Текст книги "Человек из Субуры (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Ну что там, Иоанн? – недовольно спросил Констанций, который уже предвкушал, как напьется сегодня с трибунами и веселыми девками. – Шутов и мимов на вечер позвал?

– Да, господин, – склонился чиновник, показав седоватую курчавую макушку. – Письмо из Рима. Все совсем плохо.

– Что, обделался этот сенатский кривляка? – спросил Констанций, который людьми считал только воинов, а всех остальных ценил в медный обол за полную когорту. Особенно изнеженных ораторов, сосущих золото из отцовских земель.

– Обделался, господин, – покорно ответил Иоанн, который грубые манеры своего повелителя сносил со стоическим терпением. – Дозвольте письмо зачитать?

– Давай! – кивнул Констанций. – Только вина сначала налей. Я плохие новости на трезвую голову слушать не люблю.

– Господину, всегда славнейшему, во всем досточтимому, по заслугам высокому и превознесенному покровителю Констанцию – Симмах.

Все, что происходит внезапно, когда никто этого не ожидает, не может быть поставлено в вину судьям, однако неожиданностью смущает народ, не знающий истинного положения дел.

Итак, благочестивый муж Евлалий в пятнадцатый день до апрельских календ (18 марта) вошел в город около полудня без моего ведома; я полагал, что он привез с собой какое-либо распоряжение. Но в тот же день к вечеру епископ Сполетия письменно известил меня, что ему поручено совершить священный день Пасхи, если Евлалий останется в городе. Об этом распоряжении я прежде совершенно ничего не знал, достославный господин и покровитель.

Когда же мне сообщили о прибытии святого Евлалия, я тотчас решил исполнить повеление непобедимейшего государя. Однако на следующий день, после того как в город вошел святой епископ Ахиллей, произошло волнение народа, так как с одной стороны вооруженная железом и метательным оружием толпа стала собираться на Форуме. И когда я, созвав знатнейших людей города, выступил вперед, чтобы после общего совещания, обратившись к народу, успокоить город, сначала лишь немногие пришли на собрание; затем, когда ожидалось прибытие святого епископа Ахиллея для объявления императорского распоряжения, удержать собравшуюся толпу уже оказалось невозможно.

И когда я вместе с почтеннейшим викарием вышел к Форуму Веспасиана, чтобы убедить обе стороны сохранить спокойствие, внезапно вооруженные рабы, вооруженные метательным оружием и камнями, а некоторые даже железным оружием, напали на людей партии Евлалия, собравшихся без оружия лишь для того, чтобы узнать, каково распоряжение епископа Сполетия. И так тяжело их изранили, хотя те были готовы к встрече с людьми безоружными, что и меня самого, и почтеннейшего викария сочли бы целью нападения, ибо бушующее неистовство уже совершенно не знало никакого рассудка, если бы Божественная помощь не пришла нам на помощь, и если бы, удалившись в более укромное место, мы не избежали ударов камней и натиска объединившейся толпы, то никак не смогли бы спастись (3).

– Ну, Евлалий! – на лице патриция заходили желваки. – Ну, скотина! Я ведь за него августа нашего просил! Да что же не сиделось в Анции дураку…

– Прикажете готовить указ о назначении епископом Рима святейшего Бонифация? – с замиранием сердца спросил начальник канцелярии.

– Да! – рыкнул патриций. – А еще указ о высылке из Рима этого… Слов не нахожу!

И он в бессильной злобе швырнул кубок с вином в расписанную яркими цветами стену. Ему снова идти к шурину. Все решения принимал лично император, только проходили они сначала через него, Констанция. Тут даже раздумывать нечего. Как бы ни был глуп и нерешителен Гонорий, но такого попрания своей воли он не допустит. Даже для него это чересчур.

– Сделай так, чтобы гонец сразу в Рим поскакал! – рыкнул Констанций, тоскливо глядя на багровую лужу, растекающуюся по изысканной мозаике пола. Выпить захотелось еще больше…

1 Патриций (патрикий) – в это время уже не сословие римской родовой знати, а почетный ненаследуемый титул, высший из возможных.

2 Галла Плацидия попала в плен во время взятия Рима Аларихом в 410 году. В августе 415 года король вестготов Атаульф, муж Галлы Плацидии, был убит своим дружинником. Власть на 7 дней захватил знатный гот Сигерик. Галлу Плацидию он заставил идти перед своей лошадью 18 км. Через год Гонорий обменял сестру на 600 тыс. мер зерна и насильно выдал ее за полководца Констанция.

3 Цитируется по академическому тексту Corpus Scriptorum Ecclesiasticorum Latinorum (CSEL) изд. 1895 г. Письмо № 29.

Глава 10

Покои куратора Афрания по-прежнему благоухали едой, горелым маслом и смолами, которые слуга бросил в жаровню. Марк хотел было поморщиться, но не стал. Того и гляди хозяин за неуважение примет. Пришлось дышать спертым до невозможности воздухом и любоваться на грубоватую мозаику, выложенную из крупных камней.

– Славнейший Афраний, примите мой дар, – сказал Марк, протягивая горячий еще пирог. Он благоразумно своих подношений не прекращал и кланялся как заведенный, справедливо полагая, что не убудет от него.

– Пекарь Марк, – благосклонно кивнул тот. – Я уж думал, что больше не увижу тебя. Ты набираешь вес, мальчик. Знаешь, как я оцениваю людей?

– Как, славнейший?

– Я узнаю, с кем тот или иной человек враждует, – любезно пояснил Афраний. – Я узнаю, с кем он дружит и кем перестал враждовать и дружить. Так я начинаю его понимать. Я точно знаю, чего от такого человека ждать. Ты смог меня удивить.

– Чем же, славнейший? – спросил Марк, которому этот разговор решительно не нравился.

– Ты смог поссориться с магистром коллегии, а потом помириться с ним, – в глубоко посаженных глазах куратора появилась легкая насмешка. – Ты был другом Захария, но умудрился с ним поссориться. Сам сиятельный префект Города, который знать не знал, кто ты такой, теперь морщится, когда при нем упоминают твое имя.

– А зачем при нем упоминают мое имя? – Марка пробил холодный пот.

– Не только твое, – успокоил его Афраний. – Два десятка человек вызвали неудовольствие сиятельного. Ты попал в их число. Думаешь, можно просто так резать рабов Анициев и Никомахов?

– Нужно было, чтобы они зарезали меня? – оскалился Марк.

– Ты сделал выбор, парень, – покачал головой Афраний. – У этого выбора есть цена – вражда с великими. Ты хоть понимаешь, кому отдавил ноги?

– Архидьякону Евлалию, полагаю, – осторожно ответил Марк.

– Это лишь малая часть твоих несчастий, – махнул пухлой рукой куратор. – Никомахи, Симмахи, Кейонии и Аниции делали ставку на него. А ты и подобные тебе устроили беспорядки, изранили кучу людей, даже убили кое-кого. Август Гонорий не стал бы вмешиваться, если бы в Городе было тихо. Он принял бы выбор великих семей.

– М-да… – поморщился Марк.

– Ты знаешь, сколько земель у означенных фамилий? – спросил чиновник. – Примерно треть Италии, треть Сицилии и немалый кусок Африки. После того как Рим потерял провинции в Испании и Галлии, они стали самыми могущественными людьми. Сенаторы еще недавно считали, что назначение епископа Рима – их право. А ты, сын пекаря, на это право плюнул.

– Мне уже нужно бояться? – спросил Марк.

– Да, – кивнул Афраний, и тут Марк понял, что не испытывает к нему даже малой части прошлой вражды. Не испытывает совсем. У них сложились деловые отношения, а раз так, то плевать на его моральные качества и любовь к вкусной еде. Афраний полезен, и точка.

– Я благодарю вас, славнейший, – поклонился Марк и потянулся к краю туники.

– Не нужно, – Афраний резко поднял перед собой ладонь. – Не нужно унижаться, Марк. Ты мне не слуга. И не приходи больше сам. Пришли своего человека. Я отнесусь к этому с пониманием.

Однако! – размышлял Марк, топая домой в Субуру. Афраний еще готов принимать мои пироги, но уже не желает моих унижений. Какая, однако, продуманная сволочь.

– Но ведь он предупредил меня о грядущих проблемах, – сказал сам себе Марк. – И намекнул, что дать мне крышу не сможет. Слабоват он против великих сенаторских семей.

* * *

Стук. Стук. Стук.

В окошке показалась свирепая белокурая рожа. В Риме пока что побаиваются открывать лавки настежь. Это воин, и он недоволен. Марк его уже знает. Этот стоит на соседнем перекрестке. Теперь вместо стражи там околачиваются наряды германцев, которые плевать хотели и на Евлалия, и на Бонифация. Большая их часть исповедует арианство.

– Белый хлеб хороший дать, – сказал воин и бросил декаргир, половину силиквы.

– Да, господин, – Марк протянул хлеб и сдачу.

Вечный город понемногу успокаивался. Пришло войско из Равенны и разогнало всех по домам. Евлалий принял свое поражение и удалился в провинцию. Его сторонники приняли поражение тоже. Убитых в уличных схватках оплакали и похоронили, а Рим продолжил жить своей жизнью. Те, кто проливал кровь, получил в награду лишь тумаки от стражи, а те, кто не участвовал ни в одной драке, пожал все плоды. Все, как всегда…

Марк пересчитал выручку и сделал отметку в таблице. Ему снова пришлось встать к печи. Уход Квинта сказался на пекарне нелучшим образом. Выучен он был на славу, да и сам из старинной семьи пекарей. Быстро такому замену не найти. Впрочем, пирогов теперь пекли меньше на треть. По улицам Города уже вовсю бегали разносчики Захария, и сделать с этим что-либо было решительно невозможно. Не убивать же их, в самом-то деле. Впрочем, разносчики так не думали. Они искренне считали, что их грабят.

– Хозяин! – вперед вышел невысокий бородатый мужичок с непременным посохом и корзиной. – Нам денег мало. Или плати больше, или верни прежние заказы. Мы уже с захарьевскими подрались сегодня. Едва под палки не попали. Стража лютует.

– Да где я вам… – вызверился Тит, но Марк незаметно коснулся его руки. Тит замолчал.

– Будут вам заказы, люди, – сказал Марк. – Не сразу, но вернете свои деньги. Вы же знаете тех, кто наши пироги любит. Кое-где уже люди Захария появились. Видимо, выследили вас. Ну, да ничего. На хитрую жопу, как говорится…

– Что про хитрую жопу говорится, хозяин? – не на шутку заинтересовались разносчики. Со всех сторон посыпались вопросы:

– Бабья жопа?

– Она тут живет?

– И как она в койке? Хороша?

– Я вам потом расскажу, – важно ответил Марк. – А пока идите к покупателям. Говорите, что до конца весны при заказе пирога мы дарим тессеру на чебурек.

– О! – раззявили рты разносчики. – Это дело, хозяин. А нам такую тессеру нельзя? А то ноги стерли с пирогами этими. Нам бы тоже чебурек не помешал.

– Кто три заказа в день выполнит, тот получит чебурек бесплатно. А кто выполнит пять, тому дадим два! Ищите и обрящете! Чего стоим? По домам ходите, в двери стучите. Пироги сами себя не продадут.

Разносчики, воодушевленные подобной перспективой, разошлись, а Тит недоуменно посмотрел на сына.

– По миру пойдем от твоей щедрости, Марк.

– Ожидаемо, отец, – поморщился тот. – Мы еще долго пожировали. Все это несложно. Поверь, скоро и другие мастера начнут что-то похожее делать.

– Другие мастера скоро детей в рабство продавать начнут, – хмыкнул Тит. – Дела плохи у людей. Говорят, душат их. Мы, Децима с Севером, Курций с новой печью, Захарий со своими сыновьями. Те, кто в Субуре, волком воет. Савва и Русций о встрече просят. Из долгов-то они выкупились, да только несладко им на свободе. Честь вернули себе, а доходы – нет. С воды на хлеб перебиваются.

– Пусть приходят, – сказал Марк. – Я встретиться готов. Ты пока новое клеймо закажи. Для пирогов.

– Так мы уже клеймим хлеб, – недоуменно посмотрел на сына Тит.

– Это другое, – сказал Марк. – Клеймо нужно большое и красивое. Чтобы люди знали, чей пирог едят.

– Ладно, – Тит пожал плечами. – Мне несложно. Что там с мальчишкой Примом?

– В церкви сидит, – отмахнулся Марк. – Суд скоро. Попрошу отца Филиппа, чтобы поручился за него. Думаю, поможет.

– Дай бог, дай бог… – перекрестился Тит.

Пекари пришли в тот же вечер, после заката. Одна женщина и пятеро умудренных жизнью мужей, не сговариваясь, смотрели на Марка. Они чего-то ждали, но юноша не спешил. Говорил о погоде, о новом папе и сватовстве сестры. Наконец, не выдержал Русций. Крепкий мужчина лет сорока, с натруженными руками, как и у всех здесь, откашлялся и сказал.

– Нам, Марк, вот что обсудить хотелось. Ты нас с Саввой у Захария выкупил. Не спорь, мы это от самого Захария и знаем. Он сволочь, конечно, но дураком его никто еще не называл. Мы тебе благодарны за это, но тут вот какое дело… Пока мы под Захарием были, поменялось многое. Мелкому пекарю в одиночку сейчас не выплыть. Так тесно стало, что ногу поставить некуда. Курций развернулся, который… прости, старина… больше с кувшином времени проводил, чем со своим тестом. Децима после смерти мужа еще больше печь стала… А про тебя с отцом мы и вовсе не говорим ничего. Таким, как мы, можно уже сейчас саваном обматываться и по Соляной дороге на кладбище идти. Нет для нас заработка, понимаешь? В коллегию хлеба сдаем, но это не заработок, а повинность. Дрова наши, работа наша, за аренду пекарни, опять же, плати… Мы живем с тех, кто рядом. А они у нас теперь куда меньше берут. В Субуре два десятка пекарен, и почти все такие же бедолаги, как мы.

– Что ты предлагаешь, Русций? – спросил Марк, который давно понял, к чему дело идет, но спешить не хотел.

– Societas, товарищество, – сказал пекарь. – Мы с Саввой предлагаем товарищество создать. Это законно, ни один писец не подкопается. Можем помогать друг другу. Заказы распределять, хлеба друг у друга занимать, когда с объемом промахнулся. Зерно вместе закупать можем. Объем-то на пять пекарен неплохой. Уже и цену хорошую получить сможем.

– Дрова вместе брать, – добавил Савва. – Работниками помогать…

– Что с печами у вас? – спросил Марк. – Если такие же, как раньше у Курция была, то товарищи из вас… Не обижайтесь, почтенные.

– Походят пока, – поморщился Савва. – Но печи старые, дымят и дров много жрут. Заработаем, переложим.

– Как ты считаешь, отец? – Марк посмотрел на Тита, и тот важно огладил полуседую бороду.

– Можно подумать, – сказал он, и все согласно кивнули. Поняли, что Марк простую вежливость проявил. Решил мнение отца выслушать.

– Все это хорошо, почтенные, – задумался Марк. – Но мало. Предлагаю дальше пойти. Общие закупки зерна, общий склад, общая мельница и замес теста. Утром намесили на всех, а потом ослы бочками развезли.

– С тестом не выйдет, – первым обдумал предложение Курций. – Общая мука – да, хорошо. Когда-нибудь накопим деньжат, устроим мельницу. А вот с тестом никак. Улицы шириной в шесть-восемь шагов. Народу много, телег много. Если застрял твой осел, то полдня потеряешь.

– Да, пока не получится, – поморщился Марк. – Но можем выпечкой обмениваться. Одни булочки с маком пекут, другие пироги, третьи лепешки. В корзине разнести можно. Субура не так уж велика.

– Да, это дело. Согласные мы, – кивнули пекари. – По рукам, что ли?

– По рукам, – протянул руку Марк и пожал натруженную ладонь (1).

Есть в Риме один потребитель хлеба, самый крупный из возможных. Он наведается к нему завтра. Как всегда, впрочем…

* * *

Марк стоял в церкви Пуденция и разглядывал мозаики над своей головой. Силен еще Рим, раз может такую красоту делать. Иисус, апостолы как живые прямо. Густой запах кипрского ладана настойчиво лез в нос. Он смешался с запахом молившегося неподалеку паломника, посетившего церковь прежде бани. Амбре получилось тяжеловатым для нежного обоняния пекаря, и Марк отошел на десяток шагов, не сводя глаз с мозаик апсиды. Они просто невероятны.

– Ты давно не появлялся, сын мой, – пресвитер Филипп подошел сзади.

– Благословите, святой отец, – поклонился Марк. – Да, дела семейные. Подмастерье к Захарию ушел, теперь сам у печи стою. У отца спина больная, не могу на него работу свалить.

– Отрадно слышать такое, – улыбнулся Филипп. – Ты хороший сын. Мне рассказали про Захария и его поступок. Не по-людски…

– Захарий – малая беда, святой отец, – повесил голову Марк. – Боюсь я, не простит нам префект беспорядков. Мы тут немало слуг Анициев и Симмахов до полусмерти отделали. Сами знаете, Субура за папу Бонифация стояла. Как бы не пожалеть нам об этом. Ко мне скоро экзакторы придут, Севера едва насмерть не запытали, а Прима могут и вовсе казнить. Просто для того, чтобы остальной черни неповадно было.

– Я могу с его святостью поговорить, – прищурился отец Филипп. – Но ведь я тебя хорошо знаю. У тебя уже готовое решение есть. О чем мне его попросить?

– Покровительства церкви прошу, – набрался смелости Марк. – Нас все равно великие семьи задушат. Не сейчас, так через год. Не через год, так через пять. Или экзакторы, или коллегия, а то и вовсе вигилы. Придут и скажут, что печь плохая, и от нее пожар приключиться может. И за все штраф, штраф, штраф…

– Продолжай, – кивнул Филипп, не меняясь в лице. Видимо, и сам все прекрасно понимает. Не первый год на свете живет.

– Прошу устроить отдельное хозяйство для выпечки хлеба, – Марк произнес те слова, над которыми размышлял несколько недель. – Диаконии много хлеба заказывают. Если сделать склад для зерна и большую мельницу, то церкви это куда дешевле обойдется, чем сейчас. Я слышал, сам архидьякон распределяет зерно по пекарням. А можно раздавать готовую муку хорошего помола. Мастера сами приедут и сами заберут. Так гораздо легче выход хлеба считать.

– Не знаю, нужна ли такая обуза церкви, – поморщился отец Филипп. – Да и много пекарей дохода лишится.

– Если я хоть что-то понимаю в своем деле, то немного, – невесело усмехнулся Марк. – Думаю, только приближенные к особе бывшего архидьякона церковный хлеб выпекали. Я гарантирую честный вес и честное качество. На каждом хлебе христограмма будет изображена. Чтобы люди, вкушая его, помнили о боге.

– Хм… – отец Филипп задумался. – Врать не буду. На хлеб в диакониях много нареканий было. Подворовывали на нем. Считали, раз несчастным он идет, так можно и ячменя в пшеницу подмешать. Поговорю со святейшим епископом. А ты сходи пока к отцу Евгению. Он с другими дьяконами поговорит. Я уверен, в Городе много пекарей, беглецов из Паннонии, Реции и обеих Германий. Подберем тебе помощника.

– Спасибо, святой отец, – обрадовался Марк.

– Не за что, – хмыкнул тот. – Для себя стараюсь. Ты мне тут нужен. Иди, сын мой, разберись с пожертвованиями. Без тебя каша какая-то в записях началась. Вот почему у меня ойкономоса нет! На востоке у каждого епископа такой человек есть. Вот бы и мне!

Ойкономос? – подумал Марк. Это эконом, что ли?

* * *

Пекаря и впрямь нашли быстро. Дьякон Евгений кинул клич по приходам, и Марку представили на выбор аж троих. Он показал найденных отцу, и тот, испытав их у печи, взял себе подмастерье. И глаз у него на хлеб наметан, и спина крепкая. Марк, пользуясь знаниями прошлой жизни, думал было сначала революцию устроить: песочные часы сделать. Но не стал. Дело это оказалось возможным, но в пекарском деле совершенно бесполезным.

Если на современном хлебозаводе основными параметрами были температура и время выпечки, то здесь все куда сложнее. Каждая печь прогревалась по-своему, и по-своему же держала жар. А еще имело значение, как и чем ее протопили, какая по счету закладка и в каком именно месте печи тот хлеб лежал. В общем, стандартизировать пекарское дело оказалось задачей невыполнимой, а сам процесс больше подходил шаману с бубном, чем ремесленнику. Готовность хлеба пекарь определял по запаху, виду корки и с помощью дедовского способа, именуемого «пол-палец-потолок». На удивление, получалось неплохо. Опыт есть опыт.

Пользуясь появившимся досугом, Марк пошел в порт.

– Елки-палки, – присвистнул он. – Ведь и года не прошло, как мы с Зоиными пацанами беглого раба продали. А как будто сто лет назад это было.

Апрель. Эмпориум понемногу наполняется кораблями. Настоящая навигация только через месяц откроется, после восхода Плеяд, но и сейчас хватает кораблей с Сицилии и юга Италии. Прошлогодний хлеб уже повезли. Каменные львы с кольцами в носу тоскливо смотрели на мутные воды Тибра, несущиеся с гор. Лишь к малой части колец пришвартован корабль. И лишь малая часть гигантских складов занята сейчас товаром. Эмпориум переживает нелучшие времена.

Марк знал, что помимо государственной системы обеспечения, анноны, есть еще и свободный рынок зерна. Отец пользовался им редко, потому как ни объемов нужных не имел, ни денег. Дорого для него было здесь. А вот для сегодняшнего Марка – в самый раз. Зерно продавали и торговцы, и управляющие имениями знати, и даже сами пекари, когда попадали в затруднение. Иногда и ворованное со складов встречалось, но это дело опасное. Если писцы анноны поймают, голышом по миру пустят.

– Марк? – услышал он удивленный возглас. – Что ты здесь делаешь? Еще одного беглого раба поймал?

– Почтенный Фуск? – пекарь удивился не меньше. – Как поживаете? Нет, я больше не ловлю рабов. Я пришел купить зерна.

– Какое зерно и сколько? – глаза купца заинтересованно прищурились.

– Сто модиев обычной пшеницы и пятьдесят siligo, – заявил Марк, и тот присвистнул.

– Ты хорошо распорядился моим солидом, парень, – удивился купец. – Я слышал о тебе. Можешь не ходить по порту, я дам тебе лучшую цену. Пшеница – по пятьдесят за модий, а siligo – по семьдесят пять. Апулия и Неаполь. Через месяц пойдет африканское нового урожая. Там уже началась жатва.

– Почтенный Фуск, – усмехнулся Марк. – Не хочу вас обидеть, но это не лучшая цена. Сбросьте по пять нуммиев, и я куплю у вас. Из уважения к вашему давнему знакомству с моим отцом я не стану обходить других фрументариев (2)

– От твоих слов кровь льется, как от ножа, – поморщился купец. – Я дам такую цену, если заплатишь золотом или серебром. На старые монеты цену выше поставлю. А на медь я такой цены дать не смогу. Только если возьмешь зерно худшего качества.

– У меня серебро, – кивнул Марк. – Заплачу милиарисиями и силиквами. Монеты не обрезаны и не истерты. Доброе серебро государей Грациана, Валентиниана и Феодосия.

– Эти возьму со всем удовольствием, – просиял Фуск. – Когда забирать будешь?

– Завтра в обед, – прикинул Марк. – Тогда и расплачусь.

– Приходи, почтенный, – купец был сама любезность.

– Я проверю каждый мешок. Если увижу, что зерно подмочено, или старое, или с жуком, брать не буду, – заявил пекарь, и улыбка купца самую малость потускнела. Странно, и почему бы…

Марк уже выходил из порта, как почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Этот взгляд мазнул по нему и скользнул в сторону, как солнечный зайчик. Это Захарий. Марк узнал его со спины. Он постоял немного, а потом подошел и тронул соседа за локоть.

– Почтенный Захарий. Не хотел бы ты выпить со мной вина? Я знаю тут неплохую попину. Там вполне прилично. И можно поговорить так, что никто не услышит.

Портовая попина была рассчитана как раз на такие случаи. Днем здесь собирались купцы, чтобы пошептаться о делах, а вечером приходили матросы и шлюхи самого последнего разбора, истасканные и пропитые донельзя. Сейчас день. В попине тихо, лишь два столика занято, и оба на улице под полотняным навесом. Марк смотрел на корабли, на грузчиков, несущих на потных спинах мешки и амфоры, и цедил прохладное вино.

– Ты хотел поговорить, – напомнил ему Захарий.

Сосед не выглядел любезным. Напротив, смотрел неприветливо, даже не скрывая вражды. Он нервно поглаживал окладистую полуседую бороду и с омерзением разглядывал рубиновую каплю, упавшую на свежевыстиранную далматику. Губы шевельнулись в ругательстве. Пятно довольно заметно.

– Я предлагаю закончить вражду, – сказал Марк. – Я прощаю тебя, Захарий, и даю тебе шанс начать все сначала. Ты никогда не был врагом моему отцу. Не становись врагом мне. Тебе это ни к чему.

– Ты прощаешь меня? – у Захария даже рот приоткрылся в изумлении. – Да ты меня двух пекарен лишил!

– Один мудрый иудей когда-то сказал, – Марк поднял к небу указательный палец. – Спасибо, господи, что взял деньгами. Ты напустил на меня варнаков из Заречья, а я не стал убивать твоего сына. Твоя семья заплатила всего лишь пекарнями. Я надеялся, ты оценишь такой жест дружбы.

– Не понимаю, о чем ты, – презрительно бросил Захарий.

– Тех людей нашли и наказали, – усмехнулся Марк. – А они очень подробно описали заказчика. Это твой старший сын, Габий. Ты хотел, чтобы я поступил с ним так, как он со мной?

– Что, напустишь на мою семью своего ручного демона? – оскалился Захарий. – Или заморочишь голову очередному мальчишке? Он и меня ткнет ножом на улице? Такой теперь хлебушек в Субуре пекут? Пополам с кровью, да?

– Не я это начал, Захарий, – юноша спокойно посмотрел в глаза врагу. – Я протянул тебе руку. Твое дело, принять ее или не принять.

– И что потом? – зло усмехнулся Захарий. – Прикажешь под тебя лечь? Я понял, для кого ты столько зерна купил. Савва и Русций уже прибежали лизать тебе задницу? Ты теперь их патрон?

– Товарищ, – поправил его Марк. – Можешь донести в коллегию, но это законно.

– Да что с тобой случилось? – не выдержал Захарий. – Как подменили! Я же тебя с пеленок знаю. Обычный сопляк, каких тысячи. Если бы в церкви не ошивался день и ночь, подумал бы, что ты демон.

– Твое слово, Захарий? – Марк допил кубок и поставил его на стол.

– Иди на проклятый крест (3)! – оскалился тот. – Я не стану договариваться с тобой, щенок!

Захарий резко встал, бросил на стол горсть медяков и пошел в сторону городских ворот. Марк проводил его взглядом и налил себе еще вина. Чего добру пропадать, раз оплачено. Он, будучи человеком деловым и трезвомыслящим, не мог понять, почему его в высшей степени разумное предложение отвергнуто в такой оскорбительной форме.

Кажется, я понял, – подумал Марк, когда кувшин показал дно. – Захарий знает, что у меня на носу крупные неприятности. Тоже мне, новость! Ты, сукин сын, надеешься, что я сдохну первым? Не дождешься! Нож, палки… Это так низменно. Хочешь узнать, что такое нечестная конкуренция, старый козел? Узнаешь! Совершенно необязательно бить кого-то палками, если намерен испортить ему жизнь. Есть методы куда более мучительные.

1 Жест рукопожатия (dextrarum iunctio) использовался римлянами как символ примирения, согласия и заключенного соглашения. Особенно значимым он считался, если совершался при свидетелях. Он наглядно подтверждал достигнутую договоренность, хотя сам по себе не являлся юридической формой. В качестве повседневного приветствия рукопожатие, по-видимому, не использовалось. При встрече римляне обычно приветствовали друг друга словами, а между родственниками и близкими друзьями были распространены объятия и поцелуи.

2 Mercatores frumentarii – торговцы зерном, профессиональные перекупщики, оптовики.

3 Иди на проклятый крест – Abi in malam crucem. Древнее римское ругательство. Указывало на то, что посылаемого нужно казнить, как раба, позорнейшей из видов смерти.