Текст книги "Человек из Субуры (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Марк, Прим и Зоя сидели на пороге церкви. Солнце садилось, город понемногу готовился ко сну. Выходили на промысел самые отчаянные девки, а разбойный люд ждал темноты. Честные горожане закрывали ставни, им вставать с рассветом. Прим уныло опустил голову. Ему ужасно не понравилось то, что он только что услышал.

– Ма, я не хочу! – глаза его налились слезами. – Не хочу шлюхой становиться. Позорно это! Меня мальчишки засмеют.

– А ну, рот закрой, душегуб малоумный! – Зоя выдала сыну могучую затрещину. – Тебе велит старший, значит, делай! Головой не умеешь работать, так работай задницей. Не убудет от тебя. Уж я-то знаю, о чем говорю. Четырех детей этим ремеслом прокормила.

– Да не надо ему шлюхой становиться! – вмешался Марк. – Наоборот все. Ты, Зоя, научи его ужимкам, которые должны мужеложцу понравиться. Спать ему с ним не придется. Надеюсь…

– Да? – просветлел Прим. – Слава богу! А уж я-то как надеюсь!

– Не придется? – удивилась и Зоя. – Ну ладно. Покажу кое-чего. Я его учила уже, а он прямо из-под клиента сбежал. У, говнюк! – она замахнулась на сына. – Как вспомню! Ох и поколотили меня из-за него. День потом лежала.

– Взгляды искоса, томный голос, движения рук, – приказал Марк. – Не теряйте времени, он через пару дней со мной в Анций поедет.

– В Анций! – Зоя смотрела на Марка в ужасе, прикрыв рот обеими руками. – Страх-то какой! Да там же…

– А ты как думала? – огрызнулся пекарь. – Тут ему оставаться нельзя. Святой отец сказал, толпа язычников его из храма вытащит. А там, как бог даст. Если доволокут до префектуры, Прим на пытку попадет. А могут и просто забить по дороге.

– Все сделаю! – перекрестилась Зоя. Исиду она больше не поминала. На Субуранском Спуске язычников оставалось все меньше и меньше…

* * *

Папа Бонифаций оказался пожилым мужчиной, хорошо за шестьдесят. Он худой, почти изможденный. По слухам, все время держит пост. Простая далматика и крупный серебряный крест на груди. Иных украшений у него нет.

Жил он совсем недалеко – на кладбище Фелицитаты, что у Соляной дороги. Марку даже не по себе стало, когда он вошел в катакомбы, пропахшие смертью. Пресвитер Бонифаций укрылся здесь, когда борьба за папский престол стала особенно жестокой. Если бы не письмо Филиппа, Марк сроду не попал бы сюда. Крепкие молчаливые люди охраняли это место.

Здесь, в катакомбах, кипела целая жизнь. Древний храм, вырубленный еще первыми христианами, прирастал кельями, кладовыми и помещениями для утвари. В такой вот келье и жил первосвященник Запада. Каменный грот освещался лишь тусклым огоньком масляной лампы. Высеченная из песчаника лежанка укрыта тонким тюфяком. В углу, в нише стояла потемневшая икона, около которой тлела лампада.

– Святой отец! Мы все молимся за вас.

Марк опустился на колени и поцеловал протянутую руку.

– Филипп написал мне, как вы молитесь, – укоризненно покачал головой папа. – Кровь льется по улицам Города.

Он сказал это с едва заметным акцентом. Так говорят на востоке империи. Бонифаций – грек. Латынь неродной ему язык.

– Кровь льется во славу господа, святейший, – уверенно сказал Марк. – Схизматики хотят осквернить праведные храмы. Мы не позволим мужеложцу и стяжателю стать епископом.

– Да, из Евлалия епископ, как из наемника-франка, – поморщился Бонифаций. – Я просил братьев не возлагать на меня это бремя. Но Евлалий… Лучше уж я. Мне недолго осталось, так послужу перед смертью святой церкви. Я уже и место для своего упокоения присмотрел (1). Ладно, юноша, заболтались мы. Филипп поручился за тебя, и я готов выслушать. Чего ты хочешь?

– Благословения прошу, – сказал Марк, который так и встал с колен. – Хочу выманить Евлалия в Город. Тогда император разгневается на него, и папой станете вы.

– Как ты это сделаешь? – полюбопытствовал Бонифаций.

– Не хотел бы говорить об этом, ваша святость, – нахально заявил Марк. – Я совершу обман, сыграю на одном из его грехов.

– Это недостойно, – покачал головой папа. – Мне не нужна победа такой ценой.

– Цель оправдывает средства, – поднял глаза Марк, – если это послужит во славу церкви. Малый грех остановит большую кровь. Разве это зло – не благо в глазах господа?

– Как ты сказал?

Бонифаций смотрел на пекаря не мигая. Он как будто окаменел, пытаясь переварить услышанное. Губы на изможденном лице едва заметно шевелились.

– Цель оправдывает средства? Малый грех? – растерянно переспросил он. – Зло во благо? Ты философ? Какую школу ты закончил?

– Я пекарь, ваша святость, – ответил Марк. – Мои слова идут от самого сердца.

– Воистину, страшные слова твои, – задумался папа. – Слишком многое можно оправдать ими. Но если помыслы твои чисты, то сам господь тебя направляет… Хм-м… Странный ты. Не может пекарь излагать подобную мудрость. Хотя Филипп пишет, что ты необычайных талантов юноша. И люди за тобой идут…

– Вы хотели бы привести к Христу весь Рим, святейший? – Марк произнес слова, из-за которых и пришел к этому человеку.

– Конечно, – изумленно посмотрел на него папа. – Город погряз в языческих заблуждениях. Христиан там едва ли больше половины. Но я против насилия. Христос заповедал нам нести любовь.

– А если я знаю, как это сделать без насилия? – Марк пристально посмотрел на папу.

– Я тебе не поверю, – скорбно покачал головой старик.

– Даруйте мне свое благословение, святой отец, – опустил глаза Марк. – А когда займете Латеранский дворец, я помогу вам это сделать. Я простой человек из Субуры, но ведь отец Филипп написал, что люди идут за мной.

– А еще Филипп написал, что ты редкостный наглец, – улыбнулся папа. На смуглом, морщинистом лице, похожем на кору старого дуба, блеснули зубы.

– Он совершенно прав, святейший господин, – снова поднял голову Марк. – Удача дается смелым.

– Я не могу благословить обман, – хмыкнул Бонифаций. – Но если твое дело не приведет к греху, я помолюсь, чтобы Господь направил тебя.

Марк поклонился и вышел, слыша старческое скрежетание:

– Finis media iustificat… Цель оправдывает средства… (2). Ну надо же, какие перлы изрекает этот мальчишка. Августин из Гиппона таких слов достоин, а не пекарь из Субуры.

* * *

От Рима до Анция сорок миль. Марк и Прим присоединились к каравану мулов, бредущих на юг, набросили капюшоны на головы и шли, не вступая в пустые разговоры и не привлекая внимания. Идут и идут себе путники.

Цветущие когда-то долины Лациума пустовали. Много старых пожарищ, на месте которых только-только начала пробиваться зелень. Разоренные деревни, пугающие черными зевами дверей. Одичавшая коза, которая увидела людей и убежала в заросли. Голодный мальчишка, тянущий руку за куском хлеба.

– Старший, а почему тут пусто так? – спросил Прим.

– Не старший, а дядя Гай, – едва слышно процедил Марк. – Ты нас, дурень, под мечи подставишь. Одно подозрение, и мы на пытку попадем. А потом прямиком в море. Нас даже хоронить не станут.

– Да, ста… дядя Гай, – кивнул Прим. – Прости, вырвалось. Так почему тут пусто? Земли вроде добрые, а деревень мало, да и бедные они. Сады брошенные, виноградники.

– Тут готы Алариха прошли, – пояснил Марк. – Дочиста все обобрали. Кого побили, кого в рабство увели. А из тех, кто уцелел, половина потом с голоду подохла. Жрать-то нечего. Остальные в Город набились. Я малой был, но помню тот день. Бегали все, орали, что последние времена наступили.

– Почему жрать нечего было? – Прим в умственном усилии сдвинул брови. Уличный мальчишка о пригородной деревне имел примерно такое же представление, как и о Константинополе. Он ни там, ни там никогда не был.

– Вот дурья твоя башка, – не выдержал Марк. – Да потому что готы в конце августа в Город вошли. Урожай собрали уже, в тут орда германцев. Они не хуже саранчи все выедали по пути. Это же не войско, это целый народ. Они баб и детей за собой вели. Хотели переправиться в Африку, но не вышло у них. Корабли в шторм попали. Они на запад ушли, в Галлию и в Испанию.

– Вот страх-то какой! – Прим уныло посмотрел в сторону. Там руины еще одной деревни. Лишь ветер гулял между обгорелых стен.

– Да, земли вдоль дорог в первую очередь разоряли, – опередил его догадку Марк. – Цезари их строили, чтобы легионы шагали, а, как оказалось, варвары тоже по дорогам ходить умеют. Очень удобно, знаешь ли. Ноги всегда сухие.

– Анций разорили? – спросил Прим.

– Вроде нет, – попытался вспомнить Марк. – Он в стороне остался. Там, кстати, Нерон родился. И его дворец до сих пор цел.

– А Нерон – это кто? – удивленно посмотрел на Марка коренной римлянин, рожденный матерью гречанкой непонятно от кого.

– Расскажу, – кивнул Марк, который на досуге начал почитывать старых авторов. Светоний нашелся у отца Филиппа. Он любил про Нерона, истинного зверя, рассказывать на проповедях.

Анций показался к середине третьего дня. Эти места война и впрямь обошла стороной. Морской берег застроен виллами знати. Множество их брошено, но кое-какие отремонтированы и охраняются свирепого вида стражей. Анций – излюбленное старыми цезарями место отдыха. Сюда приезжали осенью, когда Рим одолевали тучи комаров из окрестных болот. Климат здесь замечательный, море ласковое, а небольшая бухта примет любой корабль, кроме, пожалуй, пузатого африканского зерновоза.

Все окрестные холмы засажены виноградниками и оливковыми рощами, а около хижин бедноты растянуты рыбацкие сети. Ветшающий осколок имперского великолепия живет рыбой.

– Вон тот Нерона дворец? – показал Прим в сторону мраморного портика.

– Наверное, – кивнул Марк. – Мне сказали, что это самое большое здание здесь.

– Только там теперь склады, – удивился глазастый Прим, который внимательно осмотрел кирпичный фасад, с которого безжалостно ободрали мраморную облицовку.

После суматохи Рима Анций, в котором проживало несколько тысяч человек, казался сонной деревней. Люди двигались неспешно, говорили медленно и тихо, и даже жестикулировали без обычной для римлян экспрессии. Сонное местечко, где каждую козу знают в лицо.

Узенькие улочки, стиснутые домами из здешнего туфа, все как одна вели в центр города. Именно там находилось нужное Марку: постоялый двор и дом, где проживал архидиакон Евлалий, именующий себя епископом Рима.

* * *

Марк ошибся. Архидиакон Евлалий и его сторонники поселились на одной из загородных вилл. Там и места побольше, и воздух свежий. Утопающий в ранней зелени домик под черепичной крышей построен квадратом, как и все сейчас. Глухие стены, за которыми можно укрыться от нападения, и внутренний двор с цистерной для воды. Крепкие ворота, около которых скучают двое стражников с копьями. К ним-то и подошел Марк.

– Эй, любезные, – сказал Марк. – Я прислан к святейшему от людей Субуры. У меня послание для него. Как бы мне увидеть нашего епископа?

– О как? – удивились стражники. – Сюда нечасто приходят. Боятся людишки. Как из Рима уехать пришлось, так почитай и нет никого. Ты сегодня первый. Дьякону доложить надо.

Один из воинов ушел, и через четверть часа вернулся с крепким мужчиной лет сорока, в синей далматике до земли. Тот осмотрел Марка с ног до головы и спросил.

– Кто ты и зачем пришел?

– Я Гай из Субуры. У меня послание для святейшего Евлалия, господин, – поклонился Марк. – Меня люди тамошние отправили. Те, что за него, значит…

– Говори, – подошедший уставился на путников тяжелым взглядом.

– Только ему самому могу, – Марк отчаянно замотал головой. – Я Христом поклялся, что до самого епископа дойду. Это важно очень.

– Блаженнейший папа изволит отдыхать после обеда, – сказал дьякон.

– Мы подождем, – смиренно заявил Марк. – Три дня сюда шли, господин. Что нам час-другой…

– Мальчишку здесь оставишь, – приказал дьякон, и Марк покорно скрипнул зубами.

Он ждал часа два, не меньше, измаявшись от безделья. Уже и каждую дверь, выходящую на квадратный двор, оглядел, и заросшую мхом черепицу оценил, и крепкую задницу кухарки, набиравшую воду в цистерне, он оценил тоже. Хорошая задница, аппетитная… Он бы ей, ух!

Но тут его сладостные мечты прервал дьякон.

– Святейший епископ ждет тебя. Близко не подходить, говорить почтительно. Глаза опустить в пол. Проявишь дерзость, получишь палок.

– Да, господин, – покорно кивнул Марк.

Приемная претендента на папский престол пустовала. Секретарь откровенно скучал, а его стол девственно чист. Сюда больше не пишут писем, не шлют документы и прошения. Все замерли в ожидании, опасаясь сделать неверный выбор.

Архидьякон Евлалий оказался рыхлым мужчиной лет пятидесяти, круглощеким, с внимательными, цепкими глазами. Он одет в темную, скромного вида далматику, из-под которой предательски высунулась щегольская нежно-кремовая туника. Башмаки тоже без золотого шитья, но до того тонкой кожи, что Марк даже поежился, представляя их цену. На жирных пальцах – минимум перстней, всего штуки три. Архидьякон Евлалий возложил на себя аскезу. Еще недавно он стоял во главе всех финансовых потоков. Зерно, подаяния, доходы от имений и завещания богатых матрон… А теперь он либо вознесется на самый верх, либо уедет в глушь. Иного не дано. Глаза архидьякона следили за Марком с ленивой расслабленностью, но он даже близко не напоминал простачка.

– Ваша святость, – Марк встал на колени. – Благословите.

– Мир тебе, путник, – коснулся его архидьякон. – Говори.

– Люди Субуры, верные вам, пребывают в печали, – сказал Марк, опустив глаза в пол. Он боялся посмотреть в глаза этому человеку. Боялся до одури! Продолжил:

– Они призывают вас в город. Пресвитеры говорят, что тот, кто отслужит на Пасху в Латеранской базилике, станет епископом. Никто не сможет прогнать его.

– Что за люди тебя прислали? – спросил архидьякон.

– Богатые пекари, мясники… Могу назвать имена святейшему, но они ему ничего не скажут. Мы все слишком ничтожны перед его величием.

– А пресвитеры? Они за кого?

– Те, что в Субуре, за Бонифация, – честно ответил Марк. – Но отец Кастор, дьякон нашего района, за вас горой стоит. Он хлеб дает, вокруг него многие собрались. А я на Спуске живу, там голос не поднять, мигом кости переломают. Нас много, господин, но мы боимся. Схизматики двух мясников покалечили. Без зубов теперь…

– Насчет пасхальной службы ты прав, – задумчиво произнес Евлалий. – И Кастор верный мне человек. Но чем помогут люди Субуры?

– Мы станем щитом, святейший, – горячо сказал Марк. – Сиятельный Симмах за вас, сиятельный Констанций за вас. Августа Галла, как говорят, тоже… Придите в Город, святейший. Остановите кровь. Она льется потоком. Схизматики бьют нас, но верных вам тысячи. Мы запремся в базилике, как в крепости. Никто не посмеет нас тронуть там.

– Хм-м, – Евлалий нахмурился. – Я обдумаю твои слова и приму решение, любезный Гай. Ты можешь вернуться в Рим.

– Молю вас, святейший, – сказал Марк. – Мой племянник хочет посвятить себя церкви. Удостойте его благословения. Он ждет за дверью.

– Пусть войдет, – удивился Евлалий.

В отличие от Марка, Прим глаз не опускал. Напротив, он смотрел смело, а на его точеном лице играла многообещающая улыбка. Мальчишку подстригли перед выходом, а перед визитом на виллу Марк лично расчесал ему волосы, превратив уличного босяка в ангелочка.

Именно на такого ангелочка и смотрел сейчас Евлалий, остолбенев от неожиданности. Прим и впрямь необыкновенно хорош собой, единственный из братьев унаследовав броскую красоту матери.

– Ты хочешь посвятить себя церкви, дитя? – только и смог вымолвить Евлалий.

– Всей душой, ваша святость, – пропел мальчик таким сладким голоском, что Марк незаметно ткнул его в бок. Не переигрывай, мол.

– Вы мои гости, – сказал Евлалий, не отрывая глаз от Прима. – Я буду молиться сегодня вечером в домовой церкви. Пусть этот юноша приходит. Так он получит мое благословение.

– А я могу прийти, святейший? – невинно поинтересовался Марк. – Я тоже благословение хочу…

– Приходи, – с каменным лицом бросил Евлалий. – Но встанешь в конце.

* * *

Марк ходил из угла в угол, меряя шагами крошечную комнатушку, выделенную им… или ему… для ночлега. После богослужения слуги архидьякона незаметно оттерли его в сторону, а потом недвусмысленно приказали идти спать. Но Марку не спалось. Если Прим поведет себя не так, как ему было сказано, всему конец.

Дверь распахнулась от пушечного удара. Прим открыл ее с ноги и ввалился в комнату, раскрасневшийся и потный. Его ощутимо потряхивало. Он сел на койку и вымученно улыбнулся.

– Ну, дядя, ты меня и втравил. Меня едва так не благословили… задница бы треснула. Вот ведь cinaedus… pathicus (3)…

– Все обошлось? – спросил Марк. – Ты все как надо сделал?

– Ага, – кивнул Прим. – Сначала дал немного пообжиматься. Потом девственницей притворился… Хотя я и есть, хм… Потом еще разок подпустил, чтобы он распалился. Потом опять отворот… Все, как мать учила.

– А глазками стрелял? – строго спросил Марк.

– А то! – вытер лоб Прим. – Еще как. И смотрел на него так, будто очень его хочу, но стыд не позволяет. А он, медведь здоровый, едва не заломал меня. Думал, конец уже заднице моей. Уф-ф. Тяжела работа у шлюх. Не подозревал даже.

– Ты самое главное ему сказал? – занервничал Марк. – Мне твои переживания побоку.

– Сказал, – кивнул Прим. – Все, как ты велел. Слышал, мол, что мужеложцам костер полагается. А я на костер не хочу. Я жить хочу, и причем богато. И раз он меня хочет, то пускай поскорее епископом становится. Тогда у меня защитник будет, и никто не посмеет в суд потянуть. А то вдруг в Рим Бонифаций первым придет. Тогда рыбью кость ему обсосанную, а не мою задницу.

– Хорошо-о, – выдохнул Марк. – Надо уносить ноги, пока у него кровь играет.

– Слушай, старший, – Прим вытянулся на кровати. – Не верю я, что такой серьезный дядя побежит за мной, как голодный пес за теплой требухой.

– Правильно не веришь, – зевнул Марк. – Нужное сделал я, а не ты. Ты просто ему кровь разгорячил, вкус к жизни вернул. Он ведь совсем недавно второй после бога был, ни в чем отказа не знал. Он должен снова этого захотеть. Так, чтобы скулы от желания свело. Женщины, золото и власть – суть одна. Обладание. Понимаешь? Такой человек, как Евлалий, в своих желаниях ненасытен. Он ведь поэтому всю жизнь по головам наверх лез. Потому что вкус власти сильнее любого вина. Он хочет приказывать, а не повиноваться. А ты для него не цель, а перчинка в любимом блюде. Просто нужную остроту придал. Понял?

– Нет! – замотал головой Прим. – Когда это ты перец пробовал?

– Спи давай, – вздохнул Марк. – Завтра на рассвете уходим.

1 Папа Бонифаций I похоронен в катакомбах, рядом с церковью св. Фелицитаты, которую он и украсил.

2 Классическая иезуитская формулировка звучит иначе: Finis sanctificat media. Буквально: цель освящает средства.

3 Cinaedus – женоподобный. Pathicus – пассивный мужеложец. Все это очень грубая античная брань.

Глава 9

Тит хмуро сидел в пекарне, положив на стол могучие кулаки. Хлеб на сегодня выпекли к полудню, а на себя позже печь будут. Надо людям отдых дать. Настроение поганое. Марк ушел непонятно куда, а подмастерье Квинт, сказавшийся больным, объявился вдруг на другом конце Субуры здоровее некуда. И где объявился? У Захария объявился! Тот его долей в продажах соблазнил. Подмастерью и долю! Да кто о таком слышал?

– Что за времена начались! – сетовал Тит. – Никакой чести в людях не осталось. Мастера, как последние воры людишек сманивают. Только научился работать, говнюк, так и сбежал. Позор сединам его отца!

– Думаешь, Захарий начнет теперь наши пироги печь? – спросила Марцелла, сев напротив.

– Даже не сомневайся, мать, – насупился Тит. – Квинт все знает. Его Захарий для этого и сманил. Вот и пожили богато…

– Не с нашим счастьем, видно, – вздохнула Марцелла. – Ты не знаешь, почему Марк попросил Лету замуж не выдавать?

– Говорит, тощая очень, в родах помрет, – ответил Тит.

– А ведь верно говорит, – удивленно посмотрела на мужа Марцелла. – Бедра узки, не разродиться ей. Я сама едва не померла, когда Тит младший выходил. Такой же пигалицей была.

– Русций сказал, что со свадьбой не спешит, – уверил Тит. – Сын подождет сколько надо. Думает Русций, это Марк заём от церкви устроил. Больше некому. Марк не признался, но ведь прав будущий сват. Не слыхал я, чтобы отцы ради простого пекаря золотом налево и направо сыпали.

– Марк это, – сказала Лета, которая подошла с тряпкой протереть стол. – Не сомневайтесь даже. Он велел молчать. Святой отец как сказал? Твори добро, чтобы твоя левая рука не знала, что делает правая.

– Теперь ясно все, – кивнул Тит. – Не хочет мой сын с Захарием ссориться. Да только Захарий не дурак, быстрее нас все понял. Савва у него свои долги выкупил. Он тоже в церкви заём взял.

– Значит, Квита он сманил, чтобы нам насолить, – Марцелла сцепила узловатые пальцы. – Как бы опять плохого не вышло.

– Хозяин! Хозяйка! – в пекарню ворвался взмыленный Секунд. – Старший сказал, чтобы вы запирались скорее. Как бы беды не вышло! Там, на форуме такое! Такое!

* * *

Аврелий Аниций Симмах, префект Рима, ближайший родственник Анициев и Симмахов, брезгливо смотрел на колышущееся перед ним людское море. Блестящий оратор, воспитанный лучшими учителями, не мог совладать с толпой грузчиков, лавочников и прочего сброда. Его красивый, хорошо поставленный голос тонул в воплях презренной черни. Префект понятия не имел, что ему делать. До Пасхи семь дней, а в Латеранской базилике заперся папа Евлалий, который вроде как не папа. В Город для проведения пасхальной службы прибыл епископ Ахиллей, и он громко недоумевал по поводу присутствия в базилике посторонних. Из Равенны прискакал гонец с ругательным письмом от императора. Август Гонорий требовал предотвратить беспорядки. А как их предотвратить, если обе партии намерены биться за Латеран? Узнав о письме императора, толпы горожан пришли на форум. Они думали, что государь уже принял решение. И на тот случай, если решение их не устроит, они уже заранее разбились на отряды. У многих в руках камни и палки. Префект переглянулся с викарием и увидел в его глазах затаенный ужас. Помощник показывал глазами на приоткрытую дверь в храме Мира. Они еще успеют сбежать…

* * *

Храм Мира август Веспасиан построил ровно там, где улицы, бегущие со склонов Виминала и Эсквилина вливались в низину форумов. Субура примыкала прямо к площади, заполненной разгоряченной толпой. Люди шли со всего Рима, и не просто шли, а шагали. С палками, камнями и даже ножами под одеждой.

– Вон те Анициев клиенты, – шепнул Марку кабатчик Венаций, который привел мужиков их своего угла. – Я их знаю. Вольноотпущенники, арендаторы и рабы. А вон те Кейониев…

– Мясники идут, – ткнул его Марк. – Они всей коллегий за Евлалия.

– Зато лодочники за нас, – хмыкнул тот. – О! Север с Длинной мужей привел.

Дальний конец Субуры и шел дольше всех. Улица Лонга чуть не на полмили вытянулась. От этого самого места до Диоклетиановых терм. Пока соберешь охочих людей, умаешься. Африканец шел впереди. Он оклемался поразительно быстро, только посох все еще при нем. Он пока уставал быстро. Впрочем, на желании окунуться с головой в политические перипетии Города его немощь не сказалась никак. Смуглая морда сияла белозубой улыбкой, праща занимала законное место на поясе, а ткань туники подозрительно топорщилась. Север подошел и обнялся с присутствующими.

– Драка будет? – деловито спросил он.

– Надеюсь, нет, – многозначительно сказал Марк. – Ты меня хорошо понял, Север? Мы тут стоим, чтобы наверх толпу не пустить. Если полыхнет, пусть к Авентину и Целию идут. На наших улицах им делать нечего.

– Да тут изрядно швали из Заречья набежало, – Север приложил ладонь ко лбу. – Чую, драка все же будет, и знатная.

– Верно дядька Север говорит, – вмешался Секунд, который ошивался тут же. Он показал рукой. – Вон те из-за Тибра пришли! И те! И те! Они по складам шарят. Если сюда заявились, значит, чуют поживу.

– А вон те наши, – кивнул Венаций в сторону угрюмых личностей, стоявших в сторонке с весьма озабоченным видом. – Разбойный люд, ночью промышляет. Знаю их хорошо. Часто у меня пропивают добычу.

– Если начнется драка, беги на Спуск, предупреди людей, чтобы лавки закрывали, – приказал Марк. – А потом на остальные улицы.

– Да, старший, – кивнул Секунд. – Я пока к матери. Тут столько народу собралось, что мы уже два раза за тестом бегали. Мать с братьями с ног падают. Угорели уже от чебуреков этих.

– Деньги из лавки унеси, – шепнул ему Марк, и мальчишка молча кивнул.

А шум на площади нарастал. Тысячи людей орали, не слушая префекта, который патетически возносил к небу руки, шевелил беззвучно губами и гневно хмурил лоб. Отрепетированные с лучшими риторами ужимки на этой площади не работали. Здесь на них абсолютно всем плевать. Гражданская власть на глазах уступала место церкви. Префект Рима, почти небожитель, распинается перед толпой, а него смотрят, как на ничтожную помеху. Потому как не ему принимать судьбоносное решение. И не он в Городе теперь главный. Для многих это стало истинным откровением. Марк это сразу не осознал, а вот Венаций, что был старше его отца, сразу заметил неувязку.

– Ну ты смотри, – крякнул кабатчик. – Потомка консулов уже ни во что ставят. Эк людей вера в Христа поменяла. Лет двадцать назад и помыслить о таком нельзя было.

Люди уже разошлись на две половины, поливая друг друга бранью. И только искры не хватало, сущей мелочи…

– Ах ты, сволочь! – завопил Север, разматывая пращу. – Вон тот, гад, рядом с префектом. Это он приказывал меня пытать!

– Это викарий, – нахмурился Венаций. – Ты бы, Север, поостерегся такую персону срамными словами… Да что ж ты делаешь, дурень! – заорал он в бессилии.

Щелкнула праща, и камень полетел в сторону префекта и его заместителя. Север не попал, и булыжник всего лишь выбил мраморную крошку колонны портика. Но это стало последней каплей. Толпа заревела, и в префекта полетела град камней…

* * *

– Улицу держать! – орал Марк, отступив на Аргилетум, перегороженный телегами.

– Бей схизматиков! – ревели наступающие.

В первых рядах шли дюжие мясники, а за ними тянулись отряды сенаторов. У них в руках ножи, палки, камни… Марк приказал все прилегающие к форуму Веспасиана улицы перекрыть баррикадами, и это дало свои плоды. Субура, оплот папы Бонифация, стояла крепко.

– Ах! – Сосед Петр схватился за лоб, рассеченный брошенным камнем.

– Унесите его! – орал Марк, отбив удар плетенным из лозы щитом. На него наседал мясник, тот самый, что грозил свернуть ему шею.

– Убью, сопляк! – ревел красномордый громила, размахивая дубинкой.

– Что, зубы лишние завелись? – усмехнулся Марк. – Так я исправлю!

Неуклюжий толстяк промахнулся, и дубинка Марка врезалась ему в темя. Мясник охнул, закатил глаза и повис на телеге, через которую тщетно пытался перелезть. А через его тело лезли все новые. Теперь люди Анициев пустили вперед рабов, ведь их жизни стоят дешевле. Те особенно драться не хотели, но деваться некуда. Им грозили плетями, голодом и ссылкой в деревню. Услышав про последнее, рабы взвыли и поперли в наступление. Менять необременительную жизнь в городском доме на жизнь колона… Да избавь от такой напасти все боги, какие есть!

– На, рабское отродье!

Отставной солдат, вылезший с седьмого этажа инсулы, играючи отбил щитом палку и чиркнул по шее неровно остриженного мужичка длинным германским ножом. К горлу Марка подкатил тугой комок. Вроде и сам уже кровь проливал, а все равно никакого упоения боем он не ощущал. Напротив, ощущал мерзкий ужас от того, как глаза человека перед ним внезапно остановились. Как под острым кадыком появилась рана, похожая на глумливую улыбку. И как она наполнилась кровью, ручейком побежавшую на драную тунику. Раб попытался руками унять кровь, но лишь всхлипнул и упал лицом вниз. Увидев это, остальные откатились на десяток шагов, пугливо поглядывая в сторону баррикады. Судя по лицам рабов, ссылка в деревню уже не казалась им такой уж плохой участью.

– Спурий, не убивай понапрасну! – крикнул Марк соседу. – Ткнул бы в ногу!

– Увлекся, старший, – старик весело оскалился. – Это гот был, он сюда мальцом с Радагайсом пришел. Ненавижу эту мразь. Я видел, что они на севере сделали. После них одни вороны остались.

– Командуй пока, Спурий, – показал Марк на баррикаду. – Я остальные улицы обойду.

– Долго тут кровь будет литься, старший? – спросили его соседи.

– Сначала гонец в Равенну поскачет, – загнул палец Марк. – Потом августу нашему доложат. Потом он сюда гонца пришлет. А гонец привезет письмо, где будет написано, что епископом назначается блаженнейший Бонифаций. После этого в город войдут солдаты и всех, кто продолжит буянить, намотают на копья.

– Значит, недолго осталось, – задумчиво почесали затылки соседи.

– Несколько дней точно здесь ночевать будем, – пообещал Марк. – О! Смотрите, мужи! Они снова идут.

* * *

Патриций (1) Флавий Констанций раздраженно шагал по коридорам дворца, не обращая внимания на согбенные спины. Ему душно здесь. Он ненавидел этот город, этих людей, искательно заглядывавших ему в глаза, и свою новую родню. Могучий воин, коренастый, с бычьей шеей, он несся по коридорам дворца, словно матерый секач сквозь стадо овец. Чинуши отпрыгивали в сторону, кланялись и делали приятные лица. А он не делал. Плевать он на них всех хотел.

– Дурак малахольный, – шепнул Констанций едва слышно.

С шурином-императором он расстался только что. Обрюзгший не по годам, страдающий водянкой Гонорий в дела государства вникал не сильно, из всех видов досуга предпочитая кормление кур. Это его безумное увлечение, происходящее от скудоумия и трусости, так бесило магистра обеих армий, что он едва держался, дабы не свернуть ему чахлую шейку.

– И как у великого Феодосия родилось такое… – едва слышно шептал он. – Такое…

Констанций, как бы ни был могущественен, даже помыслить не мог, чтобы сказать подобные слова вслух. Закон об оскорблении величия никто не отменял. Даже жена-августа не поможет, скорее, наоборот, самолично пристроит муженька под меч палача. Она Констанция на дух не переносила, вполне обоснованно считая его мужланом. А он не переносил ее, с превеликим отвращением заделав двух детей. Августа Галла Плацидия вновь беременна, а потому захлопнула двери спальни перед носом мужа. Если родится мальчик, она Констанция к своей особе больше не допустит. Верные люди докладывали, что после его визитов женушка берет павлинье перо, макает в масло и щекочет горло, чтобы как следует очистить желудок. Такая вот у них любовь.

– Сука, подстилка готская, – ругнулся Констанций, припомнив жене ее первый брак в плену. – Небось, когда тебя вонючий германец драл, как последнюю шлюху, нос не задирала. Он бы тебе его мигом отрезал. Жаль, Сигерика (2) убили. Часовню на его могиле построю. Достойнейший был муж.

Патриций зашел в свои покои и насторожился. Начальник императорской канцелярии уж слишком суетлив. Глаза прячет, рукам место не находит. Он всегда так себя вел, когда приходили особенно дерьмовые новости.