Текст книги "Человек из Субуры (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Так, – поднял кубок Марк. – Твое здоровье…

– Берт, – оскалился тот. – У меня имя германское, длинное. Его не выговаривают здесь. Так что просто Берт.

– Как скажешь, – стукнулся с ним Марк. – Ты нашел их?

– Нашел, – кивнул тот. – Начал Прима искать, а его нет нигде. Народ в Субуре онемел просто. И смотрят все зверем. Думал, поколотят меня. Почему так?

– Прим экзактора зарезал, – пояснил Марк. – В церкви сейчас прячется.

– О-ох! – округлил глаза Берт и поставил кубок. – Я слышал про это. Отчаянный малый, уважение ему от нас всех. Я бы не рискнул. И за что вы его?

– Зарезали, значит, было за что, – напустил туману Марк, и Берт понимающе кивнул. – А на людей не обижайся. У нас в Субуре болтать с чужаками не принято. Правило у нас такое: силенциум, молчание. Все, что в Субуре произошло, в Субуре и остается.

– Круто дела ведешь, старший, – уважительно посмотрел на него Берт. – Что ж ты человека своего не уберег? Ему теперь смерть лютая грозит.

– Он не умрет, – отхлебнул Марк. – Его вытащат.

– Чудеса-а, – растерялся варнак. – Слухи ходят, что какой-то пекарь большие дела в Субуре проворачивает, но я не думал, что это ты. Что с людишками делать? Если заплатишь, зарежем и в Тибр бросим. Или на видном месте оставим и слух пустим, от кого привет, значит…

– Не нужно лишней крови, – покачал головой Марк. – Просто палками проучим. Я бы и этого не стал делать, но оскорбление спускать нельзя. Уважать перестанут. Сегодня этих простишь, а завтра людей с моим товаром грабить начнут. А потом кто-нибудь сестру обидит. Нет, Берт, людей накажем соразмерно их вине. Только для начала узнать надо, кто их на это дело подрядил.

Бродяга ушел, а Марк с облегчением выдохнул. Не так-то просто исполнять непривычную роль перед тем, кто слабину чует шкурой. Пока слава работает на него, но кто знает, что будет потом? Если его слабину почуют такие вот Берты, разорвут в момент.

* * *

Да, это были они. Пятеро варнаков из Заречья, которых наняли за серебро поучить одного наглого человечка. Работа привычная, деньги хорошие. Вот они и согласились. Варнаки даже не думали отпираться. Умолять не стали, лишь смотрели обреченно, не ожидая ничего хорошего. Неспроста ведь в твое жилище вламываются на рассвете, приставляют к шее нож и вяжут по рукам и ногам.

Марк брезгливо оглядел очередное бандитское логово. Сарай, где когда-то держали телегу. Сейчас он пустой. На полу черепки, засохшие лужи вина и рыбьи кости. На стене висит пандура, удивительно неплохая, дорогого дерева. Видимо, из добычи. Не успели продать.

Марк снял со стены это римское подобие домры и провел пальцами по туго натянутым струнам. Их всего четыре. Инструмент гулко завибрировал, радуясь, что хоть кто-то захотел услышать его голос. Марк вздохнул и отложил пандуру в сторону.

– Кто вас нанял? – спросил он, надевая на руку кастет.

Старший из нападавших, завороженно глядя на бронзовые шипы, облизал пересохшие губы и просипел:

– Пощади, парень. Мы же не убили тебя. Имени не знаю. Молодой, бородка короткая. Сытый, одет хорошо. Волос черный.

– Это Рим, баран, – Марк пощекотал его шипами. – Тут все черные, белые только германцы.

– Седые еще есть, – выкрутился разбойник. – Этот не седой.

– Приметы имеются? – кольнул его Марк. – Ну там, родинка на щеке? Кривой нос? Шепелявит, может?

– Не знаю! Не бей этой штукой! – взвизгнул бандит, когда Марк занес руку. – Зарежь, раз пришел. Чего глумишься?

– Зубы! – вспомнил второй. – Передние зубы немного назад, как у крысы.

– Ясно. Поучите палками. Костей не ломайте, – приказал Марк.

Значит, все-таки Захарий. Его старший сын приходил договариваться. Хорош сосед. А ведь улыбался, про здоровье спрашивал… Марк повернулся к бандитам.

– А вам, люди, я так скажу: попадетесь на пути или тронете мой товар, ракам скормлю. Заживо.

Он взял пандуру и снова провел по струнам, ощутив острое, почти позабытое наслаждение.

– Это я возьму.

Марк гордо вышел из сарая, слыша, как первые удары сочно впились в человеческую плоть. Он не хотел на это смотреть. И в той жизни напрасной крови не терпел. Никогда не был мясником, как некоторые из его компаньонов, любителей «обозначить» и «уронить». Его всегда воротило от такого. Он ведь из интеллигентной семьи.

Марк провел пальцами по струнам пандуры и словно провалился в прошлое…

* * *

– И снова седая ночь! И только ей доверяю я!

Марк сидел у костра и наяривал на гитаре. Лето, море, одногруппники и Майя, которая смотрит на него заинтересованным взглядом. Он уже не раз пробовал подкатить к ней, но легкомысленная красотка на стеснительного паренька внимания не обращала. Это ведь из-за нее он на гитаре играть выучился и в КВН записался. Он из кожи вон лез, чтобы стать ярким, заметным, как некоторые однокурсники. Пока с девушками шло довольно сложно. Он неглуп, учится хорошо, но денег нет, как нет и особенных перспектив. Мама – врач, папа – проектировщик. Палат каменных не нажили. Ни ларька своего, ни магазина. Голь послеперестроечная, как она есть. У Марка даже машины нет. А потому сердцеедки с экономического факультета, просветив его женским сканером, переключали внимание на кавалеров более денежных.

– Ты знаешь, седая ночь, все мои тайны-ы-ы…

Тяжелый кайф от разбавленного спирта, смешанного с газировкой, придал Марку смелости. Он взял Майю за руку и увлек в сторону берега. Он шутил, она смеялась. А потом он ее поцеловал. И она ответила…

* * *

– Вот черт, – Марк встряхнул головой. – Что толку от воспоминаний этих!

Он уже сидел в доме Децимы, которая кормила Севера с ложечки, а тот лишь кряхтел довольно и пытался чмокнуть ее в ладонь. Вдова испуганно отдергивала руку, но не слишком старалась. Север успевал осуществить свой дерзкий план.

Марк хмыкнул. Бедные люди. Сейчас начало марта, а им до октября мучиться. Что за дурацкие законы? Он снова провел пальцами по струнам, пытаясь взять аккорд, но у него ничего не получалось. Звучание совершенно незнакомое, струн четыре. Даже он, выпускник музыкальной школы по классу фортепьяно, потерялся.

– Ты умеешь на лютне играть? – удивился Север, пришедший в почти приличное состояние. Спина очистилась от гноя и начала заживать ударными темпами. Неимоверное здоровье досталось африканцу.

– Не умею, – признался Марк, – но скоро научусь. Мне кажется, это нетрудно.

– А почему тебе так кажется? – удивился Север. – Музыка – непростое искусство. Ему учат долго. У нас в Карфагене знать своим детям покупает специальных рабов. И стоят те рабы столько, что тебе лучше не знать. А то спать не сможешь.

– Я сыграю на вашем свадебном пире, – пообещал Марк, и Децима порозовела.

Марк еще раз попробовал взять аккорд. Нет, ничего путного он извлечь не смог. Он так и сидел, перебирая струны, все больше и больше убеждаясь, что играть придется отдельные ноты. Тут еще и гриф как резонатор работает, а значит, левая рука куда важнее правой. Именно она и формирует мелодию, зажимая струны или скользя по ним. Впрочем, звучание получалось по восточному тягучим, для знакомых песен совершенно непригодным.

Марк вздохнул. Даже такие музыкальные таланты никаких дивидендов в Риме не принесут. Пандура – инструмент низменный, для таверн и свадеб простонародья. Благородные особы на кифарах играют. Только если душу потешить…

– Эй, чего задумался? – спросил Север, увидев, что друг застыл не моргая. Он сидел так уже давно и, казалось, перестал дышать.

– Да так, – Марк внезапно ожил. – Придумал, как нужного нам епископа в Риме поставить.

Звон глиняного горшка, разлетевшегося по полу, не смог заглушить горестного ругательства африканца. Он все еще хотел жрать. И Север, и Децима смотрели на Марка со священным ужасом. А тот виновато улыбнулся.

– Я это вслух сказал, да? Не обращайте внимания. Наверное, музыкой навеяло…

Глава 7

Марк смотрел на новую печь и одобрительно качал головой. А уж его компаньон Курций и вовсе ходил рядом с ней, словно голодный кот вокруг свежей рыбы. Он гладил ее трясущимися руками, а в глазах стояли слезы. Печь для мастера – основа жизни и центр мироздания.

– Заново учиться надо, – сказал, наконец, Курций. – Я, Марк, пару дней урок сдавать не смогу. Нужно к новой печи приспособиться.

– Верно говоришь, хозяин, – одобрительно кивнул мастер Октус. – Она совсем по-другому жар держит, греется не так, как прежняя. Да и больше намного. К ней заново привыкать нужно.

– Мы тебе поможем, – кивнул Марк. – Часть урока Децима за тебя сдаст, часть мой отец. Потом вернешь.

Да, печь получилась на загляденье. Низкий купол диаметром в два с половиной метра держал жар куда дольше прежнего. Стены сделали толще, засыпав их битым кирпичом и глиной. А уж базальтовый под, ровный как зеркало, вызвал у Курция почти религиозный восторг. Он лег на него и только что не целовал холодный еще камень. Тощий, желчный мужик буквально расцвел, видя этакую красоту.

– Дымоход хорош, – сказал Курций. – Захотел, прибавил тягу, захотел – убавил. Тебя, Октус, на куски разорвут мастера. В очередь выстроятся.

– Правильно сказал, – каркнул кто-то у входа. – На куски разорвем.

Марк знал этого человека. Это Приск, печник из коллегии. Глаза мастера сверкали молниями, а лицо перекосило от ненависти. Натруженные руки сжимались в кулаки.

– Не стыдно вам? – выплюнул печник, упрямо выставив вперед бороду. – Чужаки за еду работать готовы. А мы? Нам-то как быть? К кому за налогом придут? К ним? Да их на этом свете вообще нет! Они беглецы! Между небом и землей живут.

– А ты расценки снижай, жадина! – подбоченился Курций, и Марк сплюнул от досады. Если и можно было сделать большую глупость, то он даже не знал какую.

Через секунду на полу пекарни катался рычащий комок из двух тел. Печник не вынес оскорбления и бросился в атаку, от души приложив субтильному Курцию в скулу. Мастера охаживали друг друга тумаками, Октус спрятался от греха подальше, а Марк попытался растащить их в стороны.

– Ну все! Все! – орал он. – Разошлись! Приск, угомонись! Он, не подумавши, сказал.

– Не подумавши, да…

Мастер-печник сел на лавку, бессильно опустив плечи. Курций налил вина, сунул ему в руку кубок и смущенно замолчал. Они ведь с рождения знакомы. И отцы их знакомы были, и деды… Приск от роду печник, и никаким другим делом заниматься не может. Получается, Марк и Курций ограбили его, отдав работу чужаку.

– Прости, дружище, – неловко сказал Курций. – Марк печь заказал. Он у меня половину выкупает. А печь в зачет платежа пошла. Сам ведь знаешь, лишних денег ни у кого нет.

– Знаю, – хмуро ответил печник, хлюпнув подбитым носом. – Но мне от того не легче. Чужаки все заполонили. Печники, каменщики, углежоги волками воют. Все расценки порушили. Уж и жаловались на них префекту, а все без толку. Дешевле дешевого только ворованное. Грех тебе, Марк! Хлеб у моих детей отнимаешь.

– Следующий заказ твой, Приск, – Марк виновато опустил голову. – Не хотел тебя обидеть. Богом клянусь!

– Я кладу печи, – с потерянным видом произнес Приск. – Мой отец их клал и дед, и прадед. А мои дети, наверное, будут милостыню просить. Смотри, парень, – Приск поднялся, поставив на стол нетронутый кубок. – Ты обещал. Бог накажет, если обманешь.

– А нам что делать? – из глубины пекарни вышел Октус. – Моим детям есть не нужно? Они чем виноваты?

– Да не знаю я! Делайте что хотите! – рыкнул Марк и в расстройстве вышел на улицу. – Курций, два дня у тебя! Ставь пробные хлеба! Не теряй времени!

Марк зашагал по улице в бессильной злобе. Ну не знал он, как поступить! Не знал! И тех понять можно, и этих. Ты мастер коллегии? Будь любезен, делай то же самое, что твой отец. Не нарушай установленный императорами порядок вещей. Нет работы? Твои проблемы, но налог заплати. Налоги – это святое…

– Тебя завтра Либерий видеть хочет, – сказал Тит, когда сын переступил порог.

– Не тебя? – переспросил Марк, но отец лишь покачал головой. Магистр хотел видеть именно его сына.

* * *

Либерий гонял в пальцах четки, которые подарил ему Марк. Хорошая штука, успокаивает. Судя по скорости, с которой щелкали костяшки, спокойствием в коллеги и не пахнет. Толстячок задумчив и смотрит мимо, пока Марк почтительно вытянулся перед ним. Выцветшие фрески на стене изображали то ли радостных крестьян на сборе урожая, то ли битву Сципиона с Ганнибалом, то ли дельфинов, плещущихся в море. Это служило предметом споров уже не первое столетие, но подновить росписи никому и в голову не пришло. Высокое искусство из жизни простых людей уходило безвозвратно, перемещаясь в храмы божьи. Наконец, Либерий прокашлялся и произнес.

– Тут такое дело, парень. Приказано давить тебя. Большими людьми приказано. И как поступить, я не знаю. Мы с тобой вместе теперь. Ты не подводишь, хлеб вовремя сдаешь. Правда, история эта с Еливферием…

– Да меня даже в Риме не было! – возмутился Марк, но Либерий отмахнулся.

– Не верят люди, – продолжил он. – Крови твоей требуют. Пока нового епископа нет, хотят пекарню отца в дым разорить.

– Что за люди? – прямо спросил Марк.

– Обманывать не стану, – поморщился Либерий. – Сам сиятельный Симмах знает теперь имя одного ушлого пекаря. На твоем месте я бы не спешил этому радоваться. Он ведь Евлалия поддержал, если помнишь…

– Что можно сделать?

– Только слегка время потянуть, – впервые посмотрел на него магистр. – Для начала я тебе зерно давать не буду, но урок потребую. Потом, через пару недель, пекарню проверять начну. А дальше ты и сам понял.

– Хм… – задумался Марк. – А когда вы мне зерно перестанете давать?

– Послезавтра, – прозрачно намекнул Либерий.

– Буду должен, почтенный, – поклонился Марк. – Я завтра подгоню все телеги, что в Субуре найду.

– Я слышал, что ты под себя Субуру подбираешь, – медленно произнес магистр. – И те люди слышали. Ты сам знаешь, кто и за что сейчас борется. Таких, как ты, боятся. Если святейший Бонифаций победит, много голов полетит. А ты и подобные тебе в силу войдут.

– Мы молимся за блаженнейшего Бонифация, – Марк скромно потупил взгляд.

– Да, многие ваши молитвы слышали, – вздохнул Либерий. – Кое-кого из них уже схоронить успели. Один твой ручной пес в церкви прячется, другой поротую спину лечит. Что за молодежь пошла! Нет, чтобы по-людски договариваться. Уже и на улицу выйти страшно. Того и гляди малолетний босяк подбежит и ножом в бок пырнет. На покой мне пора.

– Но с вами-то мы друзья, господин магистр.

Либерий вздрогнул, осенив себя крестным знамением, а Марк поморщился. Двусмысленно получилось. Ну да ладно.

Следующим утром к дверям склада выстроилось два десятка телег. Марк забьет все помещения у себя, у Децимы, у Курция, и даже в церкви. Без зерна ему конец. В префектуре, видимо, не нашли желающего еще раз пекарню проинспектировать. Вот, решили через коллегию придавить.

– Да что же делать нам, сын? – Тит трясущимися руками ставил одну печать за другой. – Разорят ведь.

– Не разорят, – сказала Лета, которая прочно заняла место главбуха. Она, высунув язык от усердия, записывала каждый мешок и каждую телегу.

– Эту к Дециме, на Длинную! – скомандовала она, и возчик согласно кивнул.

– Эту к Пуденцию…

– Почему не разорят? – непонимающе повернулся к дочери Тит.

– Марк все устроит, – безмятежно ответила девчонка, перекинув на грудь толстую косу, перевитую красной лентой.

– Мне бы твою уверенность, – хмыкнул Марк.

Времени и у него и впрямь немного. Месяц-другой, и от пекарни останутся рожки да ножки. Если на него появился зуб у самого префекта Рима, то дело плохо. Их весовые категории, мягко говоря, несопоставимы.

* * *

Город продолжало лихорадить. Невнятный император Гонорий, который так и не смог определиться с судьбой Римской кафедры, в очередной раз струсил и никакого решения не принял. Он назначил церковный собор на июль, а двух избранных пап разослал по разным местам. Как и следовало ожидать, ни к чему хорошему это не привело.

Марк с группой крепких мужиков из Субуры стоял у церкви Пуденция, кусая губы. Рядом крутился десяток мальчишек-гонцов. Чуть кто-то перейдет черту, и они побегут во все переулки, собирая подмогу. Марк уже выстроил здесь систему оповещения. И как-то так вышло, что именно его признали командиром ополчения. Приказания его были разумны, а действия умеренны. Даже святые отцы согласились, что потасовку любой грузчик устроить может. А ты поди разговорами вопрос реши. У Марка это получалось лучше всего. Шлейф чужой жутковатой славы упорно тянулся за ним.

– К ним подкрепление идет, старший, – стоявший рядом Никита сжал побитые в кровь кулаки. – Если увидят, что их больше, драться полезут. Надо мальцов посылать.

– Подожди немного, – процедил Марк. – Смотри, кто идет. Спорим, драки не будет.

– Север? – ахнул Никита. – Да не то на ноги встал?

Африканец презрел все указания Марка и вышел на улицу, опираясь на посох. Идти ему тяжело. Он на посохе повисал то и дело. Выглядел Север устрашающе. Голый, в одной набедренной повязке, босой, голова и борода всклокочены. Вместо пояса – праща, в которую за кольца продеты оба его кастета сразу – и Наказующий, и Вразумляющий.

– Почему он голый? – только и смог вымолвить Никита. Да и остальные пялились на Севера в священном ужасе. Так иногда ходили монахи-аскеты, вещающие о приближении конца Света.

– Децима одежду спрятала, но не помогло, – пояснил Марк, который, в отличие от соседей, обладал умом сугубо практическим.

Север встал напротив сторонников Евлалия, отбросил посох, размотал пращу и медленно, со вкусом вдел пальцы в кастеты.

– Укрепи, господь, руку мою, – пропел он и обратился к притихшим прихожанам. – А? Не слышу? Тут гавкал кто-то? Подраться хотите? Ты, жирный, будешь со мной драться?

– Н-нет… – замотал головой лавочник с Длинной, который по недомыслию выбрал не того епископа.

– Так иди домой, к жене, – презрительно ответил Север. – Ты же пирожник. Какого демона тебе понадобилось тут? У тебя яйца только в выпечке, и те куриные. Домой пошел! Вечером зайду, проверю. Если тебя там не будет, накажу.

Пирожник, бледнея на глазах, пробился через толпу и побрел в сторону дома, то и дело оглядываясь. Остальные его товарищи, дурея от свирепого взгляда африканца, тоже сделали шаг назад. Встречаясь с ним глазами, люди опускали головы. Их много, они могут просто затоптать этого худого, жилистого мужика. Но никто из них не решился напасть первым. Они знали, что с ними случится, когда он придет в себя. А в том, что он придет, ни у кого сомнений не оставалось. Слухи из подвалов префектуры шли совершенно дикие.

– Пошли вон отсюда! – презрительно бросил Север. – От вас воняет страхом. Зачем приперлись, если боитесь умереть? Идите к женам и детям. Подумайте о них. Если начнется драка, я возьму десять жизней за одну свою. Ну! Вы еще здесь? Тогда пора начинать. Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его…

Четыре десятка лавочников, мастеровых и бездельников, сидящих на бесплатном хлебе, дрогнули и потекли вниз по улице, на глазах теряя боевой задор. Через минуту площадь у церкви опустела.

– Радуйтесь, братья! – Север с кряхтением поднял посох и пошел в храм. – Простите за недостойный вид. Хозяйка велела лежать и мазать спину. А я вот решил исповедаться и причаститься. Думается мне, это полезней мазей будет.

– Вот ведь отморозок, – с любовью сказал Марк, с содроганием разглядывая спину, исчерченную багровыми, едва зажившими рубцами.

Север вошел в базилику, любуясь мозаиками апсиды. Красота неимоверная, это даже Марк признавал. Искуснейшие мастера еще есть в Риме, и только церковь дает им работу. Каменщики, художники и резчики жили за счет заказов епископа, потому как никаких других заказов у них просто не было. Император больше ничего не строил, лишь чинил крепостные стены. Да и за это норовил не платить, придумывая все новые повинности.

– Вот елки-палки, – почесал башку Марк. – И вроде бы церковь не производит ничего. А хлеб людям дает, мастеров поддерживает… Я это по-другому себе представлял.

Да, к изумлению насквозь рационального человека, церковь в Риме не была лишь ритуальным учреждением. Она несла вполне ощутимую социальную нагрузку. Не сравнить с той, что осталась в прошлой жизни. Диаконии раздавали хлеб, чтецы и экзорцисты (1) утешали вдов и ходили по домам, зная нужды людей. А стройка новых базилик держала на плаву множество семей, не имевших иного заработка. Язычество сдавало по всем фронтам, уступая этому напору. Лишь старые сенаторские семьи поддерживали в нем жизнь. Они еще цеплялись за тени прошлого… Марк знал, что церковь в Риме победит, и он не собирался плыть против течения. Да и не хотел, если честно. Власть такого, как пресвитер Филипп куда большее благо, чем власть Афрания и ему подобных.

– Не могу понять, что с Севером делать, – рядом встал священник. – То ли святой он, то ли демонами одержим. Что думаешь, Марк?

– Ничего не думаю, – честно ответил пекарь. – Я люблю людей не за что-то, а просто так. Севера я люблю как брата. Не пристало в братьях искать недостатки. Какие есть, такие и есть.

– Надо же, – пресвитер Филипп смотрел на него широко открытыми глазами. – Гладко излагаешь, парень. Ученому ритору впору. Твой отец – простой мастер, который едва читать умеет. А мать не умеет и того. Да откуда это в тебе?

– Само заползло, – пошутил было Марк, но пресвитер шутки не понял, нахмурился.

Марк решил сгладить ситуацию и заодно обсудить вопрос, который мучил его последние дни.

– Я, святой отец, придумал, как Евлалия сокрушить.

– Не смей кровь проливать! – полыхнули глаза священника. – Прокляну.

– Да не стану я его убивать, – поспешил уверить его Марк. – Хочу сделать так, чтобы он в Рим приехал.

– Но ему нельзя в Рим! – непонимающе уставился на него Филипп. – Император запрет наложил, пока собор в Сполетии не решит судьбу кафедры. А пасхальную службу епископ Ахиллей проведет. Тут ведь вся драка из-за нее. Кто из двоих в Латеранской базилике пасхальную службу проведет, тот и епископ. С ним даже император ничего сделать не сможет. Обычай такой.

– Так и я о том, – Марк улыбнулся. – Ему нельзя в Рим, понимаете… Если я дельце одно проверну… Небольшой грех, во славу божию…

– Ах ты, лис, – всплеснул руками отец Филипп. – Если без крови, то благословляю. Отпущу грехи твои, ибо на благо церкви они.

– Маловато будет, святой отец, – нахально ответил Марк. – Мне понадобится благословение самого блаженнейшего Бонифация.

– Ничего мне рассказать не хочешь? – спросил пресвитер, нахмурив брови.

– Нет, – покачал головой Марк. – Вас эта грязь коснуться не должна. Уж больно дело гадостное намечается.

– Тогда поезжай к святейшему, – не меняясь в лице, кивнул отец Филипп. – Письмо я тебе дам. С ним к нему сразу пропустят.

– У меня просьба будет, – склонил голову Марк. – Пекарь Савва в долгах. Он прихожанин наш. Не сможет церковь изыскать шесть солидов? Он отдаст…

– Смотрю я на тебя и не пойму, – аскетичное лицо пресвитера окаменело, а губы превратились в две узкие ниточки. – Вроде ты наглец, каких свет не видывал. Но ведь просишь не для себя. Русций и сыновья самыми преданными прихожанами стали. Соседей к свету Христову привели. И первый платеж по долгу уже внесли. Найду на благое дело. Иди с богом, Марк!

– В свое письмо включите Прима, святой отец, – набрал воздуха Марк. – Он со мной поедет.

– Включу! – кивнул Филипп. – Сам о том хотел просить тебя. Уведи его отсюда, ради Христа.

– Почему? – напрягся Марк. – Вы что-то знаете?

– Сиятельный Симмах – истинный язычник, хоть и крещен, – невесело усмехнулся пресвитер. – Его дядя Квинт до самой смерти демонам поклонялся. А префект наш – лицемер, который веру променял на власть. Поверь, ему плевать на защиту церкви. До меня доносятся слухи, что скоро сюда подойдет толпа поклонников эллинских демонов. Прима силой вытащат из храма.

– Тогда тем более его нужно увести отсюда, – нахмурился юноша.

Марк шел вниз по Спуску, насвистывая песенку про пекарей-высотников. Сердце его пело. Савва освободится не только от своих долгов, но и от тягостной опеки Захария, который эти долги выкупил. Сделать богоугодное дело, ослабить врага и при этом не потратить ни нуммия. Нет, день сегодня необыкновенно хорош.

– Марк, – из лавки выглянул отец. – Квинт заболел. Иди хлеба сажать. Парни вдвоем не справятся.

– Иду, – кивнул Марк.

Даже необходимость немного поджариться около печи не могла испортить ему настроения. Он поймал какого-то мальчишку и велел.

– Эй, малец! Беги в чебуречную. Скажи Зое, что я жду ее после заката.

– Да, старший, – преданно уставился на него мальчишка, вылезший с седьмого этажа инсулы, и побежал, сверкая черными пятками.

Гадостное дело я замыслил, думал Марк, чувствуя, как лицо опалило безумным жаром. Тут без умелой шлюхи никак…

1 Экзорцист – одна из низших церковных должностей. Иерархия на это время такова: привратник, экзорцист, чтец, иподиакон, диакон, пресвитер.