оценить не могу.

Вот тут его проняло.

Я и не льстил, состав действительно был собран умно.

Он опустил ствол на ладонь свободной руки, придерживая, чтобы не ходил.

Светлов долго, думая, смотрел на меня. Пытаясь понять, что тут происходит. И потом молча кивнул и начал рассказывать.

– Ладно. Слушай, коли просишь. Всё равно рассказывать больше некому, а тебе уже без разницы.

Дед у чана сидел не шевелясь.

– Этот яд я варил еще отцу твоему, я варил в девяносто седьмом., – начал старик. – Первый раз. Он тогда думал, что желудком мается, и пил мою же настойку от желудка. тОн Три года пил.

– Ты ему её и продавал.

– Продавал. Через третьи руки, но продавал.

Он сказал это ровно, как читают опись имущества.

– А три недели назад – тебе. Тот же корень, та же прошивка, только доза под мальчишку с разбитым ядром. Тут ошибиться нельзя было: у тебя ядро битое, оно само половину работы делает, и если переложить – умрёшь за час, а надо было, чтоб за сутки и похоже на припадок. Я считал трое суток.

– Считал хорошо, – сказал я. – Не сработало.

– Вижу, что не сработало. Второй раз в жизни.

– А первый?

Он помолчал.

– На себе.

Огарок затрещал и просел, и тень на стене дёрнулась.

– Ты спрашиваешь, кто заказывал. – Светлов перехватил револьвер поудобнее. – Заказывал Костомаров. Григорий Фёдорович. Инспектор Аптекарской.

Дед у чана резко поднял голову.

– Костомаров лицензию у тебя и отобрал, – сказал он. – Я помню.

– Отобрал, – согласился Светлов. – А ты, Владимир Петрович, никогда не думал, за что?

– За то, что напортачил.

Светлов тут мотнул головой.

– Нет, не за это

Он произнёс это без гордости. Просто как факт, который его самого давно уже не радовал.

– Он пришёл ко мне в марте, – продолжил старик. – С проверкой. Посидел, посмотрел книги, всё чисто. А потом сказал: «Антон Павлович, вы человек с руками. А человеку с руками бумага только мешает». Я не понял тогда, что он имеет ввиду.

– Он тебя не наказал, – медленно сказал я. – Он тебя купил.

– Он меня купил.

Светлов посмотрел на свои жёлтые пальцы, сжимающие рукоять.

– Без лицензии я никто. Ни лавку открыть, ни в артель наняться, ни рецепт выписать. Любой городовой берёт меня за шиворот и ведёт куда надо, и я не докажу ничего, потому что доказывать нечем. – Он поднял глаза. – А с бумагой у него в столе я живу. Работаю, ем, сплю в тепле. Только работаю на то, что он скажет.

Я молчал и считал не годы, а секунды. Он продолжал говорить, постепенно ослабляя хватку правой руки. Ствол его оружия уже не целился мне в лицо, а смотрел в грудь. Я ждал, когда он опустит оружие ещё ниже. Пузырёк в левом кармане, как я его положил, всё так же лежал горлышком вверх.

Рано. Ещё рано.

– Костомаров сам не решает, – сказал я вслух, чтобы он продолжал. – Инспектор третьего разряда не станет двадцать лет травить купеческий род ради удовольствия.

– Не станет.

– Тогда кто?

Светлов усмехнулся. Первый раз по-настоящему, и вышло это криво.

– А ты, я смотрю, и правда соображаешь. – Он покачал головой. – Ладно. Не только Мякишев над ними стоит. А еще куча лекарских родов.

– Семь, – повторил дед. – Ровно тогда Костомаров и ушёл из палаты к нему в торговый дом.

– Ушёл, – кивнул Светлов. – Только не ушёл он, Владимир Петрович. Его перевели. Как перевозят стол из одной комнаты в другую, когда так удобнее.

Я подобрался.

– Значит, Мякишев заказывал меня.

– Мякишев подписывал. – Старик посмотрел на меня очень внимательно. – А заказывал не он.

– То есть?

– То есть Мякишев твоего отца знать не знал в девяносто седьмом. Он тогда мукой торговал в Ставрополе и в приличные дома его не пускали. – Светлов дёрнул плечом. – Он это дело подобрал позже. Как подбирают чужой инструмент, когда прежний хозяин из рук выпустил.

В доме стало очень тихо.

– Кто был первый? – спросил я.

Он не ответил.

– Антон Павлович. Кто был первый?

– А вот это я тебе не скажу, – произнёс Светлов, и голос у него сел. – Не потому, что жалко. Потому что ты до него всё равно не дотянешься, а как только произнесёшь имя вслух – тебя закопают в ту же неделю, и меня следом.

– Ты меня и так сейчас закопаешь.

– Так это я. – Он поднял ствол обратно к моему лицу. – Я хоть аккуратно.

Вот теперь можно было бы.

Ствол пошёл вверх, а вместе с ним на полсекунды ушёл вбок – старик перехватывал рукоять, потому что рука уже не держала. Полторы секунды на реакцию, шаг влево, дед у чана вне облака.

Я не двинулся.

Не потому, что не успел бы. Потому что мёртвый Светлов не назовёт мне ни одного имени, а живой, может, ещё передумает. У меня в лавке лежала тетрадь дедовских рецептов, аннулированный реестр и ни единого доказательства. У этого человека в голове лежало всё.

Так что пузырёк остался в кармане.

– Не выстрелишь, – сказал я во второй раз за вечер, и теперь это было не наблюдение, а ставка.

– Это ещё почему?

– Потому что я единственный человек на свете, который видит твой узел и знает, из чего он собран. – Я говорил медленно, чтобы дошло каждое слово. – Костомаров тебя не вылечит. Мякишев тебя не вылечит. Тот первый, чьё имя ты боишься сказать, тем более. Все они двадцать лет смотрели, как ты гаснешь, и ни один не спросил, чем ты болен.

Он не отвечал.

– А я спросил.

– Я сказал, что ты спросил, – произнёс он. – А теперь я спрошу.

– Спрашивай.

– Как ты уцелел?

Он смотрел не мне в глаза, а куда-то в середину груди – туда, где у меня лежало ядро, и я вдруг понял, что он тоже пытается смотреть. Только видит серую муть, потому что видеть ему давно нечем.

– Трое суток, – сказал Светлов. – Я считал трое суток и не ошибся ни разу за двадцать три года. У тебя ядро битое, у тебя сопротивления нет. Ты должен был лечь в первую же ночь и не встать. – Он подался вперёд. – А через два дня по городу пошло, что молодой Травников на площади купца с того света вытащил.

– Вытащил.

– Как?

– Сварил зелье и выпил.

– Из чего?

– Из того, что нашлось на полках. Дягиль, экстракт белой омелы, мята.

Он замер.

Потом рассмеялся – сухо, коротко, с кашлем в конце, и револьвер на колене подпрыгнул.

– Дягиль, – повторил он. – Дягиль и омела. Ты мою работу разобрал деревенским дягилем.

– Не разобрал. Придержал.

– Всё равно не мог. – Смех кончился так же резко, как начался. – Восемнадцать лет мальчишке, книг не открывал, ядро вдребезги. Кто тебя учил?

Вот здесь и надо было ответить.

Я подумал ровно секунду – и решил, что не буду. Не из скрытности. Просто человеку, который держит в тебя ствол, не рассказывают того, что он потом сможет продать.

– Никто, – сказал я. – Так вышло.

– Не бывает, чтоб так вышло.

– Со мной вышло.

Светлов долго смотрел на меня.

– Ладно, – произнёс он наконец. – Не хочешь – не говори. Только знай: я это и без тебя понял, как ты про мои икры сказал. Через дверь такое не видят. И через стену не видят. Так видят те, кто сам оттуда возвращался.

Он помолчал.

– А раз ты оттуда возвращался – слушай дальше, всё равно уже некому будет.

Дед у чана шевельнулся, но промолчал.

– Проклятия на вашем роду нет, – сказал Светлов.

Я не сразу понял, что услышал.

– Что?

– Нет никакого проклятия. – Он произнёс это устало, как повторяют старую очевидность, которую все вокруг упорно не желают принимать. – Двести лет по губернии ходит байка: Травниковы, мол, короткого веку, ядра ломаются, дети хилые. Хорошая байка. Удобная. Ни один лекарь не станет искать причину там, где уже назвали проклятие.

– Тогда что?

– Состав.

Он поставил револьвер рядом с собой на прилавок. Не убрал, но поставил – ствол смотрел в стену.

– Медленный состав. Очень медленный. Он не травит, он подтачивает – не человека, а связку между человеком и его силой. Одно поколение получает малую долю и живёт до шестидесяти. Второе получает уже с рождения, потому что мать носила его в себе, – и живёт до сорока. Третье, – он посмотрел на меня, – третье родится с трещиной в ядре, и трещина эта не оттого, что кто-то тебя в детстве уронил.

Я сидел и считал.

Дед. Отец. Я.

Три поколения.

– Как вводили? – спросил я, и голос вышел не мой.

– В том и красота. – Светлов дёрнул углом рта. – Не в еду. Еду меняют, повара меняют, посуду бьют. В еде долго не продержишься. Вводили через то, к чему ваш род прикасается каждый день из года в год и что никому в голову не придёт проверять. Через ремесло.

– Через что именно?

Он не ответил прямо.

– Твой отец до этого дошёл, – сказал он вместо ответа. – Сам, без меня. В девятьсот первом. Он пришёл сюда, на Кожевенную, вот к этой самой двери, и сказал: «Антон, я знаю, что это не порча». – Старик посмотрел на свои руки. – Я тогда должен был его убить. Мне велели. Я не смог, и он ушёл живой.

– Куда ушёл?

– В Вятку. – Светлов поднял голову. – И там пропал, потому что дошёл до конца цепочки. Не до Костомарова. До первого.

В доме было тихо, и мне казалось, что я слышу, как оседает пыль.

– Значит, отец жив? – тихо спросил дед.

– Не знаю, Владимир Петрович. Двадцать лет не знаю.

Я поднялся с табурета.

Не резко – медленно, по-стариковски, обеими руками упершись в колени, чтобы это выглядело как усталость, а не как рывок. Светлов проследил за мной взглядом, но за револьвером не потянулся.

– Осталось одно, – сказал я. – Ядро. Ты своё двадцать лет держишь на честном слове. Значит, ты искал, чем его починить.