Текст книги "Человек из Субуры (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

А вот Марк разглядывал коридоры с жадным удивлением. Никакого белого мрамора! Все статуи ярко раскрашены, а у многих вместо зрачков вставлены цветные камни. Издалека их можно за живых людей принять, ведь даже лица и руки выкрашены в телесный цвет.

– Тебе тут ждать, – скомандовал отец Филипп, и Марк подчинился.

Пресвитеры вошли в преддверие тронного зала, а пекарь остался в коридоре, одновременно любуясь изысканной мозаикой пола и пытаясь выловить кого-то из слуг, снующих туда-сюда. Выбирал он тех, кто выглядел попроще. Хватать за рукав разодетого в шелка комита или префекта ему и в голову не пришло. Перед такими людьми даже куратор Афраний – всего лишь таракан, ничтожный чинуша-взяточник. За подобную дерзость простого пекаря высекут плетью и вышвырнут из города.

– Пс! Пойди сюда! – позвал Марк какого-то человечка в простой тунике. Тот волок бронзовую вазу и явно сам испугался того места, куда зашел.

– Чего тебе? – недоуменно взглянул на него слуга.

– Ты знаешь доместика Аэция? – спросил Марк.

– Ну, знаю, – ответил тот. – Из свиты нашего августа господин.

– Приведи его сюда, – попросил Марк. – Скажи, что для него важное сообщение из Рима. А я тебе силикву дам.

– Не видишь, я вазу несу? – жадно пошевелил носом слуга.

– Ставь на пол, а я посторожу, – предложил Марк. – Не волнуйся, не украду. Тут же стража везде.

– Жди, – воровато оглянулся слуга и поставил вазу у ног Марка.

Ожидание растянулось минут на тридцать. Марк уже заскучал. Дворец императора оказался тем еще проходным двором. Делегации заходили одна за другой, рассасываясь в бесконечных коридорах. Одни шли к патрицию Констанцию, вторые к магистру оффиций, третьи к префекту претория или к чинам пониже. Дворец этот служил не столько домом императору Гонорию, сколько зданием правительства и его канцелярией. Оттого народу здесь бродило несметное количество, и Марк перестал удивляться тому факту, что римские императоры чрезвычайно редко умирали своей смертью. Обстановка крайне способствовала.

– Вот этот вас спрашивал, господин, – раздался голос дворцового служителя, который неуловимым движением выхватил монету и удалился вместе с вазой.

Эпический герой, покоривший вечность, оказался среднего роста мужчиной до тридцати, довольно приятным, с густыми волосами, подрезанными челкой надо лбом. Он одет в тонкую льняную далматику, перетянутую таким поясом, что Марк дар речи потерял. Чеканных золотых пластин на ней хватило бы всей его улице лет за десять хрисаргир оплатить.

– Господин! – Марк почтительно поклонился. – У меня для вас важное сообщение. Прошу выслушать до конца.

– Говори, – настороженно произнес Аэций.

– Молился я, и было мне видение, – Марк набрал воздуха в грудь. – Святой Петр явился и сказал мне, что вам суждено спасти империю от гибели.

– Ты кто такой? – резко спросил доместик, ноздри которого начали раздуваться от гнева.

– Я Марк, пекарь. Простой человек из Субуры.

– Святой Петр рассказал тебе обо мне, пекарь? – насмешливо спросил Аэций. – Да ты пьян? Или просто дурак? Я велю выбросить тебя отсюда.

– Очнулся я после молитвы, господин, – затараторил Марк, облившись потом. – А в руке у меня вот это! Святой сказал, что пока это на вас, вы не погибнете в битве. Раны будут, но смерть обойдет вас стороной. И вы будете расти в чинах.

– Это что, серебро? – Аэций удивленно крутил в руках крошечную икону с ликом святого Петра.

– Серебро, господин, – ответил Марк. – Я простой пекарь. Мне столько и за два месяца не заработать.

– Ты не переплавил это и пришел из Рима, чтобы отдать мне? – изумленно посмотрел на него Аэций. Он все еще не верил в происходящее.

– Все так, господин, – поклонился Марк. – И я предвосхищу ваш вопрос. Я не жду награды. Более того, я ее не приму.

– Но почему? – Аэций совершенно растерялся. – Ты достоин награды.

– Я уже вознагражден, господин, – ответил Марк. – Когда воля святого забросит вас на самый верх, просто вспомните, что в Риме у вас есть верный слуга.

– Как тебя? – переспросил Аэций.

– Марк. Марк с Субуранского спуска. Я пекарь. Меня все знают там.

– Я запомнил тебя, человек из Субуры, – задумчиво произнес Аэций. – Все это похоже на дурную шутку или на интригу врагов. Но что может быть опасного в лике святого, я не понимаю.

– Позвольте уйти, господин? – поклонился Марк.

– Иди, – Аэций смотрел на него не мигая. – Странный ты, человек из Субуры.

– Да, мне это часто говорят, – ответил Марк. – Как думаете, святой Петр явится мне еще? Найдите меня, когда станете великим. Я вам обязательно расскажу.

Глава 5

Всю следующую неделю Субуру трясли как грушу. По домам ходили слуги префекта и опрашивали всех подряд. Они искали какого-то мальчишку и сирийца. Пекаря Тита допрашивали раз десять, и каждый раз новые люди. Если бы вся улица не заявила, что он в тот день шагу не сделал за порог своей пекарни, плохо бы ему пришлось. Чиновники префекта грозили бичеванием и казнью на арене. Даже клятвы на святом кресте не помогли. Титу просто не верили.

– Да не делал я этого! – в сердцах заревел пекарь, когда к нему пришли в очередной раз. – Хотите, на пытку берите! Я хлеб пек! Хлеб! Меня вся улица знает! Я не варнак какой-то! Я мастер уважаемый!

– А кто это сделал? – пристально посмотрел на него чиновник. – Кого ты подговорил, пекарь, на это преступление?

– Когда подговорил? – Тит устало сел за стол. – Я же не выходил отсюда.

– А кто выходил? – наседал чиновник.

– Я выходила, – сказала Лета. – Может, это я и убила их, господин? Вы не смотрите, что тощая, я боевая с ножом.

– Уймись, дурочка, пока и тебя на пытку не взяли, – брезгливо скривился чиновник. – Сама в преступлении признаешься. А ты, пекарь, берегись. Ты под подозрением теперь. Убийство слуг императора тебе с рук не сойдет. Ты единственный, кому их смерть выгодна.

– Да в уме ли вы, господин? – горестно усмехнулся Тит. – В чем выгода моя? Что вот-вот под плеть лягу? Под плетью в чем хочешь признаешься. Даже в том, чего не делал. Не убивал я никого. Я отсюда только к закату вышел.

– Смотри, негодяй, – погрозил чиновник и вышел за порог.

Понемногу мучения пекаря Тита сошли на нет, но город как будто сквозь сито решили пропустить. Убийство чиновников префектуры – неслыханное преступление. Ничего подобного даже старики-сенаторы припомнить не могли. Только скорбно качали головами и сетовали на обнаглевшую чернь.

Волей-неволей ржавое колесо правосудия скрипнуло, и по улицам пошли нотарии префекта и стражники городских когорт. Никаких других дел у чиновников не осталось. Все силы бросили, чтобы преступление раскрыть. Они опрашивали всех подряд, а рабов секли без лишних разговоров. Пытать гражданина без доказательств нельзя по закону, а вот рабов можно. Вопль возмущения разнесся над Субурой, Виминалом и Целием. Люди не понимали, за что их имущество калечат. Может, варнак вообще не отсюда. Мало ли что какого-то писца неподалеку зарезали. Это же Рим, тут все время кого-то режут. Может, убийца давно в катакомбах прячется.

Стража пошла по городу частым бреднем, собирая и просеивая десятки пустых доносов. Сирийцев в Риме тысячи, и нескольких из них посадили в подвал префектуры. Туда же гнали и всех подозрительных, с побитыми лицами, переловив попутно множество беглых рабов, колонов, уличных разбойников и дезертиров. А мальчишек подходящего возраста в Риме столько, что голова кружится. Презренная чернь плодится без остановки…

Слуги августа заметили одну странность. В трущобах Субуры люди стали уж очень молчаливы. Зыркают исподлобья и говорят так, что не понять ничего. Уклончиво отвечают, да еще и с таким видом, будто одолжение делают. Соглядатаи сказали, что тут новое правило появилось – силенциум, молчание. И означало оно следующее: то, что произошло в Субуре, остается в Субуре. Слишком болтливым могут и бока намять.

А потом особенно въедливый нотарий высек рабов некой Децимы с улицы Длинной и выяснил, что один ее работник славится весьма буйным нравом. И как раз в тот день он вернулся домой побитый, после чего пил вино с мальчишкой лет тринадцати. Прим того мальчишку зовут. Он где-то неподалеку живет.

Ржавое колесо правосудия скрипнуло еще раз…

* * *

Через пыточную прошло уже множество людей. Вопли стояли такие, что префектура едва не рухнула. Ликторы лютовали, меняя истрепанные плети. Перепороли множество сирийцев, множество тех, кто был в тот день на форуме, и даже несколько мальчишек, схваченных под горячую руку.

Нотарий устал. Перед ним лежало множество восковых табличек, исписанных глупостями, выбитыми из одуревших от боли людей. Толку от написанного ровно никакого. Все они свою вину отрицали.

– Еще один остался, господин, – потный, изможденный работой ликтор вытер пот со лба. – Может, передохнем. А? Ну мочи уже нет. Все руки отмотал. А этого я помню. Он на всю голову скорбный. Ругаться будет и хохотать.

– Потом отдохнешь, – решительно заявил нотарий, который ужасно хотел попасть домой до темноты. – Тащи его сюда.

– Слушаюсь, господин, – уныло заявил ликтор и вышел в коридор.

– Эй вы, африканца ведите! Не ходит? Ну, тогда несите! Господин викарий велел его с пристрастим допросить. Уж больно гадостными словами его этот схизматик попотчевал.

Избитого Севера втащили на руках и привязали к скамье. Он весело скалил белые зубы и рычал, когда плеть падала на его окровавленную спину. А потом жуткая боль победила, и голова его бессильно упала на скамью. Сыск в Риме не отличался особенной игрой ума. Времена Цицерона остались в прошлом. Тут сначала били, потом задавали вопросы, а потом снова били. Этот день исключением не стал.

– За что ты убил экзактора Еливферия и его людей?

На Севера вылили ведро воды, и он замычал, отрицательно мотая головой. Били его уже не первый день, но вырвать признание так и не смогли. Как не смогли найти мальчишку, с которым он пил в тот день. Прим словно сквозь землю провалился. Мать клялась всеми святыми, что не ведает ничего, а братья, даже получив плетей, не признались. Только выли, как полоумные, и молили о пощаде.

– За что ты убил экзактора Еливферия и его людей? – донеслось до Севера сквозь кровавую пелену.

– Не я, – упрямо шептал он. – Не убивал.

– Смотри, насмерть забьем, – грозили ему.

– Забей, слуга нечистого, – усмехался африканец рассеченными губами. – Мне по нраву твои старания. Мучеником в царствие небесное войду. Одесную господа нашего сяду. Бей еще!

– Почему лицо и тело в синяках? – в сотый раз спросил его нотарий.

– Дрался, – хрипел Север.

– Зачем?

– Во славу божию, – отвечал тот. – Людей спросите, я схизматиков от церкви прогнал.

– Это раньше было, – терпеливо кивнул нотарий. – И не схизматики они, а добрые прихожане. Схизматик – это ты. Бонифаций твой в катакомбах сидит. Ему оттуда выезжать нельзя. Почему в тот день побитый пришел?

– Говорил уже, в драку попал, – шептал Север. – На форуме сириец какой-то заорал про папу Евлалия, и началось… Кого хотите спросите. Там многих побили, не меня одного.

– Где мальчишка Прим?

– Я не отец ему… А тебе сдохнуть желаю, сучий выкормыш, сатаны слуга…

– Ну до чего упрямая скотина, – утер пот нотарий. – Схизматик проклятый. Подвесьте его и секите дальше.

– Не выдержит, господин, – покачал головой ликтор, исполняющий роль палача. – Помрет прямо здесь. У него на спине и клочка кожи не осталось.

– Тогда тащите его в камеру, – раздраженно ответил нотарий. – А сюда следующего ведите. Того, что с подбитым глазом. Он тоже в тот день на форуме был.

* * *

– Эй, Прим! Ты здесь? Выходи!

Громкий шепот Фаусты едва слышен в ночной тишине склада. Мешки с зерном стояли тут почти до потолка, и любой звук вязнул в них без следа. Раздался шорох, и мальчишка показался из темноты, зажимая нос. Пыль лезла туда, и он едва держался, чтобы не чихнуть. Но нельзя, услышат.

– На, – Фауста протянула ему хлеб, и Прим жадно вцепился в него зубами. – Один взяла, больше нельзя, заметят. Сказала, что сама съела.

– Ум-м, – промычал Прим. – Спасибо, Фауста, век не забуду. Что слышно?

– Да ничего хорошего, – девчушка присела на мешок, пригорюнившись совершенно по-бабьи. – Мать твою и братьев высекли. Хорошо, что они не знают ничего. Отца моего не тронули, не за что вроде. А вот с Севером плохо все. Хозяйка Децима денег в префектуру отнесла. Ей сказали, пытают его страшно, а он не признается ни в чем. Только хохочет в бреду. Проклятиями сыплет и радуется, что мучеником в царствие небесное войдет.

– Это я виноват, – плечи мальчишки согнулись. Он заплакал, размазывая слез по чумазому лицу. – Из-за меня Севера пытают. Он мне вместо отца был, а я… Дурак! Дурак! На!

– Это что? – Фауста изумленно посмотрела на крупную серебряную фибулу, лежащую на ладони. – Дорогая вещь. Откуда она у тебя?

– Да с экзактора покойного снял, – усмехнулся Прим сквозь слезы. – Богом заклинаю, Фауста. Сходи завтра к Юлиевой базилике. Найди Виктора. Это законник, с которым старший работает. Он на ступенях суда клиентов ловит. Отдай ему фибулу и спроси, как поступить. Как Севера вытащить? Если он не скажет ничего, я к первому же патрулю подойду и сдамся.

– Я тебе сдамся, дурак! – Фауста стукнула его крепким кулачком. – Ты уже глупостей наделал. Жди Марка, он разберется. Видела я этого Виктора в пекарне. Завтра на форум схожу.

Фауста зажала фибулу в кулачке и подняла голову прислушиваясь.

– Мамка зовет. Сейчас дом закроют. А ты не вздумай на зерно гадить. Это же зерно. Имей совесть.

* * *

Флавий Виктор с тоской смотрел на бушующее людское море. Работы сейчас мало. Людей интересуют выборы епископа, а не сделки и тяжбы. Все теперь крутилось вокруг этого, а когда на форуме зарезали чиновников префектуры, так и вовсе…

– Соседа моего едва до смерти не засекли, – послышалось неподалеку.

– За что?

– Из Антиохии он, сириец…

– Лютуют ликторы. Чай, не каждый день экзакторов режут…

– Вот бы и нашего, кровопийцу… Молебен за того мальчишку закажу…

– Уймись, башка ослиная! Не приведи боги, сам под плеть попадешь!

Такое Флавий Виктор слышал целый день. Живот юриста тянула сосущая пустота, а дома его ждали голодные глаза жены и детей. Безмятежная и сытая жизнь в Британии уже подернулась пеленой забвения. Как будто и не был он никогда уважаемым адвокатом, известным на весь остров. Та провинция ведь не в один миг рухнула. Варвары поднимали голову несколько лет, проверяли на прочность малыми набегами. И только совсем недавно Британия свалилась в кровавый адский пожар. Города юга по большей части уцелели, перейдя под власть бриттских вождей. Там теперь никому адвокаты не нужны. А вот на севере все гораздо хуже. Неудержимые орды пиктов выплеснуло из-за стены Адриана. Флавий Виктор вздрогнул от воспоминаний. Он гнал их от себя, но они приходили все равно.

– Господин Виктор? – раздался звонкий голосок.

Перед ним стояла девочка лет десяти. Она странно знакома. Он точно где-то ее видел. А где? Да, в пекарне Марка он ее видел. Они в тот день купчую составляли, а она смотрела через плечо брата, шевеля губами. Эта девчушка грамотна. Законник еще удивился тогда. Зачем бы грамота дочери пекаря? Девочка прехорошенькая, а когда улыбается, на щечках появляются очаровательные ямочки. Он помнит, как она заразительно хохотала. А вот теперь смотрит серьезно, а в ее глазах прячется страх.

– Ты сестра Марка? – спросил он.

– Да, меня зовут Фауста, – кивнула девочка. – Одному человеку нужна ваша помощь. Он готов заплатить. Вот!

И она положила в его ладонь тяжелую серебряную фибулу. У бывшего адвоката даже сердце заколотилось. Тут серебра не меньше, чем на полсолида. И поесть хватит, и за угол в инсуле заплатить. Сердце забилось в радостном предвкушении. Неужели хотя бы сегодня он увидит улыбку на изможденном лице жены? Но тут в нем совесть взыграла.

– Я уважаю твоего брата, девочка, – сказал Виктор. – Плата очень велика. А я даже не смогу выступить в суде. Я не внесен в матрикул. Дело должно быть очень серьезным, чтобы я взял столько.

– Дело серьезней некуда, – девочка улыбнулась невесело, и на гладких щечках вновь появились ямочки. – Это просил Прим передать. Мальчишка, который экзактора зарезал.

– Святые угодники! – побледнел Виктор. – Да я и помочь ему не смогу. За такое лютая смерть положена. Лет ему сколько?

– Тринадцать, господин, – сказала Фауста. – Или четырнадцать…

– Ему двенадцать, девочка, – едва слышно произнес Виктор. – Запомни, ему двенадцать, и ни днем больше! Если мелкий и щуплый, пусть скажет, что одиннадцать. Матери его скажи и братьям. Это важно. Поняла?

– Поняла, – кивнула Фауста. – Севера, друга Марка взяли. Его пытают в подвале префектуры.

– Он не признался? – быстро посмотрел на нее Виктор. Девочка отрицательно покачала головой. – Если не признался, то его еще можно спасти. Если признается, ему конец. Казнят мечом или повесят.

– А Приму что делать? – наивно посмотрел на него Фауста.

– Бежать в церковь и убежища просить, – прошептал Виктор. – Бежать прямо сейчас. Я подойду туда и буду с ним все время. Куда он пойдет?

– К Пуденцию, – сказала Фауста, развернулась и исчезла в толпе.

– Святые угодники, помогите мне, – выдохнул в радостном предвкушении Флавий Виктор. – Пора идти. Деньги за работу получены, надо их отрабатывать.

* * *

Марк миновал Фламиниевы ворота и даже перекрестился от нахлынувших чувств. Неужели он дома? Полтора месяца прошло, февраль заканчивается. Дорога тяжелая вышла. Одного из священников даже схоронили в дне пути от Рима. Он сгорел от лихорадки, подхватив ее на пронизывающем ветру.

– Хорошо сходили, – улыбнулся Марк отцу Филиппу. – Я даже представить не мог, что император собственный указ приостановит. Получается, нет теперь в Риме епископа.

– Получается, нет, – засмеялся пресвитер. – Вот Евлалий расстроился. Ему ведь приказано в Анций ехать. Пока собор в Сполетии судьбу кафедры не решит, ни одному из них нельзя в Рим входить.

Они брели через прямую как стрела виа Фламиниа. Длиннейшая улица шла от ворот до улицы Широкой, а та спускалась в низину у Капитолия, прямо к форумам. Они протолкались через массы людей, попрощались с пресвитерами, обнялись и расцеловали каждого. Пекарь сдружился с ними в дороге.

– Нам налево, Марк, – сказал отец Филипп, когда все разошлись. – Мы с тобой одни из Субуры.

– Пойдемте через Аргилетум, святой отец, – Марк потащил Филиппа за рукав. – Я вас чебуреками угощу. Теми, что вам в прошлый раз не достались.

– А пойдем, – милостиво кивнул Филипп. – Сегодня не постный день вроде бы. А запах у тех гуннских пирожков такой, что и святой оскоромится.

Неспокойные трущобы начинались прямо за сердцем города, форумом Траяна. Помпезное чудо архитектуры, на которое потратили колоссальную дакийскую добычу, плавно переходило в относительно респектабельную улицу Аргилетум. За ней уже начинались переулки Субуры. Пьяные солдаты в попинах, дешевые шлюхи, разбойники и грязь. Странное соседство, но так уж вышло. Тут, на бойком месте, и поставил Марк свою чебуречную. Он бы ее даже вслепую нашел.

– У-у-у! – Марк едва не завыл по-волчьи, почуяв запах баранины и лука.

– Старший! Ты вернулся! – малыш Франк завизжал в восторге и бросился обниматься. И уже когда залез на руки, затараторил как сорока.

– Пекарню твою штрафами разорить хотели! За то, что с людьми Евлалия бился.

– Как посмели? – воскликнул пресвитер. – Вот нечестивцы!

– А Прим экзактора зарезал! – похвалился Франк. – Нас с мамкой плетями били. Я почти не плакал. Немного совсем.

– Чего-о? – ошеломленный Марк переглянулся с пресвитером. – Как зарезал? Вас, дурней, ни на миг оставить нельзя?

– Севера взяли, – стрекотал малыш. – Его ликторы пытают, а он не признается ни в чем. Только орет и по матери их кроет.

– Где Прим? – резко спросил Марк.

– Прим у Пуденция спрятался, – пояснил Франк. – Его законник научил. Брат на пороге церкви встал и в убийстве признался. За ним стража пришла, а дьякон Евгений не отдал его. Сказал, что нипочем не выдаст дитя на расправу. А еще сказал, что церковное убежище священно. И вообще, суд епископа решать его судьбу станет. А пока пресвитера Филиппа нет, пусть слуги префекта-язычника проваливают! Вот!

– Да уж, поели гуннских пирожков, – с сожалением протянул отец Филипп. – Пойдем в церковь, Марк. У меня что-то аппетит пропал. А ты, малыш, пойдешь с нами. Тебе придется рассказать все с самого сначала, но медленно. Боюсь, моя старая голова лопнет от такого количества новостей.

Глава 6

Марк сидел на пороге церкви, обняв Прима за вздрагивающие плечи. Отчаянный мальчишка сломался. Несчастье, случившееся с Севером, совсем подкосило его. Марк даже ругать его не стал, просто сел рядом. И адвокат тоже сел, не боясь испачкать и без того не слишком чистую далматику.

– Спасибо тебе, Виктор, – сказал Марк. – Надоумил.

– Мне заплачено, – пожал тот плечами. – Я просто выполняю свою работу. Этому юноше нет четырнадцати, а значит, он считается impubes, не достигшим зрелости. Домиций Ульпиан в своих трудах утверждает, что таких преступников нельзя карать, как взрослых. Они не ведают, что творят ввиду малоумия.

– Так его отпустить могут? – Марк в изумлении поднял брови.

– Не все так просто, – поморщился Виктор. – Есть норма, которую ввел Юлий Павел, величайший из пяти великих юристов. Он писал: Malitia supplet aetatem.

– Злой умысел восполняет недостаток возраста, – повторил Марк и нахмурился. – Потому Прим и говорит, что ему двенадцать?

– Да, – кивнул Виктор. – Если выяснится, что ему больше тринадцати, обвинительный приговор почти гарантирован. А так… А так у нас еще есть шанс. Только надо будет подумать, где он взял нож. Если докажут, что он принес его для убийства, мальчишке конец.

– Как надо поступить? – к ним подошел отец Филипп и встал рядом.

– Сказать правду, – ответил Виктор. – Ну, почти правду… Заявим, что Прим не закоренелый преступник, а впавшее в грех дитя. Он увидел несправедливость и вмешался так, как подсказало ему сердце.

– Ты сможешь сказать все это на суде? – задумался отец Филипп.

– Нет, – горестно покачал головой Флавий Виктор. – Я был адвокатом в Британии. Здесь же я никто. Пока мое имя не внесут в матрикул городского суда, я могу лишь составлять бумаги и давать советы. Говорить перед судьей мне не позволено, но хорошую речь я напишу.

– Внести в матрикул? – пресвитер сложил руки на груди. – Я попробую что-нибудь с этим сделать. Слово отцов кое-чего стоит в этом городе.

– Ушам своим не верю, – прошептал юрист. – Меня внесут в матрикул? Воистину, благословен тот день, когда Север подошел ко мне на форуме.

– Что с ним? – спросил Марк.

– Мы вытащим его, – махнул рукой Виктор. – Это сложно, делом интересуется сам префект Симмах. Он жаждет крови, но святые отцы наседают. Тут нам повезло. Префект крещен, но он из языческой семьи. Ему не нужна вражда с пресвитерами.

– Угу, – глубокомысленно заявил Марк, который, к стыду своему, и малой части сказанного не осознавал. А Виктор продолжал.

– Мальчик признался в убийстве. Он во всеуслышание заявил, что у него не было сообщников. А это значит, что всех задержанных отдадут родным. Они теперь никому не нужны. Ну, кроме тех, кто виновен еще в чем-то.

– Что будет с этим, – Марк дал Приму легкий подзатыльник, – искателем справедливости?

– Если меня внесут в списки адвокатов, я постараюсь добиться его передачи под опеку церкви, – осторожно ответил юрист. – Надо будет доказать, что его обуял Нечистый, и он впал в тяжкий грех. Кому, как не святым отцам помочь ему. Если пресвитер поручится за него, дело можно выиграть.

– За порог титула ни ногой, дурень! – Марк погрозил Приму пальцем. – Иначе ты просто не доживешь до суда. Сначала скажешь под плетью, что тебе двадцать пять, а потом признаешься в убийстве Кенн… в убийстве августа Коммода признаешься.

– Да не убивал я никакого Коммода, – непонимающе посмотрел на обоих Прим. – Я даже не знаю кто это.

– Ничего страшного, дружок, – погладил его по голове адвокат. – Подумаешь, этот император умер двести лет назад. Марк прав. Если за тебя возьмется мастер-палач, ты признаешься в чем угодно. И как умышлял, и как убивал. И даже всех сообщников сдашь. Это же Рим…

* * *

Севера забрали из префектуры через несколько дней. За крупную взятку и с большим трудом. Он так разозлил всех, что подкупленный нотарий пошел на хитрость и сказал, что упрямый донатист вот-вот умрет. Теперь Север лежал на телеге и бредил. У него начался жар, а раны на спине воспалились. От него разило гноем и тяжелым смрадом тюрьмы. В подвале префектуры нет ни бань, ни отхожих мест. Децима шла рядом и плакала, поглаживая его по спутанным волосам. Она шептала едва слышно:

– Святая Екатерина! Сохрани его для меня. Бог послал мне хорошего человека, так не отбирай… Умоляю…

Марк шел рядом и хмуро молчал. Он понять не мог, что сподвигло этих двоих совершить подобную глупость. Убийство чиновника или руководителя коллегии приравнивалось к мятежу. Ослабевшее государство карало за такое без пощады. Чего они добились? Того, что избавили пекарню от штрафа на солид? Так после выборов епископа придет новая проверка, и штраф наложат опять. Тут с этим быстро.

– У меня один выход, только один… – шептал Марк, обмывая от гноя истерзанную спину друга. – Церковь надо пускать в дело. Если Евлалий станет епископом, мне конец. Раздавят в тот же день. Надо ставить Бонифация. А как?

На этот вопрос у него ответа не нашлось, и Марк вздохнул, окуная растрепанную тряпицу в солевой раствор. Он уложил ее на спину, не слушая протестующих воплей Децимы и стонов Севера.

– Ты чего разнылся? – строго спросил Марк, заливая ему в рот воду. – Как экзакторов резать, так мы бежим, теряя сандалии. А как лечиться, так стонем. Терпи, чтец, иподиаконом станешь.

Север слабо улыбнулся и обмяк. Ему не привыкать муки терпеть.

– Децима! – Марк повернулся к заплаканной вдове. – Много воды и частая смена повязок. Соль вытянет гной. Мешай один к десяти, не больше и не меньше. А я вечером приду. Поняла?

– Поняла, – часто-часто закивала та. – Все сделаю, как ты велел. Молиться день и ночь буду.

– Это не помешает, – с серьезным видом сказал Марк. – Но, пока молишься, не забывай повязки менять. А я, с твоего позволения, пойду. У меня дела.

На удивление, дела и без него шли неплохо. Марк еще раз убедился, что люди во все времена одинаковы, а старая истина: «Все, что не является некрологом, послужит рекламой», работает даже в древнем Риме. Тихий протест против власти привел к тому, что чебуречная Зои превратилась в городскую достопримечательность, а пироги от Тита и Марка стали брать вдвое чаще. Экзакторов в Риме ненавидели люто, до скрежета зубовного, а потому римляне щедро бросали медяки матери отчаянного паренька, удивляясь необычному вкусу гуннских пирожков.

– Как дела, Зоя? – спросил он, сунув голову в лавку.

– Да сдохну скоро, – обреченно сказала бывшая проститутка. – Тяжек честный хлеб, Марк. Зато и зарабатываю я, как между Примом и Секундом… Когда молода и красива была. Не то что сейчас. Прим! Мальчик мой!

Тут она всхлипнула в переживаниях. Суд еще не скоро.

Сыновья ей помогали вовсю. Секунд резал мясо и лук, Франк принес дрова, а Гунн лепил чебуреки вместе с матерью, бросая их в кипящее масло. Марк не стал мешать и пошел домой. Они вечером встретятся, когда выручку делить будут. У Леты не забалуешь. Она наизусть помнила закладку мяса и лука, а тесто и вовсе шло из пекарни. Его подмастерья готовили.

В пекарню Тита народ тоже валил валом. Про нее теперь знали вообще все, а многие даже припоминали, как юный убивец приносил им заказ. Они видели его в церкви, где он каялся перед иконами святых. Что характерно, весь Рим был уверен, что это Марк с Титом экзактора завалили, выйдя сухими из воды. Теперь им люто завидовали, считая невероятно удачливыми проходимцами. Еще бы! Целый солид сэкономить! Моральная сторона вопроса горожан волновала не слишком. Ну где, скажите, мораль и где экзактор?

Незнакомый, звероватого вида мужик с плетеной корзиной и надписью на спине зашагал вниз по Спуску, постукивая крепким посохом. Тит начал взрослых на доставку нанимать. Деньги неплохие, а детей вот-вот грабить бы начали. Варнаки пронюхали, где поживиться можно. А этот, если что, посохом отобьется. А то, может, и нож под туникой прячет. Морда у курьера суровая.

– Как дела идут, мама? – спросил Марк, зайдя в лавку.

– Слава господу, – осторожно ответила Марцелла, что в ее исполнении означало высшую степень довольства. – Грех жаловаться, сынок. Никогда не пекли столько. Иди пока, не нужен ты. Квинт с парнями справляются.

– Ну, не нужен и не нужен, – обрадовался Марк. Решил: сяду со стаканчиком вина и буду умные мысли думать.

Он вышел во двор, умостился около грубо сколоченного столика и налил себе. Тут мать с отцом теперь часто заседали. Вот и кубки их стоят. Как молодые стали. Марк слышит, как они возятся по ночам. Перегородка тоненькая.

– Им ведь и сорока нет, – хмыкнул он. – Молодые совсем, а сами себя стариками считают. Вот времена…

– И-и-и-и! – Лета обняла его сзади, покрывая поцелуями щеки, лоб, нос…

– Братик, я тебя люблю! Ты такой! Такой!

– Ты чего это разошлась? – обнял он ее, вдыхая аромат чистого девичьего тела, дыма и хлеба.

– Это ведь ты? – уставила она на него палец. – Ты устроил так, чтобы отец Филипп Русцию денег занял? Я знаю! Он теперь свободен! Свободен! И лихвы нет! Меня Сергий замуж зовет!

– Ты ему ничего не сказала? – отстранил ее от себя Марк.

– Нет, – замотала головой Лета. – Я что, дура по-твоему? Кто же будущего мужа такими словами унизит? Это глупее Евфимии надо быть.

– Молодец, – поцеловал ее Марк в чернявую макушку. – Только замуж ты сейчас не пойдешь. Я тебя не пущу.

– Почему? – глаза Леты начали наполняться слезами, превращаясь в две влажных сливы. – За что ты так со мной?

– Ты себя видела, сестра? – Марк поставил ее перед собой и покрутил. – Ты же как веточка тонкая. Помрешь в родах.

– Не помру, – брызнула та горючими слезами. – У меня уже полгода как женская кровь идет. Я могу замуж!

– Пока не обабишься, не пойдешь, – покачал головой Марк. – Я не разрешу.

– Ты не отец мне, – зарыдала Лета. – Ты чего это себе позволяешь?

– Пойдешь за своего Сергия, но позже, – утешил ее Марк. – Когда сиськи и задница появятся. Я договорюсь.

– И-и-и-и! – снова завизжала Лета и убежала счастливая.

А Марк налил себе еще немного и почти уж выпил, как вдруг послышалось:

– Ты Марк, которого старшим зовут?

Напротив него стоял ровесник. Худой парень, мосластый, но явно очень сильный. Лицо угловатое, словно рубленное топором. Волосы рыжеватые, глаза быстрые, злые. Уличный босяк. Он, кстати, босой.

– Я, – подобрался Марк. Опасный малый, очень опасный.

– Я с того берега, – гость без спроса сел за столик и налил себе вина в пустой кубок. – Человек от тебя приходил, сказал, что ты хлебом платишь за тех, кто тебя покалечил. Так?