Текст книги "Человек из Субуры (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 19

Валерия Евдоксия, славнейшая госпожа, с облегчением вышла из повозки (1), ступив на римские камни. Это Целий, квартал, заселенный знатью. Евдоксия с удовольствием вдохнула. Да, здесь, на вершине холма, воздух куда чище, чем в низине форумов. Флора и Сабина выпорхнули вслед за ней, треща, как сороки. За неделю путешествия они увидели больше, чем за несколько прошлых лет. А уж Рим! Толпы народу, несмолкающий шум и вопли торговцев ударили по ушам привыкших к деревенской тишине женщин.

– Мы приехали, девочки, – с облегчением выдохнула Евдоксия. – Это дом моей двоюродной сестры Валерии Паулины. Для вас она тетя или госпожа. Я очень надеюсь, что она еще здесь, а не уехала в Равенну.

Раб, слезший с козел, замолотил в двери домуса. За забором раздалось недовольное старческое кряхтение, и вскоре на улицу высунулся нос привратника, что, казалось, был старше самого Рима. Подслеповатый раб недоуменно посмотрел на гостей, а потом расплылся в щербатой улыбке.

– Госпожа! Да не то вы! Лет десять вас не видели! Заходите, ради Христа. Я немедленно доложу о вас.

– Тетя крестилась? – громко удивилась Флора. – Надо же!

– Многие сейчас отходят от старых богов, доченька, – вздохнула Евдоксия. – Сам август христианин. Что же теперь…

Они вошли в просторную прихожую, а, миновав ее, попали во внутренний дворик с бассейном. Евдоксия помнила здесь фонтан, но сейчас его нет. Мрамор бортов потемнел. Да и сам дом потерял былой блеск. Как будто годы согнули его. Покрылась мхом крыша, кое-где отлетела штукатурка, да и плиты двора треснули и проросли травой.

– Сестрица!

Полная, седоватая женщина раскинула руки и полезла обниматься. Она долго и со вкусом чмокала Валерию, а потом стиснула ее дочерей в могучих объятиях.

– Меммия Флора! Я ведь тебя совсем крошкой помню. А ты, наверно Меммия Сабина? Вы еще носите косы? Хм… Пора бы и голову покрыть (2), возраст вполне подходящий.

Валерия Паулина, не обращая внимания на недовольную гримасу Флоры, потащила их в дом.

– Фелиция! Где ты, негодная девка? – крикнула она. – Прими знатных дам. Помоги им переодеться! И воду для умывания принеси. Пошевеливайся, лентяйка! В триклиний их потом отведешь.

В триклинии Евдоксия с дочерями оказались нескоро, хлопоты после дороги заняли немало времени. Фелиция привела их туда и предложила лечь на застеленные полотном ложа. Паулина уже ждала их, потягивая вино из кубка. Молчаливая рабыня поставила перед гостями чаши и закуски, а потом статуей замерла у стены. Валерия Евдоксия исподволь оглянулась по сторонам. Триклиний куда больше, чем у них, и куда роскошней. Резная мебель из драгоценного дерева, бронзовые жаровни искуснейшей работы, – все это на месте. Но даже здесь потускнели фрески, а мозаики начали терять камни. Дела у Валериев идут так себе.

– Да, сестрица, – хозяйка мгновенно почуяла взгляд гостьи. – Бывали времена и получше. С тех пор как эта дура Мелания (3) распродала родовые земли и ушла в монастырь, с нами никто не считается. Аниции и Никомахи подмяли под себя все! Ну и Кейонии с Симмахами, конечно. В деньгах купаются. Не прорваться через них никому.

– Да уж, их не разорит подарок августе, – невесело улыбнулась Евдоксия.

– Ой, молчи, сестрица! – замахала руками Паулина. – Не представляю даже, что ей подарить! Potentes, могущественные семьи, засыплют благородное дитя шелком и золотом. Куда нам с ними тягаться!

– Может, – с надеждой посмотрела на сестру Валерия Евдоксия, – сделаем подарок вместе? От двух семей? Тогда он выйдет куда более значительным.

– Хм, – задумалась Паулина. – Сколько ты хочешь потратить?

– Тридцать солидов, – покраснела гостья.

– Я, пожалуй, сестрица, сама сделаю подарок, – отмахнулась хозяйка от ничтожной суммы. – Боюсь, муж не разрешит мне так поступить. Он с сыновьями уже в Равенне, увивается вокруг Констанция. Слухи ходят, этот мужлан станет третьим августом!

– Да неужели! – ахнула Евдоксия. – Вот это да! Ведь из трибунов выслужился!

– Что же вы не едите? – всполошилась хозяйка. – Вино нагреется. У меня гляциарий (4) заполняют каждую зиму. Лёд везут в корзинах с Альбанских гор. Знаете, как это дорого!

– У меня есть просьба, сестрица, – как бы невзначай спросила Евдоксия. – Нужно найти одного человека в Субуре. Он выполняет кое-какую службу для моего мужа.

– Я скажу рабам, его приведут завтра, – махнула рукой Паулина. – Как твой муж? Все еще умирает, но никак не умрет? Ха-ха-ха…

* * *

Марк набрал воздуха в грудь и вошел в перистиль дома Валериев. Точнее, одного из родов этого весьма разветвленного семейства. Он в таких местах еще не бывал, да и домус посещал всего один раз, когда носил пироги Афранию. Тут было роскошно! Правда, он только прихожую видел, атриум, и таблинум (5). А принимали его в перистиле, крытом дворике у фонтана. В дом его почему-то не пригласили.

Валерия Евдоксия, жена сенатора Меммия, сидела за рукоделием, как и полагается римской матроне. Она вышивала. Вышивкой занимались и ее дочери, хорошенькие девчонки с длинными толстыми косами. Старшая посмотрела на Марка мельком и отвернулась, брезгливо выпятив губу. Младшая, напротив, задержала взгляд дольше, а когда Марк посмотрел на нее, опустила глаза и покраснела.

– Благородная госпожа, – Марк церемонно поклонился. – Вы хотели меня видеть?

– Да, – Евдоксия чуть качнула высокой прической из уложенных кос. – Подойди ближе! Мой муж, сенатор Флавий Меммий Руфин, передал тебе письмо. Мне его зачитать тебе?

– Не нужно, госпожа, – усмехнулся Марк. – Я грамотен.

Он взял табличку, сломал печать и погрузился в чтение.

'Меммий Руфин – Марку, сыну Тита.

Письмо твое я получил и внимательно прочел. Ты хочешь приобрести мой дом и желаешь сделать это не единовременной уплатой, но ежегодными взносами. Признаюсь, поначалу просьба эта показалась мне необычной. Однако, поразмыслив, я не нашел в ней ничего бесчестного. Напротив, лучше видеть дом переданным в руки человека, который сумеет сохранить его, чем уступить его первому встречному лишь ради скорой выгоды.

Мне известно, что ты пользуешься добрым именем среди жителей Субуры. Посему я готов принять предложенное тобой условие. Если воля богов не изменит наших намерений, ты получишь дом немедленно, а плату внесешь в течение десяти лет – по двадцать солидов, в июльские календы каждого года, начиная с этого. При этом ожидаю, что дом будет содержаться в надлежащем порядке и не утратит того достоинства, которое он сохранял многие поколения. Когда оба мы сочтем условия окончательно согласованными, надлежит пригласить сведущего юриста, чтобы он составил договор по законам и обычаям Рима.

Да будут боги к тебе благосклонны.

Меммий Руфин, vir clarissimus'.

– Ну что же, – сказал Марк, когда прочитал все от начала и до конца. – Сколько времени госпожа планирует пробыть в Риме? Я подготовлю договор и деньги.

– Мы в Риме проездом, – сказала Валерия Евдоксия. – Потом едем в Равенну. Нужно купить кое-что…

– Я готов предложить свои услуги, госпожа, – поклонился Марк. – Я получу лучшую цену и найду то, что только есть в этом городе.

– Ты вроде бы пекарь? – удивленно посмотрела на него Евдоксия.

– Иногда я пеку хлеб, – улыбнулся Марк, который едва глаза не сломал, разглядывая младшую из дочерей. Она была хороша истинно римской красотой, утонченной и скромной. Он продолжил:

– Но чаще я помогаю людям устраивать их дела. Меня многие знают, и я знаю многих. Я буду полезен, госпожа. Если вы попадете на рынок Траяна, то придется заплатить самую высокую цену. Супруге сенатора невместно торговаться, а мне сам бог велел. Вы не только купите необходимое, но и сохраните немало денег.

– У нас хватает вольноотпущенников для услуг, – отмахнулась Евдоксия.

– Но они не знают города так, как я, – пристально посмотрел на нее Марк. – И не смогут получить лучшую цену.

– Мама, пусть этот пекарь пойдет с нами, – решительно сказала Флора, видя, что мать колеблется. – Форум Траяна! Я хочу туда! Если он лжет, мы его прогоним.

– Приходи завтра к полудню, юноша, – уступила Евдоксия молящим взглядам дочерей.

* * *

– Он странный, – задумчиво сказала Флора, когда покупатель дома вышел. – Он так молод… Он пекарь… Но говорит складно и смотрит на нас, как равный. Я его даже высечь захотела.

– Рынок-рынок-рынок! – Сабина отложила шитье и захлопала в ладоши. – Я так мечтала! Во сне даже видела! Если этот пекарь нам денег сэкономит, матушка, может, купим что-нибудь? Ну хоть что-нибудь!

– Не знаю пока, – поморщилась Евдоксия. – Для нас сейчас главное вовсе не платья и бусы. Мы не можем посрамить честь рода. Отец не покидает имения… Придется нам с вами выкручиваться. А если мы денег от пекаря не получим, то ехать и вовсе будет не с чем…

Валерия Евдоксия прикрыла глаза, вспомнив последний разговор с мужем. Это ведь она его уговорила. Он не хотел продавать инсулу. Мечтал снова получать ренту, как когда-то получал ее отец и дед. А теперь… какие-то жалкие двадцать солидов в год… Но все лучше, чем ничего. Никто не хочет покупать эти развалины, ведь в Риме так много брошенных домов… Этими деньгами они хотя бы сенаторский взнос заплатят. По нему уже недоимка скопилась.

– Госпожа! – раб побеспокоил ее. – Клиенты рода пришли, чтобы приветствовать вас.

– Зови их в таблинум, – встала Валерия Евдоксия. – Только по одному. И начни с Гая Меммия, фрументария.

– Слушаюсь, госпожа, – поклонился раб.

Таблинум здесь довольно велик. Десять на десять шагов, с колоннами по бокам и раскрашенными стенами. Здесь фрески явно подновили. Таблинум – лицо дома. Не приведи боги, если вольноотпущенники или адвокаты увидят упадок семьи. Позора не оберешься.

Валерия Евдоксия села в кресло, дождалась, когда усядутся дочери, а потом махнула рукой. Заводи, мол.

– Высокородная госпожа, – пузатый зерноторговец склонился перед ней. – Я счастлив видеть вас в Риме. Как верный клиент дома Меммиев спешу засвидетельствовать почтение. Мой дом, мое имущество и я сам в вашем распоряжении.

– Род Меммиев шлет тебе благословение, верный слуга, – милостиво кивнула Евдоксия. – Он свидетельствует, что окажет тебе покровительство, как подобает патронам. Скажи мне, Гай, что ты знаешь о пекаре Марке? Он был сегодня у меня. Он необычный. И вроде бы говорит почтительно, но смотрит весьма дерзко.

– Марк со Спуска? – хмыкнул купец. – Известная личность, госпожа. Еще год назад он работал у своего отца в пекарне. Они едва конца с концами сводили. А теперь богатеет на глазах. На своей улице командует, как трибун когортой, да и по остальной Субуре его слушают. Он вроде бы добрый малый, в церкви служит. Сколько семей беглецов обогрел и к работе пристроил, и не сосчитать. Но крови не боится. Вожака банды в поединке кулаками насмерть забил, а потом его людей утопил в отхожей яме.

– Как утопил? – Девушки вскрикнули в испуге, а Евдоксия глупо захлопала глазами. – Насмерть?

– Дык… госпожа, – развел руками купец, – когда человека головой в дерьмо суют, он дышать не может и от этого помирает, стало быть. Вот так и этих варнаков сунули.

– Так он разбойник? – побледнела Евдоксия. – Нам нельзя с ним дела вести!

– Да что вы, госпожа! – замахал руками клиент. – Напротив, достойнейший юноша. Говорю же, он разбойников утопил, а не почтенных горожан. В Субуре его очень уважают.

– Не понимаю, – растерялась Валерия Евдоксия. – Поясни, Гай! Семье Меммиев не зазорно вести с ним дела? Он преступник?

– Это сложно объяснить, высокородная госпожа, – замялся купец. – Видите ли, есть Рим, и это не Италия. А есть Субура, и с недавних пор это не Рим. Это город в городе. Там свои законы. И Марк там старший. Там порой, если что случилось, не к префекту идут, а к нему. Он решает…

– Но он так молод! – удивилась Евдоксия.

– Сами удивляемся, – не порадовал ее пояснением купец. – Но своих людей он в кулаке держит. Если свистнет, три-четыре сотни мужей соберется. Это он Субуру отстоял, когда почтенные епископы за Латеран бились. Много людей Анициев и Симмахов тогда побили. Если бы не он, Субуру сожгли бы. Люди епископа Евлалия весьма злы на субуранцев были. Вот так, госпожа.

– Я поняла, – вздохнула супруга сенатора, которая, на самом деле, не поняла ничего. – Зови следующего…

У каждого про этого пекаря спрошу, подумала она. Глупости какие-то Гай говорит. Я его умнее считала.

* * *

Носилки остановились, и Валерия Евдоксия спустилась на плиты форума Траяна. За ней спустились и ее дочери. И носилки, и сопровождающих дала ей двоюродная сестра. Попасть сюда как-то иначе женщина из сенаторского рода просто не могла.

Огромный полукруг рынка открывался рядом темных таберн. Из одних пахло соленой рыбой, из других – оливковым маслом, из третьих – выделанной кожей и драгоценным деревом. Над толпой висел привычный городской гул: торговцы расхваливали товар, покупатели сбивали цену, носильщики ругались, прокладывая себе дорогу с корзинами и амфорами на плечах. У входа в одну из лавок седой торговец наливал масло из высокой амфоры в глиняную чашу. Покупатель растер каплю между пальцами, попробовал на язык и поморщился.

– Горчит.

– Ты, почтенный, – невозмутимо ответил хозяин, – сам подешевле попросил, для лампы. Так зачем пробуешь?

Через две лавки женщина долго спорила с продавцом бобов. Тот терпеливо пересыпал чечевицу из мешка в мерку и обратно, словно надеялся, что покупательница восхитится шелестом зерен и купит дороже. Не на ту напал.

– Двадцать за модий! – зычно гаркнула пышнотелая покупательница.

– Двадцать семь, и ни нуммием меньше, – твердо сказал продавец.

– Двадцать один, – наступала та.

– Уходи, женщина, – поморщился торговец. – Уходи! Ты цену слышала. Ниже не отдам.

– Ну и провались ты! – гордо заявила баба. – Пусть мыши съедет твой товар, жадина!

– Пусть твой муж уйдет к уродливой соседке! – в запальчивости крикнул продавец. – Нет! К красивой пусть уйдет. Пусть счастлив станет, пока ты будешь плакать. Двадцать шесть!

– Двадцать три! – вернулась та и с деловитым видом взяла горсть бобов.

Марк вел окруженных слугами женщин через толпу. Евдоксия морщилась от накативших запахов пота и чеснока, а ее дочери жадно водили глазами по сторонам, впитывая каждый звук. Они поднялись по лестнице, вырубленной в склоне Квиринала. За прошедшие столетия тысячи подошв так отполировали каменные ступени, что идти приходилось осторожно. После утренней уборки, когда рабы окатывали лестницы водой и смывали накопившуюся грязь, камень становился скользким.

Они поднялись на Виа Бибератика, торговую дорогу второго этажа. Здесь было заметно спокойнее. Лавки выходили прямо на улицу, а товары продавали дорогие. Здесь не купить зелени, рыбы и бобов. Чернь сюда не поднимается. За первым широким проемом висели египетские льняные полотна. Рядом лежали штуки тонкой шерсти из Кампании и окрашенные ткани всех оттенков – от шафранового до пурпурного. Самые дорогие куски аккуратно завернуты в полотно и убраны подальше от солнца. Торговец не кричал и не зазывал прохожих. Он лишь разглаживал ладонью ткань и терпеливо ждал покупателя. Он знал себе цену, ведь его семья торгует здесь двести лет.

Между лавками попадались и закрытые двери. Где-то они заколочены, где-то висели новые замки. Немало хозяев за последние годы покинули город, не выдержав налогов или разорившись после смут.

По соседству работал ювелир. На темной ткани лежали серебряные фибулы, золотые серьги, браслеты и перстни. Синие и зеленые камни стоили совершенно непомерных денег, но огранены были, на взгляд Марка, весьма грубо, почти никак. Да и вообще здешние украшения слишком массивные, на его взгляд. А вот девушки так не считали. Они бросились к разложенным украшениям и начали примерять их, прикладывая к платьям. Даже Флора, пугавшая своим высокомерием, расцвела и заулыбалась.

– Дочери мои, – напомнила Евдоксия. – Мы здесь не за этим! Мы еще вернемся в эту лавку, если вы захотите. Хозяин, покажи лучший товар!

Ювелир, оценив пурпурную отделку платьев, лишь молча поклонился и достал небольшой сундучок. Щелкнул замок, и он выложил на прилавок массивные броши, ожерелья и серьги.

– Этот товар недавно прибыл из Константинополя, госпожа.

Евдоксия молча взяла серьги, поднесла к свету и вернула обратно. Не то. Все это не то… Показаться с таким в императорском дворце – позор.

– Ты мог бы, – обратилась она к ювелиру, – изготовить нечто особенное, для очень знатного человека.

– Мог бы, госпожа, – ответил мастер. – Но не раньше, чем через три месяца. А то и четыре. Все ювелиры Рима завалены заказами. Знатные семьи везут подарки в Равенну, нашей благочестивой августе и ее сыну.

– К-как три месяца? – побледнела Евдоксия. – Но мне сейчас нужно!

– Сейчас никак не могу помочь, госпожа, – развел руками ювелир. – Прощения прошу.

– Что вам нужно, госпожа? – шепнул Марк, когда расстроенная Евдоксия отошла в сторону. – Если вам нужны украшения, то рынок Траяна – не лучшее место. Есть лавки у Палатина. Но хозяин прав, сейчас мастера работают, не разгибая спины. Знатные семьи заказывают подарки августе Плацидии и ее супругу.

– Правда? – расстроилась Евдоксия и смущенно сказала. – Я в некотором затруднении, любезный Марк. Я ведь тоже хочу приобрести подарок госпоже. Но у меня нет трех месяцев, а это все…

– Недостойно августы? – подсказал Марк, и Евдоксия кивнула. – Если вы позволите, госпожа, я помогу вам. Я подберу подобающий подарок. И если вы возьмете меня с собой, я постараюсь сделать так, что августа Галла Плацидия примет вас и ваших дочерей отдельно, а не в толпе придворных.

– Ты? – Евдоксия смотрела на пекаря расширенными глазами. – Ты сейчас шутишь, юноша? Если так, то это очень плохая шутка.

– Я же сказал, госпожа, – Марк изо всех сил скосил глаза, чтобы рассмотреть изумленную мордашку Меммии Сабины. – Я помогаю людям устраивать их дела.

– Мама, – Флора тронула Валерию за локоть. – Пусть этот человек сначала найдет нам достойный подарок. Наказать за наглость мы его всегда успеем.

– Достойнейший Марк, – лицо Валерии Евдоксии стало непроницаемо-каменным. – Род Меммиев будет тебе признателен за помощь.

– Я приду завтра, – поклонился Марк, чувствуя, как в висках стучали молоточки. ОНА посмотрела на него, как на мужчину. Он почувствовал это.

1 В Риме знали дорожные повозки, Carpentum. Выглядели они примерно так:

                     

2 Косы или распущенные волосы носили незамужние девушки. Матроны на людях укрывали голову, а прическу делали более сложную.

3 Святая Мелания Младшая из рода Валериев, одна из богатейших наследниц Западной Римской империи, распродала значительную часть своих владений и направила вырученные средства на благотворительность, поддержку Церкви, монастырей и выкуп пленников. Некоторые историки считают, что столь масштабное изъятие золота и серебра из хозяйственного оборота, а также перевод значительной части средств на Восток усугубили финансовые трудности Западной империи. Хотя эти действия не были единственной причиной денежного кризиса, они могли усилить нехватку ликвидности, затруднить финансирование армии и способствовать общему ослаблению государства. К 419 году последствия кризиса еще ощущались: на Западе золото и серебро ценились относительно меди заметно выше, чем в восточной части Империи.

4 Гляциарий – ледник при доме. Был весьма дорог в содержании. В основном использовался для охлаждения вин.

5 Таблинум – комната между атриумом, прихожей, и перистилем, внутренним двором. Служил хозяевам кабинетом и местом для приемов. Такая планировка позволяла не впускать посторонних в жилые помещения.

Глава 20

– Святой отец! – Марк смиренно склонил голову, разглядывая под ногами переплетение узоров мозаики. – Прошу помощи.

Они стояли под правым нефом базилики, спрятавшись за одной из колонн. Служба закончилась, и в сторонке мялась толпа прихожан, пришедших на исповедь. Они не смели побеспокоить священника, когда тот беседовал со старшим.

– Говори, – пресвитер Филипп недоуменно посмотрел на юношу. – Если это в моих силах, я помогу.

– Обещаете? – в глазах Марка появилась смешинка.

– Ах ты, лис, – шутливо замахнулся пресвитер. – Говори, что тебе нужно. Если в моих силах тебе помочь, я это сделаю. Опять ведь не для себя просишь.

– Не для себя, – совершенно серьезно посмотрел на него Марк. – Для Валерии Евдоксии, жены сенатора Флавия Меммия Руфина.

– Да когда же ты с такой особой встретиться мог? – с трудом вымолвил потрясенный священник.

– Только что, – махнул рукой Марк. – По рынку Траяна ее с дочерями водил.

– Понятно, – кивнул отец Филипп, но его лицо менее удивленным не выглядело. – И что же тебе нужно?

– Ваше новое евангелие, то, что с картинками. Насовсем, – выпалил Марк и зажмурился, ожидая удара посохом.

Он просчитался. Почтенный пресвитер даже на это оказался неспособен. Только хватал воздух, как рыба на берегу, и щупал грудь, ища сердце. Найти его он не мог. Видимо, сердце остановилось.

– Нет! – только и смог сказать отец Филипп.

– Да! – уверенно посмотрел на него Марк. – Вы даже не представляете, кому оно в руки попадет.

– Да провались он, кем бы он ни был! – губы пресвитера мелко задрожали. – Пусть его Геенна пожрет! Это мой кодекс (1)! Ни за что не отдам! Ни за какие деньги! Я его год ждал!

– Вы, святой отец, – смиренно опустил голову Марк, – только что августу Галлу Плацидию в Геенну на вечные муки послали. Может, мне за стражей сбегать?

– Дурак, – обиделся пресвитер, а потом тихонько спросил. – Что, правда, самой августе подарок?

– Святым Петром клянусь! – перекрестился Марк. – Чтоб я сдох, если вру (2)! Приехали знатные люди из глухой деревни. Спеси на троих, а в кошельке пусто. Думали тут подарок купить к рождению наследника Валентиниана…

– А мастера заняты уже, – задумчиво продолжил Филипп. – Знакомо. И как ты, сын мой, с такой семьей сошелся? Мы с тобой для них – пыль под ногами. Они из древнего рода. Предок их с самим Энеем в Лаций пришел.

– Да я у них инсулу покупаю, – ляпнул Марк и запнулся. Уж очень красноречив был взгляд священника.

– У тебя болотная лихорадка началась? – заботливо спросил пресвитер. – Так вроде рано еще. Лето на улице.

– Разрушенную инсулу покупаю, святой отец, – уверил его Марк. – И в рассрочку на десять лет. Я новую пекарню хочу построить, под большой объем. Поэтому у меня еще одна просьба будет. Поговорите с его святостью, пусть хлеб для диаконий туда отдаст. Вес и качество я обеспечу. Вот из Равенны вернусь…

– А в Равенну ты зачем поедешь? – остановившимся взглядом посмотрел на него пресвитер.

– Обещал, что августа Плацидия семью Меммиев лично примет, – понурился Марк. – Уж больно дочка у сенатора хороша, святой отец. Вот меня и понесло, как жеребца на ипподроме. Теперь придется исполнить обещание.

– Тебя все-таки обуяли бесы, – окончательно убедился отец Филипп. – Ни одному твоему слову не верю. Веди благородную госпожу сюда. Если подтвердит, так и быть, продам тебе Евангелие за те деньги, что мне обошлось. А потом опять закажу. Двадцать три солида у тебя есть?

– У меня только двадцать, святой отец. И это языческая семья, им в церковь нельзя, – поднял голову Марк.

– Можно, – уверил его отец Филипп, перехватив поудобнее посох, символ своего сана. – Пусть напитаются духом святым. Вдруг, уверуют. Ты меня в могилу загонишь, Марк! Такой радости лишил!

Он замахнулся было посохом, но и в этот раз отеческое вразумление не настигло истомленную тяжким трудом спину пекаря. Пресвитер махнул рукой и сгорбился в невыносимом горе. Марк вздохнул. Он понимал, что значило это евангелие для отца Филиппа. Книга, да еще с картинками – величайшая, почти бесценная редкость. Ее не купить в книжной лавке на Аргилетуме. Сотня ягнят пошла на пергамент, а монахи Латеранской базилики корпели над ней долгие месяцы. Сначала писцы, потом художники. Нет, гнев святого отца был понятен…

* * *

Флавий Виктор рассеянно перебирал листы папируса. Вот купчая на дом, а вот доверенность сенатора Меммия Руфина, где он, ввиду болезни, уполномочивает свою жену совершить продажу. Mandatum, так назывался этот документ. Теперь дело за малым: нужно дождаться Марка и продавцов, которые зачем-то пошли в церковь, и провести сделку. Шесть свидетелей, печати, и копия для архива префектуры. Такова процедура, после которой оспорить купчую будет почти невозможно. Виктор сегодня выступал не в качестве адвоката, а в роли табеллиона, юриста по оформлению сделок. Эта работа ему тоже знакома.

– А ведь и в Риме можно жить! – довольный, он откинулся на спинку кресла. – Работы хватает, слава Иисусу!

Небольшая таберна с крошечной прихожей почти всегда полна народу. Виктору даже пришлось помощника взять, бывшего юриста из Лондиния. Тому повезло куда меньше. Он и на такую работу был согласен. Бегать в префектуру и разносить документы слишком унизительно для преуспевающего адвоката. А Флавий Виктор уже видел себя именно таким.

– Уважение тебе, законник!

В таберну зашел человек, при виде которого у Виктора враз пропало все хорошее настроение. Это один из тех, кто подходил к Марку в суде, разбойник из Транстиберима. Грубое скуластое лицо исказила старательная улыбка, но от созерцания крупных желтоватых зубов почтенному адвокату становилось не по себе еще больше. Он даже в глаза этому парню боялся посмотреть. Он знал взгляд таких людей. Мерзлое свинцовое озеро, в котором плещется смерть.

– Ты, кажется… Берт! – Виктор привстал в кресле. – Ты знакомый Марка?

– Все так, – германец тряхнул копной соломенных волос. – Он сказал, что ты человек надежный, не болтаешь лишнего. Я тут дельце одно присмотрел, но к старшему пока не хочу идти. Вдруг пустое оно. А мне зазорно пустые слова говорить, меня люди уважают. Совет нужен.

– Слушаю тебя, – Флавий Виктор вышел в прихожую и выдохнул с облегчением. Помощник еще не вернулся из префектуры.

– Есть человек один, у нас, в Заречье, – обстоятельно начал Берт. – Он старый, как Эмилиев мост. Того и гляди помрет. А у человека этого склад имеется. И ни детей, ни родных. Один на всем свете. Кто был, сгинул в лихие времена. Понимаешь, уважаемый, после смерти ему это добро ни к чему, а хорошим людям пригодится…

– Замолчи! – поднял руку Виктор. – Ты ничего не говорил, я ничего не слышал. Можешь обсудить это с Марком, а он, если сочтет нужным, обсудит со мной. Разговор не пустой, говори смело. Сам сюда никогда не приходи. Нельзя, чтобы тебя люди видели. Веди дела через Марка.

– Опять уважение тебе, законник, – оскалился гость и вышел, нежно затворив за собой дверь.

– Уф-ф! – выдохнул Виктор. – И как Марк с ними общается? Чуть сердце не выскочило. От него ведь кровью разит, как от скотобойни.

Тем не менее, он снова откинулся на спинку кресла, гоняя в голове многообещающие варианты. Это ведь Рим, а не захудалыйЛондиний. Здесь какая-нибудь невзрачная хибара может стоить, как крепкая вилла в Британии.

Флавий Виктор, чем заняты твои мысли? – подумал он, уставив взгляд в потемневшие балки потолка. Ты почтенный адвокат, а якшаешься с отпетыми бандитами. Ты всерьез думаешь, как почище обтяпать это дельце… Как ты пал…

Он посидел еще немного, вздохнул и подумал снова:

Грязь? Допустим, у этих людей не слишком чистые дела. Но много ли я получу на купчих и судебных тяжбах? Имя придется зарабатывать заново, и это долгие годы. А ведь я уже далеко не мальчик. Помилуй, господи, грешника. Я жить хочу. И дети мои хотят жить. Сил уже нет слушать притворные стоны шлюхи и пьяную брань нищего. Чем моя семья это заслужила?

И он в очередной раз перечитал подготовленную купчую и мандат. Все верно, до последней буквы. Валерия Евдоксия и Марк придут сегодня до заката. У них какие-то дела с отцом Филиппом, но его это не касается. Ему за эту сделку уже заплачено, и он будет ждать…

* * *

– Дорогу высокородной Валерии Евдоксии! – над Субуранским спуском раздался протяжный голос раба. Носилки, окруженные клиентами рода Меммиев, несли по улицам Субуры, приведя тамошнее население в шок и трепет. Давненько тут сенаторов не видели.

– Мириам! Мириам! – раздался визг Евфимии, которая, по своему обыкновению, торчала в окне. – Да где ты? Смотри, что делается!

– О-ох, соседка! – в восьми шагах напротив показалась старая подружка и соперница. – Роскошь-то какая! А чего там Марк делает?

– Какой Марк? – заверещала на всю Субуру Евфимия. – Наш Марк? Ой, правда! Ма-а-арк! А ты чего там делаешь?

Процессия из двух носилок медленно шла по улице. На первых возлежала сама Валерия Евдоксия, а на вторых – Сабина, которая увязалась за матерью. Девушка жадно смотрела по сторонам, впитывала незнакомые запахи и рассматривала людей в окнах и на тротуарах. Старики, сидевшие у стен, провожали ее долгим взглядом, а какой-то щуплый мальчишка бежал чуть позади и орал.

– Гунн! Гунн! Да где ты, дурень? Глянь, какая рыба к нам заплыла!

Марк шел рядом с носилками Валерии, показывая ей местные достопримечательности. Та, впрочем, их не оценила, и на облезлые, закопченные фасады поглядывала с плохо скрываемым омерзением. Узкая улица пугала знатную даму. Она давила жутковатой высотой домов, множеством лиц простонародья и грубыми криками. Это место было противно ей до того, что снова захотелось на виллу, в привычную и размеренную деревенскую тишину. А вот Сабина не испугалась. Она с любопытством вертела головой по сторонам, раздувая ноздри точеного носа.

– Эй, светлейшая госпожа! – рядом с ее носилками побежал мальчишка с раскосыми глазами. От него пахло резко и вкусно. – Дай силикву! Я тебе чего покажу-у…

Он каким-то хитрым способом засунул пальцы в рот, растянул губы в уродливой улыбке, потянул веки вниз, оскалил зубы и высунул язык на совершенно невозможное расстояние. Сабина, увидев получившуюся рожу, упала на пурпурные подушки, заливаясь смехом. Мальчишка был просто уморительный.

– Гунн! – резко крикнул Марк. – А ну, в лавку пошел! Кто матери поможет? Даже не думайте ничего здесь подрезать! Парни, проверьте кисти и накладки на носилках. Франк, верни, что взял! Вы думали, я не замечу?

– Да мы ничего, старший! На память хотели! – понурились мальчишки и отстали.

– Простите их, госпожа, – извинился Марк. – Они работают так. Один рожи корчит, а второй в это время крадет. Сорванцы, что с них взять.

– Это ужасно! – Евдоксия поморщилась, увидев, что Сабина прыснула в кулак. – Плетей им дать. Какое гадкое место!

– Вот этот дом я у вас покупаю, госпожа, – Марк повел рукой. – Видите, дельфин на фасаде. Он изрядно поблек, но я думаю его подновить.

– Остановите здесь, – скомандовала жена сенатора.

Она с тоской в глазах разглядывала черную кайму стен, горы битого кирпича и пустые пролеты, где торчали почерневшие огрызки балок. Она хорошо помнила это место. Она ведь была тут, еще до Алариха, сразу после свадьбы. Тогда этот дом кипел жизнью. В его окнах торчали лица кумушек, по стенам лезли вверх черные крысы, а из подъезда било острым запахом мочи. Но тогда она вдыхала его с наслаждением, потому что это был запах золота. Инсула давала восемьдесят солидов в хороший год. В год похуже – шестьдесят-семьдесят. Все их кампанское имение дает лишь втрое больше.