Текст книги "Человек из Субуры (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Дмитрий Чайка
Человек из Субуры

Глава 1

Январские календы, в год консульства Монаксия и Плинты (1 января 419 года н. э.)

Легкий шум на улице поднял семью пекаря Тита. Рассвет. Вставать пора. Марк потянулся, впервые за все время пожалев, что не женат. Отец с матерью спит под одним одеялом, а сестры Фауста и Лета прижались друг к другу тощими телами, сплетясь в посапывающий клубок. А ему даже прижаться не к кому.

Холодно! До того холодно, что пальцы на ногах свело ледяной судорогой.

Жаровня потухла, и то тепло, что пробивалось в комнату из пекарни, давно ушло. Из окон, закрытых ставнями и тряпками, тянуло уличной сыростью. Ветер с моря принес ее в Рим. Марк выдохнул и полюбовался, как изо рта идет пар. Класс! То, что нужно пекарю для пробуждения. Быстрее побежит растапливать печь.

– Что там, Сергий с Квинтом, совсем мышей не ловят? – Марк, лежавший калачиком, развернулся с натужным хрустом. – Они же в пекарне спят. Давно бы печь зажгли. Мало того что гарью дышим, там еще и тепло на улицу выходит. Непорядок. Надо трубу провести.

– Святая Агнесса! – привычно забормотала мама. – Сохрани деток моих. Трое их у меня осталось…

– Святой Петр, – закряхтел отец. – Дай здоровья пояснице. Иначе что я за мастер!

– Я в пекарню! – вскочил Марк.

– А молитва? – возмущенно посмотрела на него мама.

– У печи помолюсь, – простучал зубами Марк, размахивая руками, словно мельница. – Бог меня и там услышит.

Он стремглав сбежал по лестнице и выскочил на улицу. Да, холодно. Вода в лужах не замерзает, но пар валит изо рта вовсю. И у людей, и у мулов, везущих по Субуранскому спуску первые телеги. Они пусты, но скоро вернутся с дровами, углем и зерном. Раздалось кудахтанье. Это везут клетки с курами в термополию. После декабрьских праздников кабатчик едва успевал пополнять запасы. Одни чествовали Рождество Христово, вторые по старой памяти вспоминали Непобедимое Солнце. Многие – и то и другое. Рим – наполовину языческий город. Миллионы людей по всей Италии старых богов почитают, даже сенаторы.

– Зря на парней наговаривал, – буркнул Марк, залетев в блаженное тепло пекарни.

Сергий и Квинт, второй подмастерье, уже растопили печь и сели рядом, протягивая озябшие руки. Намерзлись за ночь. Наемным рабочим жаровня не полагается. Грелись парни жаром остывающего кирпича, собственным дыханием и воспоминаниями о вчерашних бобах. Бобы тоже в отопление пекарни свою лепту вносили. Дух там стоял невообразимо гадостный.

– Тесто как? – спросил Марк.

– Поднялось, но не сильно. Холодно же, – ответил Сергий, смахнув со лба непослушные локоны. – Пока печь растопим, в самый раз будет.

– Урок большой на сегодня? – спросил Марк, который вчера пришел поздно.

– Большой, – обреченно кивнули парни. – Полторы сотни пшеничных хлебов велено напечь. Солдат кормить будут.

– Яс-с-сно, – выдохнул Марк.

То, что отец стал уважаемым силигинарием, пекарем белого хлеба, положение его улучшило лишь немного. Чуть лучше снабжают зерном, чуть помягче нормы выхода муки, чуть получше расценки на готовые буханки. И на этом хорошие новости закончились. За белый хлеб писцы три шкуры драли, кружа вокруг пекарни, как коршуны. Не приведи бог, качество не устроит или вес занизишь, разорят штрафами.

– Поможешь с утра? – спросил Тит, видя задумчивость сына. – Или сразу в церковь побежишь?

– В полдень пойду туда, отец, – ответил Марк. – Дела плохие. Как бы уличная война не началась, как в том году с пелагианами.

– Избавь бог! – перекрестился Тит. – Это что же, у нас снова два епископа?

– Получается так, – ответил Марк. – Дьяконы рукоположили в папы (1) Евлалия, а пресвитеры возмутились и назло им Бонифация выбрали.

– Это который Бонифаций? – наморщил лоб Тит.

– Настоятель из базилики святого Марцелла, – пояснил Марк. – Той, что на Широкой улице, в четвертом районе. Весьма достойный пастырь, говорят. Изо всех сил от этой чести отбивался.

– А-а-а, – кивнул Тит. – Я туда и не хожу. Незачем. Но коли два епископа в Городе, непременно крови быть. Когда папы Дамас с Урсином за Латеранский дворец воевали, трупы телегами на кладбище везли. Мне дед рассказывал.

– Нам тут крови не надо, – Марк поднял на отца тяжелый взгляд. – Не допустим на нашей улице боев. Не хватало еще за веру соседей резать. У нас, вообще-то, заповедь есть «не убий».

– Может, хоть тебя люди послушают, – вздохнул Тит. – Не приведи боги… Тьфу ты! Не приведи бог!

* * *

Жизнь в церкви Пуденция била ключом с раннего утра и до заката. Служба – лишь малая часть этой жизни. В основном она проходила на задворках, где в остатках перестроенного сенаторского дома лежали подношения, жили паломники и беженцы. Дьякон Евгений сбивался с ног, принимая измученных людей в пропыленной одежде. Невысокий шустрый старичок помощи крепкого парня обрадовался без памяти. Забот у него и без того по горло, а люди все идут и идут…

Задворки немалой базилики, законченной пару лет назад, напоминали обычный субуранский двор. Множество клетушек, флигелей и сараев, натыканных в абсолютном беспорядке. Десятки людей суетились здесь. Кто в поисках ночлега, кто в поисках хлеба. Марк оторопел сначала, увидев паломников из Неаполя. Бедняки, кормившиеся в дороге именем Христовым, пришли поклониться мощам святых.

– И как смелости хватило, – изумился Марк, разглядывая обычных рыбаков и матросов, решивших подлечить душу, пока в море бушуют зимние шторма.

– У нас прямо в Субуре охотники на рабов лютуют, – бурчал он, поражаясь бесстрашию людей. – А эти пол-Италии прошли. И ни человек их не обидел, ни зверь.

Правда оказалась проста. Выяснилось, что паломников этих обидеть сложно. Сами кого хочешь обидят. Шли они группами человек по двадцать. У каждого на поясе нож, а в руках крепкий дорожный посох. Такую вот группу и разместил на постой дьякон Евгений. Их ведь еще и кормить надо. Паломники же.

Встречались здесь и совсем другие люди. Вот к дьякону подошел крепкий мужчина, за спиной которого жалась целая семья – жена и четверо детей. Когда-то они были зажиточны, такое Марк видел сразу. Женщина красива, голову держит гордо. И одежда ее, хоть и поношена, украшена вышивкой. Она исхудала. Ее глаза и глаза детей смотрят жадно. Они явно не ели пару дней.

– Откуда вы? – спросил Евгений.

– Провинция Реция вторая, господин, – ответил беженец. – Августа Винделикорум (2).

– Почему уехали? – устало поинтересовался священник. – Разве варвары взяли город?

– Нет, господин, – покачал головой мужчина. – Но жизнь там едва теплится. Алеманы наводнили окрестности. Виллы разграблены, караванам через Альпы не пройти. Ни торговли не осталось, ни еды… Римляне бегут из городов. Кто-то пытается платить варварам, но с чего платить-то? Законов нет, монеты нет… Крестьяне еще как-то живут. А мы решили уйти оттуда.

– Вот записка, – Евгений протянул клочок папируса. – Пойдете на форум Тита, там диакония. Получите хлеб.

– Нет ли тут работы, господин? – помялся мужчина.

– По работе к Марку идите, – отмахнулся дьякон. – И по жилью к нему же. Он подскажет, где можно угол снять.

– Ты Марк? – мужчина повернулся, недоверчиво оглядывая того, кто казался ему слишком молодым для таких вопросов.

– Я Марк. Что делать умеешь?

– Мастерская у меня была, – в глазах мужчины появилась тоска. – Медью и бронзой занимались. Три раба было, подмастерья… А как алеманы подошли, кормить их нечем стало. Так они все и сбежали.

– Понял, – терпеливо кивнул Марк. – Сам умеешь что-то делать?

– Умею, как не уметь, – понурился тот. – Правда, я больше торговал. Но если нужно, вспомню, как кастрюлю залудить.

– Соляная дорога, мастер Аппий, – Марк ткнул рукой вдаль. – Он медник, искал подмастерье. Скажи, Марк со Спуска прислал.

– Спаси тебя бог, добрый человек, – обрадовался мастер. – А что по жилью?

– Если с мастером договоришься, он поможет, – сказал Марк. – Если не возьмет, сюда придешь. Устрою в инсулу. Следующий!

Марк насмотрелся на бегущих от варваров мастеровых, врачей, юристов и отставных солдат. Сотни судеб прошло через него. После того как варвары десять лет назад перешли по льду Рейн и взяли Могонциак (3), Римский мир рухнул. Галлия в огне. Паннония, Реция, Норик и Германия опустошены. Мезию и Фракию разорили гунны, а Испанию – вандалы, аланы и свевы. Люди бежали в Рим, ослепленные надеждой. А когда они попадали сюда, то внезапно узнавали, что здесь их никто не ждет.

Стоявший перед Марком человек когда-то был тучен и уверен в себе. Теперь в его глазах поселилась тоска, а кожа щёк повисла брылями, обтягивая скулы. Даже грязная далматика, не по погоде тонкая, висела на нем мешком. Он стянул ее поясом, отчего ткань пошла складками. Рядом с ним стояла жена, пожилая, некрасивая тетка, брюзгливо поджавшая губы.

– Что-то умеете делать, уважаемый? – устало спросил Марк.

– Я куриал города Бракара (4), – важно выпрямился тот. – Мои земли захватили свевы.

– Делать что умеете? – переспросил Марк, у которого уже голова кругом шла от множества людей, каждый из которых считал, что раз уж он добрался до столицы мира, то на этом его несчастья уже закончились.

– Я владел землей! – возмущенно посмотрел на него беженец. – Я приехал в Рим, чтобы укрыться от бесчинств варваров.

– Тут все такие, – повел рукой Марк. – Я могу дать работу, помочь с жильем, подсказать, где первое время вам дадут хлеба. Я не смогу выдать вам землю, уважаемый. И колонов, которые будут платить вам оброк, я тоже не дам. В термы нужен истопник. Рыбаки ищут людей на засолку рыбы. Но это на весну. Гребцом на купеческий дромон пойдете? На виноградник работать? Печь сложить можете? Золотари требуются, дерьмо вывозить…

– Да ты спятил?

Бывший куриал смотрел с таким возмущением, словно Марк покусился на честь его жены. Лицо и шею забросало багровыми пятнами, а губы затряслись мелко-мелко.

– Простите, господин, – куриала решительно отодвинул невысокий человек с руками, в которые намертво въелась глина. – Я хороший печник. Из Паннонии бежал. За еду для семьи работать готов.

– Пекарня Курция в Субуре, – кивнул ему Марк. – Придешь завтра в полдень, скажешь, что от меня. Сначала в диаконию на форум зайдешь, заберешь хлеб, потом в пекарню. Дам тебе работу.

– Спаси тебя Христос, добрый человек! – обрадовался печник. – Приду я.

– А я? – возмущенно смотрел бывший богач. – А со мной как? Я землю потерял! Дом потерял! Мне как быть?

– Я всего лишь пекарь, уважаемый, – спокойно ответил Марк. – Я помогаю людям, попавшим в беду. Но нельзя причинить добро насильно. Вы же не умеете ничего.

– Я закончил школу в Гиспалисе! – выпятил тот грудь. – Я постиг риторику и грамматику. Неужели для меня нет места писца?

– Это вам в префектуру лучше зайти, – Марк встал, собираясь уходить. – Возможно, сиятельный Симмах ищет кого-то в свою канцелярию. Мне это неизвестно.

– Да что же это такое? – возмутился провинциал. – Разве в Риме не найдется места для человека моего положения?

– Нашлось бы лет тридцать назад, – ответил Марк уходя. – Сейчас – не думаю.

Бывший куриал, бывший богач и бывший обладатель огромного брюха отошел и сел спиной к стене. Точнее, не сел, сполз… На его лице не осталось никаких чувств. Кажется, он только сейчас понял, что его жизнь изменилась безвозвратно. По обвисшему лицу покатилась одинокая слеза. И даже зудевшая над ухом жена не могла вывести его из состояния ступора. Человек, вся жизнь которого осталась в далекой Испании, не имел в Риме знакомств. Он просто вошел в город, где до него нет никому дела. Никто не припас теплого местечка для грамотея, закончившего риторическую школу. В Риме не протолкнуться от таких. Они бьются на ступенях Юлиевой базилики за право составить купчую или завещание. Провинциальные адвокаты, писцы и члены городских советов селились на верхние этажи инсул вместе с вышедшими в тираж проститутками, нищими и поденщиками. И многие из них опустились на самое дно, не сумев приспособиться к своей новой жизни. Марк уже видел таких – сломанных, потерявших всякую надежду.

– Пойду я, святой отец, – он подошел к пресвитеру Филиппу. – Надо в пекарне помочь.

– Конечно, Марк, иди, – улыбнулся тот. – Господь да пребудет с тобой. Да! Вот еще что! Африканец Север – твой друг?

– Да, – недоуменно посмотрел на священника Марк. – А что с ним? Видел его вчера. Здоров был.

– Он душой мается, – улыбнулся в бороду пресвитер. – Помощь ему нужна. И так уж вышло, что никого он на этом свете не уважает, кроме тебя. Поговори с ним. И с ней поговори тоже.

– Хорошо, святой отец, – кивнул Марк. – Сегодня после ужина и поговорю. Скажите, что с выборами епископа?

– Нечем порадовать, – взгляд священника окаменел. – Сторонники архидиакона Евлалия Латеранскую базилику захватили. Префект города Симмах за него. И, говорят, светлейший Констанций тоже. Если так, дело плохо. Семь дьяконов нас даже в базилику не впустили. Заперлись, словно воры, и выборы провели. Гореть им в пламени Геенны!

– Понятно, – почесал затылок Марк. – А мы, значит, за Бонифация?

– Конечно! – возмутился священник. – Да как у тебя язык повернулся такое спросить!

Марк поднял на него невинный взгляд, похлопал для убедительности глазами, а потом заявил.

– Так мы люди маленькие, святой отец. За кого скажете, за того и будем. Нам в Субуре беспорядки не нужны. Порядок нужен, зерно и дрова вовремя. Нам хлеб печь надо.

– Вот ты лис, – понимающе хмыкнул пресвитер. – Хочешь меня обязанным сделать? Ладно, получилось у тебя. Говори людям, что епископ Бонифаций богу угоден. За него большинство настоятелей. А архидиакон Евлалий… Болтают, любит роскошь… с юношами водится… Кто знает, правда ли? Но слухов вокруг него много.

– Насчет последнего правда, святой отец? – испытующе посмотрел Марк. – А то скажу где-нибудь, а мне язык калеными клещами вырвут.

– Рядом не стоял, но слышал от других отцов, – поморщился пресвитер. – Много плохих людей в церкви приют нашли. Потому и терзают нас варвары, за грехи наши. Не иначе, последние времена наступили. Недолго второго пришествия ждать.

– И я так думаю, – тактично согласился Марк и пошел домой, сделав большой крюк. Он в пекарню Децимы зайдет.

Улица Лонга от церкви в четверти часа неспешной ходьбы, и Марк поспел как раз к ужину. Хозяев он нашел в пекарне. Децима с малышом Онуфрием и Север чинно ломали хлеб и макали его в масло. Вдова уже не напоминала испуганного мышонка. Напротив, она расцвела, став вполне привлекательной молодой женщиной. Даже волосы расчесала, укрыв их скромным, но весьма недешевым платком. Украшений на ней никаких. Траур у римских вдов – двенадцать месяцев, а за его нарушение грозит суровое наказание.

– Марк! – обрадовался Север, прервав неловкое молчание.

У них с Децимой всегда так было. Когда разговор не касался дел пекарни, оба превращались в полных идиотов, что могло означать только одно. Эти двое друг по другу сохли, но как об этом сказать, не ведали. Север – сирота, вырос при церкви, не зная нормальной семьи. А Децима едва успела распробовать женскую долю, как ее муж умер. Ей ведь и восемнадцати нет. Она своего мужа не знала почти, большую часть времени проводя в трудах.

– Раздели с нами ужин, почтенный Марк, – обрадовалась Децима, а Онисим протянул к нему ручки.

Конфету бы дать, запоздало подумал Марк, да нет у меня. Конфета… Вот проклятье!

– Благодарствую, почтенная матрона, – сказал он и присел рядом, отломив хлеб и налив себе вина. – Пусть божье благословение пребывает над этим домом.

– Аминь, – наклонил голову Север.

– Как дела в пекарне? – спросил Марк.

– Грех жаловаться, – ответила Децима. – Не хуже, чем раньше. Последний урок выполнили вовремя, а то, что недосдали на склад, уже возместили. Как муж умер, печь стояла. Мне много в долг записали. Думала, и не выпутаюсь из всего этого. Спасибо Северу, спас меня.

– Ну и славно, – кивнул Марк, который слышал от нее примерно одно и то же. – Я Севера украду, хозяйка. Со мной пойдет. Ему ведь нельзя ночевать здесь.

– Нельзя, – опустила та голову. – Хорошего вечера, почтенные.

– Благодарствую, хозяйка, – Север встал и вытер губы рукой. – Пойдем мы.

Они пошли в сторону Спуска. Север сегодня был молчалив, отвечал односложно. Да и вообще выглядел так, словно его пыльным мешком по башке ударили. Марк не выдержал и остановился.

– Слушай, дружище. Ты долго будешь над бедной женщиной издеваться?

– Ты это о чем? – африканец поднял на него тоскливые глаза.

– Скажи ей, что любишь, – постучал ему по лбу Марк. – И что как только закончится траур, возьмешь ее замуж. Она согласится.

– Думаешь? – Север схватил его за грудки и встряхнул. – Она ведь хозяйка пекарни, а я голь, нищеброд! У меня, кроме платья, и нет ничего.

– Я сам поговорю с ней, – вздохнул Марк. – Через пару дней пойду из церкви и поговорю. Вот ведь два дурака…

– О! – отвлекся Север. – Смотри! Гунн идет!

Марк повернул голову и увидел Зоиного сына с плетеной корзиной, висевшей на животе. Мальчишка обнимал ее двумя руками. Это же Субура. Глаз да глаз нужен. На спине его висела табличка с надписью:

«Пекарня Тита и Марка. Пироги с доставкой на дом. Хочешь вкусно поесть, спроси меня как».

1 В описываемое время слово «папа», отец по-гречески, применялось по отношению к любому епископу, но чуть позже пап останется двое – в Риме и в Александрии. В этом разговоре идет речь о так называемой «пятой схизме», когда епископами Рима снова избрали двух человек одновременно.

2 Августа Винделикорум – современный Аугсбург. В описываемое время столица провинции Реция. Эти земли империя уже не контролировала.

3 Могонциак – современный Майнц. Этот город был одной из крепостей Рейнского лимеса. Когда тот рухнул, в Западную империю хлынули варвары.

4 Бракара Аугуста – современный город Брага в северной Португалии. В описываемое время стал столицей варварского королевства свевов.

Глава 2

Как это обычно и бывает, вмешательство императора только все ухудшило. Гонорий, сидевший в далекой Равенне, признал папой Евлалия, и Город заворчал, словно разбуженный зимой медведь. На пятый день после январских календ к префекту прискакал гонец и привез пергамент, расписанный золотом и пурпуром.

Марк шел по городу, замечая, как озлобленные люди толпятся около титулов, приходских церквей. Как они орут друг на друга, брызгая слюной. И как начинают хватать за грудки, не переходя пока к дракам. Крови еще нет, но именно так всегда обычно и начиналось.

– Тьфу ты! – расстроился Марк. – Вот дурачье!

Он подошел к крошечной лавчонке, снятой на улице Аргилетум, прямо у форумов. Такое место он искал долго, а когда нашел, счел его наилучшим. Тут с утра до вечера идут люди. А когда идут люди, среди них непременно найдется тот, кто хочет жрать. Научный подход себя оправдал, и около первой в Риме чебуречной выстроилась небольшая очередь, привлеченная одуряющим запахом баранины и лука. Вполне уважаемого вида римлянин отошел от окошка, куда бросил двадцать нуммиев и, отодвигая еду от чистой далматики, откусил кончик чебурека. Он с блаженным стоном выпил сок, а потом слопал и все остальное, культурно вытерев жирные руки о мрамор соседнего портика.

– Ждем, почтенные! – крикнул раскрасневшийся Прим. – Закончились гуннские пирожки. Жарим пока. Вот-вот подойдут.

– Привет, Зоя, – кивнул Марк соседке. – Как тебе быть лавочницей?

– Раньше легче было, – хмыкнула та. – Правда, когда не били. Полежишь, постонешь малость, и все на этом. Легкие деньги.

– Так может, вернешься к старому ремеслу? – поднял бровь Марк. – А я лавку кому другому отдам?

– Шлюхой хорошо быть первые пять лет, – поморщилась Зоя. – Ее все хотят. Ей много платят. Она свежа и молода. Но потом богатые ухажеры заканчиваются, приходят солдаты и матросы. Так можно прожить еще лет пять-семь. А потом ты становишься не нужна даже солдатам. Нет, Марк, мне пути назад нет. Баранина заканчивается, и теста тоже немного. Сейчас Прима на рынок пошлю.

– Я за тестом сбегаю, ма, – испуганно вскинул голову мальчишка. – Пусть Секунд за бараниной сходит.

– Иди-ка сюда! – поманил его пальцем Марк, отвел в сторонку и спросил. – Ты думал, я не узнаю?

– Ты о чем, старший? – Прим скроил ангельскую мордашку.

– Я про зубы мясника, – пояснил Марк. – Мне мать рассказала на той неделе. Пошла на рынок, а у того самого… ты понял, о ком я… передних зубов нет. Кто-то масло разлил у лавки, его самого выманил, а потом зубы дубинкой выбил. Не знаешь, кто это сделал?

Прим опустил голову и засопел. Никакого раскаяния на его лице не было даже близко. Напротив, там появилось тщательно скрываемое удовлетворение.

– Если тебя возьмут, выкупать не буду, так и знай, – сказал Марк. – На рынке год не появляйся. А может, два. Мало ли какая у мясника память.

– Хорошо, – кивнул Прим. – Но я все чисто сделал. Сирийцем оделся, глаза подвел.

– Это ты молодец, – оценил Марк. – Но больше не надо. Мог по глупости всю жизнь в клоаку спустить.

– Два дай! – раздался повелительный голос у лавки.

– Двадцать нуммиев за штуку, – ответила Зоя.

– Ты чего, баба! – возмутились вигилы, подошедшие к окошку. – Тебя же охраняем.

– Я за то подати плачу, – огрызнулась Зоя. – Не дам ничего!

– А мы на тебя сейчас штраф наложим! – злорадно заявил один из вигилов. – Где у тебя запас воды, женщина? В масле свои пирожки жаришь. Того и гляди пожар начнется.

Марк возвел глаза к небу. Куда, в какую эпоху нужно провалиться, чтобы люди, ответственные за пожарную безопасность, не доили торговцев? Наверное, есть что-то пророческое во фразе: Москва – Третий Рим. Пожарники-вигилы и здесь лютовали вовсю, трактуя законы так, как им удобно.

– Где мой запас воды? – завизжала Зоя. – Да глаза свои разуй, воин! Позади тебя фонтан. Или ослеп? А ведра у меня вот стоят! Люди день и ночь по улице идут. Без тебя потушим. Ты бы лучше на разбой в Субуре так быстро пришел, как на запах пирожков моих!

– Ах ты, нахалка! – возмутился стражник. – Конец тебе. В суд пойдешь. У тебя масло на открытом огне. Перевернется котел, полгорода сгорит.

– Я адвокат, хозяйка! – Марк протолкался к Зое, подмигивая ей двумя глазами сразу. – Тут вымогательство налицо. Хотите, жалобу префекту составлю? Он их быстро под плеть определит. Недорого возьму. Всего два пирожка с мясом.

– Лучше уж этим двоим дам, – Зоя все сразу поняла. Вздохнула. – Иди сюда, воин. Может, хоть придешь побыстрее, когда какой-нибудь буян платить откажется. А если не придешь, не получишь ничего.

– Благодарствуем, хозяйка, – с достоинством ответили стражники. – Ты не беспокойся. Наша когорта этот район охраняет. Поможем, если что.

– Всю когорту кормить не буду, – отрезала Зоя. – Не напасешься на вас.

Марк пошел вверх по улице, к самой Сервиевой стене. В это время он обходил свои точки, узнавая, что и как. Пекарня Курция работала как надо, выдавая плебейский хлеб за всех. И именно туда Марк и направлялся. Там его ждал печник.

Спуск жил своей жизнью. Бабы перекрикивались через узкую улицу. Чего бы не обменяться сплетней с соседкой, если до ее окна десять шагов. Ветер полоскал сохнущее над головой белье. Меланхоличный мул вез повозку, а чумазый парнишка орал как резаный.

– Уголь! Уголь!

Нужный товар зимой. Без жаровни околеешь. К парнишке то и дело выходили люди с ведрами. И даже Тит, махнув сыну рукой, тоже решил прикупить топлива. Он платил хлебом.

– Я к Курцию, отец, – сказал Марк, и тот просто кивнул. Он уже давно забыл, когда давал указания сыну, взрослому не по годам.

Мастер Октус, бежавший из захваченной гуннами Паннонии, осматривал печь, грустно цокая языком. Та работала давно и требовала ремонта. Кое-где кирпич прогорел и выкрошился. Курций стоял рядом хмурый. Денег у него нет. Он даже за долг не расплатился, а ремонт печи – штука недешевая. Золотой, не меньше, встанет.

– Я не потяну, Марк, – сквозь зубы ответил Курций. – Нет у меня ничего. Если печь осыплется, конец мне. Задушит коллегия.

– Половину пекарни мне продай, – спокойно ответил Марк. – Долг погасишь, я буду пекарню мукой снабжать, а печь и вовсе заново переложу. Дрянь печь. Дров столько ест, что никакого серебра не хватит.

– Маловато будет за половину, – прищурился пекарь. – Четверть в самый раз.

– Новая печь и старый долг! – напомнил Марк. – Треть. И право на выкуп оставшейся шестой доли.

– Давай, – кивнул Курций. – Я и сам знаю, что печи конец. Купол лопнул уже. Замазываю, не помогает. Греется неравномерно, дымит, просто беда. А кто урок за меня сдаст?

– Я решу, – ответил Марк, и старый пекарь только завистливо вздохнул. Он слышал, что сын Тита развернулся вовсю.

– Приводи законника, – кивнул Курций. – Какую печь сделаешь? Как у Захария? У него печь добрая, аж завидно.

– Лучше, – усмехнулся Марк. – И больше.

* * *

– Святые угодники, помогите мне!

Курций, который выпекал свой урок у Децимы, смотрел на то место, где еще пару дней назад стояла его печь. Теперь там не было ничего, кроме кучи кирпича и довольного Марка. Мастер Октус стоял рядом и сосредоточенно тыкал пальцем в рисунок на вощеной дощечке.

– Не выйдет так, хозяин, – уверенно говорил мастер. – Топку снизу легко разместить, и это удобно, и чисто получится. Но купол такая печь не нагреет. У тебя хлеб сверху не пропечен будет.

– Да это я и сам знаю, – горячился Марк. – А каналы воздушные сделать?

– Не сумею, – покачал головой мастер. – Чтобы равномерно грелся купол, не сумею.

– Значит, урежем осетра, – произнес Марк фразу, которую здесь хорошо поняли. В Тибре осетры еще водились.

– Все остальное я сделать готов, – кивнул мастер Октус. – И дымоход высокий сложу, и стены толстые, и купол низкий. Это ты, хозяин, верно говоришь. И даже дымовой колпак… И заслонку на дымоход. Хм… Заслонка, которая двигаться может. Никогда такого не видел. Сам придумал? Толково…

– Это мне дым не будет больше глаза выедать? – обрадовался Курций, у которого и вовсе никакого дымохода не было. Чад валил прямо в пекарню.

– Не будет, – отмахнулся Марк. – Теперь под. Из базальта, дорожного камня хочу. Под ним слой песка, и только под ним кирпич.

– Ха! – воскликнул Октус. – Не выйдет ничего! Дорого.

– Силекс? – Курций схватился за сердце. – Дорого очень!

– Не дороже штрафов и ремонтов, – отрезал Марк. – У тебя кирпич пода выкрошился весь. Потому и наказывали все время. Хорошего хлеба из такой печи не получить.

– А чего это я переживаю? – задался вдруг Курций законным вопросом. – Я же купчую подписал? Подписал. Делай мне печь, Марк. И чтобы непременно с базальтовым подом была. Я всех в коллегии умою. Такой ни у кого нет.

– Битый кирпич в засыпку пусти, – сказал Марк, и мастер Октус молча кивнул. Дело знакомое.

* * *

Децима сидела перед Марком, опустив глаза. Руки ее ходили ходуном. Она то мяла подол платья, то теребила смоляную косу. Наконец, когда совсем невмоготу стало, девушка схватила сына, посадила его на колени и крепко прижала к себе. Как будто защититься им хотела.

– Я к тебе, хозяйка Децима, вот с каким вопросом, – начал Марк. – У тебя срок вдовства через девять месяцев истекает. Там уже и наши договоренности исполнять пора. Ты как? Все еще думаешь из Рима уехать?

– Да… нет… не знаю… – в глазах девушки блеснула слеза. – Вроде и неплохо сейчас все. От добра добра не ищут. Не знаю, боюсь сама по жизни идти. Одинокую женщину всякий обидеть может. А отец мой умер недавно. Простыл на рыбалке. Мать к сестре пошла. Некому меня защитить теперь. Только на тебя и надежда.

– А замуж за хорошего человека пойдешь? – прищурился Марк. – Я знаю одного. Он спать не может, так любит тебя.

– Кто же это? – порозовела Децима.

– Север, – ответил Марк. – Ты ему люба. Пойдешь за него?

– А он меня возьмет? – невесело усмехнулась Децима. – У меня ведь нет ничего, кроме приданого, а оно невелико. Пекарня не моя, сына. Чтобы деньги появились, нужно сделать так, как ты сказал. На преступление пойти, пекарню продать и уехать подальше. Север тебя не бросит нипочем. Я от него только и слышу: Марк то, Марк сё… А одной мне золото ни к чему, оно как вода в песок уйдет. Пропаду я без защитника.

– Понятно, – вздохнул Марк.

Это же Рим. Тут браки по любви не заключают. Брак – это договор двух семей, деловое соглашение. Иногда любовь уже в браке появляется, но то дело нечастое. Многие и без нее прекрасно живут.

– Я Севера уговорю, он тебя возьмет, – решительно сказал Марк. – Согласна?

– Век бога за тебя молить буду! – Децима подняла на Марка залитые слезами глаза. – Согласна я. Как траур пройдет, в тот же день и пойду за него.

Малыш Онисим потянул руки к Марку, и он посадил его к себе на колени.

Конфету бы ему дать! – некстати подумал он. Да что же я за дурак такой. Конфеты надо сделать! Закрутился совсем.

* * *

Домой Марк попал уже сильно после полудня. Проигнорировал укоризненный взгляд отца, который взял в помощь третьего подмастерья, и пошел прямиком в лавку. Там сидела Лета, которая забавно шевелила носиком, читая написанное в табличке.

Девчонка наела щечки, вплела в волосы цветные ленты и надела на тонкое платье еще одно, потолще и погрубее. Холодно же, январь месяц. По ощущениям, градусов десять-двенадцать, не больше.

– Привет, сестра, – Марк сел рядом и приобнял ее за тонкие плечи. – Что с заказами?

– Четыре больших пирога сегодня, – ответила Лета. – Я сделала, как ты сказал. В одно место – приход, в другое – расход. Обычный пирог с мясом мы за силикву продаем. Ты велел, чтобы эта… как ее… себестоимость не больше половины была. Считаю вот. С мукой понятно все, вода у нас бесплатная. Мясо, слава Богу, все так же, по шестьдесят. А вот как дрова посчитать, ума не приложу.

– Усредни, – махнул рукой Марк. – Разбросай равными долями, и делу конец. Иначе с ума сойдем.

– Тогда у меня все, – Лета захлопнула таблички. – Зенона сын нанялся сегодня. Я с него залог взяла.

– А вот он, возвращается, – Марк показал в сторону улицы, по которой поднимался крепыш лет четырнадцати с корзиной на животе.

– Я отдал пирог, – ответил мальчишка и протянул руку. – И еще заказ есть. Писец с Авентина увидел надпись на спине и остановил меня. Завтра к закату нужен. Я его понесу!

– Понесешь, – кивнула Лета, отсчитав ему двадцать нуммиев за доставку. – Завтра приходи. За заказ еще пять получишь.

– Все шлюхи мои теперь! – обрадовался подросток и удалился, весело насвистывая.

– Дурак, – надула губы Лета, когда он отошел подальше.

– Ну, не будь так строга к людям, – усмехнулся Марк.

– А ты почему к блудным девкам не ходишь? – Лета подняла на брата наивный взгляд. – Они шушукаются, я слышала. Говорят, что ты мальчиков любишь.

– Брезгую, – признался Марк. – Не хочу в грязь окунаться.

– Ты же к Зое ходил, – пожала плечами девочка и снова открыла таблички.

А Марк молчал. Половой вопрос стоял остро, но пересилить себя он не мог. Рим пуританством не страдал, а проституция считалась обычной профессией, неуважаемой, правда. Честь римской жены не терпела урона, если муж облегчал чресла со шлюхой или рабыней. Это даже изменой не считалось. Рабыня не человек, она вещь. Как можно ревновать к лопате или ведру? Марк горестно вздохнул. Ему бы вдовушку какую найти, но пока ничего подходящего ему не подвернулось.