Текст книги "Человек из Субуры (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Никто никуда не пойдет, – отмахнулся Марк. – Деньги будут.

– Да как же! – Зоя подняла на Марка непонимающий взгляд. – Десять золотых! Десять! Я сама в рабыни продамся. Позаботься о сыночках моих. Молю!

– Иди в лавку, Зоя, – легонько подтолкнул ее к выходу Марк. – Покупатели хотят гуннских пирожков. Мне с уважаемыми людьми поговорить надо.

Да, с ним желали переговорить. Варнаки из Субуры и Транстиберима встали в сторонке, давая возможность матери выплеснуть свою радость. На страхолюдных рожах Марк читал неприкрытую зависть. Первым подошел Берт. Грубое лицо, словно высеченное из дерева, треснуло улыбкой, сделав парня даже немного приятным. Крупные, как у лошади, зубы показались на мгновение и спрятались. Берту непривычно улыбаться.

– Уважение тебе от людей Заречья, старший, – сказал он. – Такое дело провернуть! Человека августа зарезать и выскочить… Удивляемся мы.

– Вот хороший адвокат, – показал Марк. – Его зовут Флавий Виктор. Он все устроил.

– И тебе уважение, законник, – Берт встряхнул копной светло-русых волос. – Обратимся, если что.

После Берта подошли разбойники Субуры и даже несколько шаек из-за стены. Они хлопали по плечу Прима, говорили про уважение и заботу о своих людях. Марк отвечал, вежливо кивал, но думал при этом, что его несет куда-то не туда. Не хочет он заниматься беззаконием, строго наоборот. Чужая кровь и слезы претят ему.

– Уф-ф! – вытер он пот, когда поток бандитов закончился. – Какие, однако, неприятные люди. Иди-ка ты, Прим, получи свои удары плетью. Завтра займемся изысканием десяти солидов. Обязательно нужны свежие шрамы.

1 Инсулярий (insularius) – управляющий доходным многоквартирным домом (инсулой). Следил за состоянием здания, сдавал помещения внаем, собирал арендную плату и представлял интересы владельца. Обычно сам жил в той же инсуле и крайне редко являлся ее собственником.

2 Прокуратор. В данном контексте – управляющий чужим имуществом, группой доходных домов.

Глава 13

Следующим утром, прямо на рассвете, на форуме Веспасиана глазам горожан предстало забавное зрелище. Тощий мальчишка показывал поротую спину и с плачем протягивал руки к прохожим.

– Квириты! Взываю к вашему милосердию! Я Прим, который зарезал слугу августа. Милосердный судья наложил на меня непосильный штраф! Помогите, умоляю! Всего один нуммий! Один! Иначе мне и моим братьям придется пойти в тяжкое рабство!

Люди останавливались, с интересом разглядывали свежие шрамы и весело обсуждали произошедшее. Тут все знали эту историю. Собрать денег на собственный выкуп? Это было свежо. Это было весело. А один нуммий – это ведь совсем ничего. За один медяк посрамить суд? Оно того стоит. И медь потоком полетела в горшок, стоявший у ног мальчишки.

Подключились церкви, где святые отцы призвали паству помочь несчастному ребенку. Что такое нуммий? Пучка укропа не купить на него! И люди щедро сыпали медяки. Если сто тысяч римлян бросят одну крошечную медную монетку, целая семья не попадет в рабство. Такого в Риме еще не случалось. Шлюхи договорились, что отдадут полученное с одного клиента. Разбойный люд постановил сброситься со следующего грабежа. С шапкой пошли по улицам разносчики пирогов. Главы коллегий тайком перешептывались с мастерами…

К вечеру первого дня собрали четверть ведра медных монет из потребных двух ведер. А Марку уже было не до того. Он сидел в своей новой пекарне, любуясь на остывшую печь. Ее сегодня не топили…

* * *

Если и можно было уязвить пекаря сильнее, то такого способа Марк не знал. Остановить пекарню, лишить ее работников, прекратить сдачу урока… Сидящий напротив Захарий был чернее ночи. И стоявшие за его спиной трое сыновей выглядели не лучше. Они злы и растеряны. Вроде бы все произошло по закону, но почему каждый из них понимал, что их попросту ограбили? Теперь урок придется разбросать на другие печи, а ведь там готовят пироги… Захарий взял пример с Марка и перевел весь плебейский хлеб именно на эту пекарню, понемногу разоряя ее хозяев. Но теперь ни Деметрия, ни его семьи тут нет. Они собрали вещи и ушли. А вместо них за столом опустевшей пекарни сидит ненавистный мальчишка, о котором судачат на каждом углу Субуры. Сидит и улыбается мерзкой улыбочкой.

– Как ты это сделал? – выдавил из себя Захарий.

– По закону, – небрежно бросил Марк. – Сделка зарегистрирована в префектуре. Таблица с печатью у меня на руках. Так что половина пекарни теперь моя.

– Чего ты хочешь? – оскалил крысиные зубы старший сын Захария. Марк уставил на него палец.

– Ты! Закрой рот и никогда не открывай его в моем присутствии. Если еще раз услышу от тебя хотя бы слово, сделаю с тобой то, что ты сделал со мной. Мне это раз плюнуть.

Пекарь захлопнул рот и посмотрел на Марка со священным ужасом. Слава у того была жутковатая. И вроде добрый парень, который всем помогает, а вроде и совсем наоборот…

– Так чего ты хочешь? – повторил вопрос Захарий.

– Как чего? – удивился Марк. – Денег хочу. Это пекарня. Она должна хлеб печь.

– Мы с таким компаньоном работать не будем! – выкрикнул в запальчивости средний сын Захария, умом и сообразительностью не отличавшийся. Язык его частенько опережал мысли. Захарий поморщился, осуждая необдуманные слова, а Марк радостно оскалился. Он эти слова ждал.

– А если я вам, как компаньон не люб, – заявил он, – давайте все делить. Только поделим по-честному.

– Как можно поделить пекарню? – хмуро посмотрел на Марка Захарий.

– Как и любое другое имущество, – усмехнулся Марк. – Тебе верхний жернов, мне нижний. Тебе правая половина осла, мне левая. Печь разберем и поделим кирпичи. Если нечетное число получится, последний разобьем пополам. Я вам, почтенные мужи, уступать не намерен. Моя доля равна вашей.

– Ты повредился умом? – Захарий побледнел и перекрестился. – Да никто не позволит этого сделать! Придет экзактор и наложит свою печать.

– Пусть приходит, – милостиво кивнул Марк. – Господам из префектуры видней. Они законы знают. Пришлют управляющего в пекарню, он наладит работу.

– Я не позволю! – рыкнул Захарий. – Это позор!

– Так становись к печи, – показал Марк. – И сыновей своих ставь. А если сам разучился работать, ищи людей. А пока в коллегии будет недоимка копиться.

– Я приведу людей, – хмуро заявил Захарий.

– Я сам посмотрю каждого, – мило улыбнулся Марк. – Если они мне не подойдут, то не позволю им тут работать. Что-то мне говорит, что мне ни один не подойдет. Я очень строгий хозяин.

– Ты не можешь! – в бессильной злобе заорал Захарий.

– Еще как могу, – захохотал Марк. – Я такой же владелец пекарни, как и ты. Я еще и поставки зерна проверю. Если цена высокая, ты сюда ни модия не купишь.

– Ты меня разорить хочешь, щенок? – заорал Захарий. – Не выйдет!

– Да зачем мне тебя разорять? – удивился Марк. – Мне от твоего разорения ни тепло, ни холодно. Я денег хочу заработать. А для этого пекарня должна хлеб давать.

– Да как же она даст, если ты этого не позволяешь? – не выдержал младший сын.

– Почему это не позволяю? – изумился Марк. – Ты, твой отец и братья становятся к печи и пекут хлеб. Вы хорошие мастера. Вам я доверяю. Остальным – нет.

– А ты к печи не встанешь? – возмутился юный пекарь. – Да мы на тебя в суд подадим! Ты не имеешь права работников не пустить!

– А давай! – хлопнул в ладоши Марк. – Пока суд идет, пекарня простаивать будет. Суд вы за год-другой выиграете, только в этой пекарне уже другой мастер хозяйничать будет.

– Ты спятил, – совершенно уверился Захарий. – Ты ведь тоже убытки понесешь.

– Я к ним готов, – серьезно кивнул Марк. – Ты мне пожелал на крест пойти. Помнишь? Тебе придется ответить за сказанное, Захарий. Я тебя с дерьмом смешаю.

– Я не позволю тебя тут свои порядки наводить! – заревел Захарий, но Марк крикнул:

– Берт! Заходи!

– Это еще кто? – остолбенел Захарий, увидев глумливую рожу бандита из Заречья.

– Это Берт, уважаемый в Транстибериме человек, – церемонно представил варнака Марк. – Берт, это Захарий и его сыновья. Уважаемые люди в Субуре. Вон тот, с крысиными зубами, приказал меня палками избить.

– А, помню, – Берт растянул губы в жуткой улыбке. – Мы, старший, малость перестарались тогда. Ты велел их не калечить, но одному руки все же сломали. Уж больно ругался он. Обидно парням стало такие поносные слова слушать. У них какая-никакая, а честь есть.

– Зачем… это… здесь? – Захарий едва мог дышать.

– Это мой законный… – тут Марк сделал многозначительную паузу. – Подчеркиваю, законный, представитель. Он не допустит в пекарню посторонних. Он нанят, чтобы охранять мою собственность.

– Этих запомнил, старший, – кивнул Берт. – А остальным с порога морду разобью. Ты только плати.

– Поговорить надо, – плечи Захария согнулись, а сам он как будто постарел на несколько лет. – Без лишних ушей.

– Оставьте нас, – Марк посмотрел на Берта, и тот молча вышел на улицу. Сыновья Захария пошли за ним.

– Продай свою долю, – глухо процедил Захарий. – Я не допущу такого позора.

– Продать? – задумался Марк. – Почему бы и не продать. Пятьдесят солидов.

– Ты спятил? – пекарь задохнулся от возмущения. – Вся пекарня столько стоит. С ослом, мельницей и зерном.

– Цена моей доли – пятьдесят, золотом, – твердо сказал Марк. – Не нравится, подавай в суд. А пока он будет идти, сдавай урок с остальных печей. Ты можешь себе это позволить. В этой пекарне не будет работать никто, кроме тебя и твоих сыновей. Да, я знаю, что это незаконно. Можешь подать на меня в суд. Хозяину в собственной пекарне распоряжаться не дают. Да вся Субура со смеху помрет.

Захарий смотрел неверяще и отрицательно мотал головой. Цена для него совершенно неподъемна. Это было ожидаемо.

– Берт! – Марк подошел к двери и позвал бандита. – Заходи! Меняйтесь тут с парнями. Это надолго.

Он повернулся к бледному как мел Захарию и по достоинству оценил его вид. Крепкий, моложавый пекарь раздавлен. И раздавил его отнюдь не будущий простой пекарни, и не потеря бесплатных работников. Он богат, и может позволить себе такие расходы. Его плечи согнула та легкость, с которой мальчишка унизил его перед собственными детьми, растоптал власть отца. Захарий внезапно осознал, что под конец жизни может превратиться в посмешище. Потеря лица – это для уважаемого мастера хуже всего.

– Пора вспомнить, как месят тесто, Захарий, – подмигнул Марк. – Я приду вечером, сверю выпечку и пересчитаю мешки с зерном. Вдруг еще сопрешь что-нибудь. Ах да! Тут же Берт! Не сопрешь. Приятного тебе дня! Я сделал тебе предложение. Оно действительно до июньских календ. А потом каждый день цена пекарни будет увеличиваться на силикву.

– Иди на крест! – вызверился Захарий.

– Цена только что выросла на солид, – с каменным лицом произнес Марк. – Почему же ты замолчал, старик? Не хочешь еще что-нибудь сказать? Я тебе напомню закон. Да, я не могу запретить твоим работникам здесь печь хлеб. Суд когда-нибудь встанет на твою сторону. Но я могу запретить тебе закупать зерно, если меня не устроит цена. Что будешь делать, когда опустеет склад? Пойдешь к Либерию? Он даст тебе пшеницу, а ты испечешь из нее казенный хлеб. Хотя нет, ты даже его не испечешь. Цену на дрова тоже ведь придется согласовать со мной.

Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Это раздались жидкие аплодисменты. Берт скалил зубы в мерзкой усмешке. Уличный бандит не слышал всего разговора, но о его смысле догадался. Он оценил.

– Да ты старший, и без ножа можешь человека раздеть! Опять мое уважение тебе. Теперь-то я совсем понял, что слухи про тебя не врут. Круто дела ведешь.

* * *

Марк стоял под кровлей и морщился, разглядывая работу плотников. Прокураторы набрали самую отъявленную пьянь, рвань и беженцев, и те починили-таки крышу. Сгнивший участок конька заменили обычным бревном, с которого даже не сняли кору, а вместо крепких стоек поставили хлипкие жерди, кое-где упертые в пол без укосин и гвоздей. На обрешетку набили самый дешевый горбыль, место которого в печах Антониновых терм. Скорее всего, именно там их и купили. Рабы тоже подворовывали, как и все в Риме.

К Марку подошел отставной солдат Спурий, который жил тут же, за занавеской. Весь чердак был поделен на такие вот углы. Людям не хватало денег, чтобы оплатить целую комнату. Одинокие старики так и помирали, когда силы оставляли их. Поди-ка спустись с седьмого этажа и поднимись обратно. Тут и молодой запыхается. А если с отхожим ведром? Потому-то чердак инсулы пропитался многолетним запахом мочи, дерьма и крыс, что снова блаженствовали на стропилах. Крыс хлипкие конструкции кровли не смущали ничуть, и они громким писком выражали свое восхищение проделанной работой.

– Дерьмовая кровля, старший.

– Да, год-другой, и завалится все, – поморщился Марк. – Хорошо, если летом. А ну как зимой. Околеем ведь!

– Буду другой угол себе искать, – вздохнул Спурий. – Да только дорого стало. Соседние инсулярии, как прознали про нашу беду, цены подняли.

– Вот сволочи! – возмутился Марк.

Квартирный вопрос в Риме всегда стоял остро. Раньше – из-за того, что город был перенаселен, а теперь из-за печального состояния оставшейся недвижимости. В Субуре чуть не каждый пятый дом или сгорел, или разрушился сам. Их не восстанавливают, потому как не нужно. Тогда цены на аренду упадут. Почти все дома принадлежат казне, кучке сенаторских семей и церкви, получавшей их по завещаниям. Спрос и предложение находились в состоянии хрупкого баланса. Жилья по-прежнему было мало, а хорошего жилья – тем более. Стоило оно неимоверно дорого, особенно то, что сдавалось вместе с лавками в проходных местах. Там цена инсулы измерялась уже в тысячах солидов.

– Пекарня ваша? – спросил Спурий.

– Какое там, – отмахнулся Марк. – Наша только печь. Стены хозяйские. Моя семья тут хлеб печет с того времени, как дом построили.

– И что будете делать, когда этот сарай вам на головы упадет? – усмехнулся Спурий.

– Если живы останемся, к чужим печам заставят встать, – хмуро ответил Марк. – Я по роду пекарь. А есть у меня своя печь или нет, в префектуре никому не интересно. Прикажут, и пойдешь за еду работать. Если родился пекарем – пеки! Таков закон.

Настроение Марка испортилось вконец. Дом гнилой. Ему лет двести, не меньше. А из-за постоянных протечек и некоторой… э-э-э… неопрятности жителей верхних этажей балки перекрытия понемногу превращаются в труху. Новый построить? А на какие, простите, шиши? Это сотни золотых. Выкупить руины? Можно, но сами стены не стоят почти ничего, ценится римская земля. И это тоже огромная сумма в золоте.

Денег нет, но вы держитесь, – думал Марк, глядя в темное пятно на потолке. Дом еще не просох до конца. – Ну а с другой стороны… Когда это меня останавливало отсутствие денег? Да никогда. Я ведь именно так всегда и начинал. По уши в долгах, с мутными схемами и с не менее мутными партнерами.

– Которые потом заплатили мне за долю пулей в башку, – это он уже сказал вслух. – Так себе последний бизнес-план отработал. На четверочку с минусом. А ведь Спурий прав. Проснемся когда-нибудь под кучей битого кирпича, с такими-то арендодателями. У семи нянек дитя без глаза.

Он решительно вышел на улицу и поднялся на пару домов вверх, где стояли многообещающие руины, каких в Субуре полно. Метров двадцать по фасаду, двенадцать-тринадцать вглубь. Позади пустырь, заросший дикой травой, и немолодые уже деревца, пустившие корни на руинах сожженных сараев.

– А тут вполне неплохо, – сказал Марк, когда зашел в дом и поднял голову вверх.

Первый, второй и третий этаж целы, а четвертый напоминает оплывшее мороженое. Его стены обожжены и идут волной, выкрошившись из-за огня старого пожара и дождей. Пятый и шестой этаж когда-то сгорели и осыпались. Перекрытий здесь нет, и прямо над головой светится правильный квадрат весеннего итальянского неба. Несущие стены выложены арками, и из них торчат черные пеньки межэтажных балок, непривычно толстых и добротных. Дом этот был построен крепко, но очередного римского пожара не пережил. Тут это дело обычное.

– Мой дом – моя крепость, – бормотал Марк, меряя шагами периметр стен. – Ведь сюда все влезет. Всё-всё! Даже небольшая закусочная с нашими пирогами. Я его хочу!

Он уселся на гору битого кирпича и загрустил. Чтобы купить даже такую недвижимость, у него и близко денег нет. Развалить отцовскую пекарню не позволят, она входит в систему анноны, даром, что частная собственность. Если начать и тут хлеб печь, моментально наденут ярмо на шею. Префектура не пройдет мимо такого лакомого куска. Мигом обложат уроком и за себя, и за того парня.

Должен быть выход, должен, – думал Марк, который уже видел этот дом своим и расставаться с ним не собирался.

Он мысленно нарисовал этажи, новые печи и даже канализацию. Видение получилось настолько отчетливым, что его пот пробил. Так и в прошлой жизни было. Он сначала видел результат, а потом ввязывался в очередной проект. Тут же проект роскошный, окупаемый примерно за восемь-десять лет. Отличная доходность для недвижимости.

– Я же пекарню не учел! – стукнул кулаком по колену Марк. – Если только аренду считать, то около десяти процентов годовых. А если пекарню более мощную сделать…

И он застонал, ощутив открывающиеся перспективы.

– Марк! Марк! – послышался крик матери. – Домой иди! Я бобы с подливой сделала.

– Бобы с подливой, – усмехнулся Марк. – Мои любимые. Будем сегодня с открытыми окнами спать. Помечтал, будущий финансовый магнат, и хватит. Надо в пекарню идти. Отец кое-кому выходной дал, а хлебушек сам себя не испечет.

Глава 14

Пандура все-таки поддалась усилиям Марка, а несколько уроков бродячего музыканта поставили точку в его образовании. Он почувствовал инструмент, а остальное оказалось делом техники. Надо сказать, извлекаемые из пандуры звуки ему категорически не нравились. Они тоскливы, как жизнь пекаря, тягучи, как мальтийский мед, и приторны, как он же. Марк закрывал глаза и представлял себе полуголых одалисок, танцующих медленный-премедленный танец живота. Кстати, свой половой вопрос он так и не решил, отчего на него стали немного коситься. Вроде в постыдном не замечен, но к девкам не ходит. Странно это для парня его лет.

Марк вышел на улицу, сел перед подъездом и провел пальцами по струнам. В окне немедленно появилась Евфимия, которая мелькала там постоянно. Она если не перемывала кости соседкам, то уж точно с ними бранилась. Только музыка и развешивание белья могло хоть ненадолго заткнуть эту скверную бабу.

– Мириам! Мириам! – заверещала она. – Да где ты? Сейчас Марк играть будет!

Евфимия села, достала горсть орехов и подперла щеку кулаком. Следом за ней показались и остальные. Те, у кого окна выходили на двор, пришли с табуретами и сели прямо на тротуаре, не слишком заботясь об удобствах пешеходов. Пусть по мостовой идут, перепрыгивая застрявшие в щелях капустные листья и сохнущие на закатном солнце пахучие лужи.

Марк еще раз провел пальцами по струнам. Он вроде бы должен перепеть Высоцкого? Увы, на пандуре невозможно и близко изобразить ничего подобного. Даже мелодия «Арабики», которую Марк попытался сыграть, получилась какой-то плоской, бедной на обороты, похожей на всё ту же протяжную восточную песню. Впрочем, народу очень нравилось. Людям и такая музыка в радость. Другой-то все равно нет. В мире, где арфа – вершина музыкального искусства, даже на такие смешные потуги смотрели с восторгом.

Попробовав извлечь из четырех струн хоть что-то знакомое, Марк сдался и пустил свою фантазию на волю волн. Пандура выдавала какое-то дикое попури, в котором только невероятно искушенный слух мог уловить и «Вихри враждебные…» и «Песню мамонтенка», и даже «Разбежавшись, прыгну со скалы». Марк чесал все подряд, терзая костяным язычком натянутые бараньи жилы. Народ безмолвствовал. И вдруг…

– И-аа! И-аа!

Остановившийся на дороге осел, услышав непривычные звуки, решил выразить свой восторг. Марк оборвал мелодию, и возмущенные соседи заорали на возчика, который тоже решил приобщиться к прекрасному.

– У, негодяй такой! – первой завизжала Евфимия. – Да лопни твои глаза, дурень! Никита, сунь ему в рыло!

– Побить его! – закричала Мириам, вечный партнер Евфимии по словесным поединкам. – Мужи, чего смотрите? Так хорошо сидели!

– У, скотина! – поднялись мужики, распаленные женами. – Мы тебе и впрямь бока намнем!

– Ладно, соседи, – встал Марк. – Ночь на дворе. Спать пора. Оставьте бедолагу в покое. Я завтра еще сыграю.

Люди недовольно зашумели, поминая недобрым словом проклятого осла, и пошли по своим домам. Только Евфимия запустила в возчика тарелкой. Марк поднялся к себе, улегся на кушетку, но тут почувствовал, как подмышку ввинтилось горячее тельце. Это Фауста.

– Ты чего пришла, маленькая? – обнял он сестру.

– А ты меня так играть научишь? – девочка обняла его за шею. – Я очень-очень хочу. Если я петь и играть буду, меня Прим замуж возьмет.

– Кто? – у Марка сон как рукой сняло. – Да на кой он тебе сдался? Он же непутевый!

– Зато красивый. Ни у кого такого мужа не будет, – выдала неубиваемый аргумент Фауста. – Ты Лете хорошего жениха нашел? Вот и мне найди. Я ведь тебе тоже сестра.

И девочка сладко засопела, так и не отпустив шеи брата. Отказы она не принимала.

Вот зараза, обреченно думал Марк. Ну вот за что мне это? Этой крохе одиннадцать. Она через год-другой в брачный возраст войдет. Тут рано люди взрослеют. А вдруг Прим ее не полюбит? А вдруг пить начнет? А вдруг не сложится у них? Ох, беда на мою голову!

С этой мыслью он и заснул.

* * *

– Квириты! Взываю к вашему милосердию! Я Прим, который зарезал слугу августа. Милосердный судья наложил на меня непосильный штраф! Помогите, умоляю! Всего нуммий! Ничтожный медяк! Иначе мне и моим братьям придется пойти в тяжкое рабство!

Марк поморщился. И этого балбеса его сестра хочет себе в мужья? Поток подаяний существенно снизился, а все потому, что Прим не проявлял должной изобретательности. Стоял на одном месте и говорил одни и те же слова. Он уже стал частью городского пейзажа. Через форум Веспасиана множество людей идет, но число их не бесконечно.

– Беги ко мне! – Марк позвал мальчишку. – Плохо работаешь, Прим. Ты так в фуллонику скоро попадешь.

– А что не так, старший? – недоуменно посмотрел тот. – Делаю все, как ты велел.

– Точку менять нужно, – оценил обстановку Марк. – Иди на Марсово поле, там угол побойчее выбери. Или на мост Проба. Или к воротам каким. Возьми с собой одного из разносчиков, а то деньги отнимут. Заплатишь ему.

– Понял, старший, – кивнул Прим. – Да мы уже четыре солида собрали. Я никогда столько денег и не видел. Можно я, как выкуплюсь, еще так постою? Мать со своими чебуреками от зависти помрет.

– Я тебе постою! – Марк показал ему кулак. – Если получится у нас, все, что сверху, на помощь бедным отдашь. А потом неделю будешь на форуме всем проходящим кланяться и за милость благодарить.

– Это еще зачем? – набычился Прим.

– Затем, что ты дурак, – Марк отвесил ему оплеуху. – Делай, как велено. Не то и правда в фуллонику пойдешь. Но ты там не задержишься. Тебя сразу в лупанарий перепродадут.

– Избавь господь! – побледнел Прим. – Не хочу я в лупанарий. Позорное у шлюх ремесло.

– Рабов не спрашивают! – пояснил Марк. – Рабам приказывают, и они исполняют. Если хочешь сохранить свою задницу девственной, слушай меня и проповедь. Понял?

– Уже бегу, старший, – уверил его Прим и растворился в толпе.

– Вот ведь дурень, – устало сказал Марк и направился к таберне на прилегающей улочке.

Там теперь располагалась юридическая контора, над входом в которую висела кричащая вывеска: «Флавий Виктор, знаменитый адвокат». Скромно и со вкусом. Марк шел по узкому тротуару. Навстречу протискивался осел с двумя огромными корзинами. Пришлось прижаться к стене инсулы, пропуская перегруженную телегу. Марк пришел к закрытию. Это же Рим. Когда садится солнце, вся жизнь здесь замирает. Флавий Виктор поднялся навстречу, и они обнялись, как близкие люди.

– Друг мой, – сказал адвокат, который, судя по виду, устал как собака. – Твоя мысль с вывеской сработала даже лучше, чем я думал. Думаю себе помощника взять из тех, кто собирает заказы на ступенях Юлиевой базилики. Я уже с ног валюсь

– Так возьми, если нужно, – пожал плечами Марк. – Пока твое имя на слуху, надо работать день и ночь. Пройдет несколько месяцев, и эту историю забудут. Тебе нужны новые победы.

– Ты правда пекарь? – с удивлением посмотрел на него Виктор. – Я вдвое старше тебя, и уж точно получил куда лучшее образование. Но порой я ловлю себя на мысли, что смотрю на тебя снизу вверх.

– Это потому, что я обаятельный, – уверил его Марк. – Ты уже поменял жилье?

– Скоро перееду, – лицо адвоката озарила мечтательная улыбка. – Немного накоплю и перееду. Хорошее жилье в Риме стоит каких-то безумных денег. В Лондинии можно снять целый дом по цене здешней квартиры. Ох… Да что я говорю! Можно было когда-то снять… Там сейчас и малой части людей не осталось.

Виктор понурился, а его плечи опустились.

– Да, тут дорого, – кивнул Марк. – Мне ли не знать. Я ведь тут родился. И поверь, до прихода Алариха жилье было вдвое дороже.

– Святые угодники! – перекрестился в испуге адвокат. – Да куда еще-то!

– Я к тебе с вопросом, Виктор, – перешел к делу Марк. – Представь, ты хочешь купить разрушенный дом, но у тебя нет денег. С чего бы ты начал?

– Даже если бы у меня были такие деньги, я бы сначала узнал, кому этот дом принадлежит, – недоуменно посмотрел на Марка адвокат. – Как можно купить дом, если нет денег?

– Эй! – возмущенно посмотрел на него Марк. – Откуда я знаю? Ты у нас юрист или я? И вообще, с деньгами любой дурак купит. Субуранский Спуск, шестой дом слева от перекрестка. Там когда-то был дельфин на фасаде. Его так и называли – дом с дельфином. Он давно сгорел. Я его хочу!

– Я узнаю в префектуре, – Виктор по-прежнему ничего не понимал, но распоряжений Марка не оспаривал. Он уже давно вел себя осторожно с этим странным юношей. Решения его бывали весьма оригинальны, но пока что он в своих действиях не промахивался.

– Если получится, у тебя появится отличная квартира на втором этаже, прямо над пекарней, – посулил Марк. – И за приемлемые деньги. Там будет жарковато летом, но зато тепло зимой. Жаровня не понадобится.

– Святые угодники! – в очередной раз повторил Виктор, облизнув пересохшие губы. – Да невозможно это без денег. Никак нево…

– Ну! – подбодрил его Марк, видя остекленевший взгляд.

– Я пока ничего не стану говорить, – Виктор нервно переложил свитки на столе. – Я займусь этим вопросом, Марк. Совсем без денег не получится, но… Нет, пока ничего говорить не стану. Сначала надо узнать, кто хозяева. Если Аниции или Никомахи, они скорее еще раз сожгут этот дом, чем отдадут его в чужие руки.

– Но ведь не вся недвижимость Рима принадлежит им, – удивился Марк.

– Не вся, конечно, – кивнул Виктор. – Большая часть руин принадлежит разорившимся сенаторским семьям. Тем, кто имел земли на севере Италии, в Галлии и Германии. Они прозябают в деревнях, на крошечных виллах. Они и думать забыли о своих столичных домах. В Риме сотни брошенных инсул. Кому нужны эти развалины? Такие сенаторы сидят и трясутся, как бы снова не пришли варвары. Или того хуже, как бы цензоры не переоценили их землю. Тогда им и вовсе конец. Их ведь душат поборами.

– Кого душат поборами? – остолбенел Марк. – Сенаторов?

– А ты как думал? – усмехнулся Виктор. – Сенаторы – крупнейшие плательщики налога на землю. А если на земле нет людей? Если рабов пришлось продать, а колоны разбежались? А gleba senatoria, сенаторский взнос? У самых богатых он составляет восемь фунтов золота.

– Сколько? – ахнул Марк.

– Пятьсот семьдесят шесть солидов каждый год! – подтвердил Виктор. – А расходы на зрелища? А одежда? А приемы? А подарки императору? Поверь, им постоянно приходится ездить в Равенну.

– А сенатор не может уйти в армию? – Марк сгорал от любопытства. – А в церковь?

– Многие из них умоляют об этом, – усмехнулся адвокат. – Да кто их отпустит? Они такие же рабы своей должности, как и любой пекарь.

– Вот не знал. – Марк растерянно почесал макушку. – Я-то думал, сенаторы только пиры дают и жрут там паштеты из языков фламинго.

– Есть и такие, – кивнул Виктор. – Но их не так много, поверь. Провинциальные сенаторы по большей части разорены. Выиграли те, у кого остались имения в Африке и на Сицилии. Эти да, утопают в роскоши.

– Узнай мне про этот дом, – Марк встал, огорошенный своим новым знанием. Добавил:

– Интересно, кому в Риме жить хорошо?

– Тем, кто прячет землю и имущество за церковной оградой, друг мой, – ответил Виктор. – Любая другая ограда для нынешней жизни будет слишком хлипкой.

* * *

Захарий вошел в пустую пекарню и повел носом. Что за запах? Какой-то угрюмый варнак поднялся ему навстречу, но, узнав, опустился на лавку. Это не Берт, какой-то другой разбойник. Они тут каждый день новые.

– Почему воняет? – растерянно оглянулся Захарий.

– А чего бы не вонять, если мы тут гадим, – рассудительно сказал зареченский.

Варнак только что поел. На столе остались крошки хлеба и пятна вина. Теперь он точил нож, доводя его смертоносную красоту до истинного совершенства.

– Как гадите? – растерялся Захарий, который углядел засохшую кучу посередине. – Зачем? Тут же хлеб… У вас, негодяев, вообще ничего святого нет?

– Не-а, – помотал лохматой башкой охранник. – Я распятого бога не почитаю. Мне Митра светоносный по сердцу. У вас, христиан, то не убий, то не укради. Не походит мне такой бог. Я с ним с голоду помру.

– Почему на улицу не ходишь? – едва сдерживая слезы, спросил Захарий.

– Нельзя, – спокойно ответил разбойник и вернулся к ножу. Он подышал на лезвие, полюбовался в собственное отражение и взял самый тонкий точильный камень.

Захарий выругался в сердцах и вышел прочь. Видеть такое кощунство было выше его сил. Он упал на скамью, стоявшую тут же, и погрузился в глубокую задумчивость. Мальчишка издевается над ним, это понятно. Но чего он добивается? Месть за оскорбление, нанесенное наедине? Глупость… Месть за то, что его побили палками? Так он уже лишил Захария двух пекарен. Теперь лишает третьей. Зачем ему это?

– Ярмо на меня надеть хочет, – уверился Захарий. – Пригнуть под себя надеется. Не выйдет у него ничего. А варнака этого я выброшу и свою стражу поставлю. Да, убыток, ну и пусть. Все лучше, чем в шута на старости лет превратиться.

Захарий решительно зашагал на улицу, которая словно в насмешку называлась Викус Патрициус. Может, и жили тут когда-то патриции, но сейчас их здесь точно нет. Зато есть мастеровые, шлюхи, разбойники и мелкие торговцы. А если свернуть в переулки, там и вовсе приличного народа не встретить. Это место – единственное, на которое еще не наложил лапу тот, кого в Субуре называли старшим.