Текст книги "Человек из Субуры (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Марк таскал хлеба из печи, жмуря глаза от невыразимого жара. Один из работников свалился в лихорадке. Вроде не малярия, но плох: кашляет до рвоты и хрипит. Как бы не помер. Марк поморщился. Лекарств тут нет никаких, а смерть в тридцать лет – дело обычное. Гребцы вообще редко живут больше. Прямо на весле и мрут. Разве у пекаря работа проще?

– Что дальше делать будешь? – спросил отец как бы между прочим. Он за полтора солида убытка сыну и слова не сказал. Только покряхтел в расстройстве.

– Ничего, – ответил Марк, бросая на стол горячие хлеба. Это последние.

– Почему? – спокойно спросил Тит, сев напротив.

– Проверим, у кого яйца крепче, – ответил Марк.

– А если ты ошибся? – наклонил голову Тит.

– Если я опять… – Марк подчеркнул это слово. – Если я опять ошибся, отец, пекарню опечатают и поставят управляющего от коллегии.

– Убытки, – спокойно заметил Тит.

– Убытки, – согласился Марк. – Но что делать? Кто не рискует, тот не пьет старого фалернского.

– Ну ты сказал, – захохотал Тит. – Старое фалернское! Да его после Алариха по всей Италии не найти. Теперешнее, говорят, совсем не то.

Он подумал немного и добавил.

– Хотя я и теперешнего никогда не пил. Не для пекаря то вино.

Тит обнажен до пояса. Мускулистая грудь вздымается в тяжелом дыхании. Марк даже вздрогнул, вспоминая, как этот здоровяк собирался умирать год назад. Оказывается, массаж в термах и наемные работники изрядно продляют пекарю жизнь.

– Может, пойдем к Захарию? – промямлил Тит, пряча глаза. – Поговорим?

– Да не о чем мне с ним разговаривать, – спокойно ответил Марк. – Он мои условия знает. Если придет, поговорим. Если нет, будем в суде решать, как дела вести.

– Тебя префект заставит долю продать, – покачал головой Тит. – Никто не позволит печь остановить. Почуют, что от тебя смута исходит, снова начнут душить.

– Два дня, отец, – сказал Марк. – У нас есть еще целых два дня.

Он сел и вытер горошины пота со лба. В пекарне горячо. Казалось, даже камни свода напитались лютым жаром. Марк тоже работает голым по пояс. Пока печь горяча, иначе никак. Мокрый насквозь хитон прилипает к телу, сжимая его мерзкими объятиями. Марк в последнее время начал добавлять соль в поску. Так вроде бы в горячих цехах положено. Всем понравилось.

В пекарню вошел медник Феликс. Невысокий и тощий, с нездоровым цветом лица, как и у всех, кто занимается бронзовым литьем. Он жил в начале Спуска, почти у самых Виминальских ворот.

– Привет вам, соседи! Принес я, Марк, твою штуковину. Умаялся, пока вылил. Мальчишка мой неделю форму из воска лепил. Не расплатишься теперь. Работа дорогая.

– Это чего такое?

Тит с ошалелым видом крутил в руках бронзовый круг, украшенный множеством одинаковых шестиугольных отверстий. Марк молча взял три хлеба и сунул их в руки меднику.

– Завтра еще приходи, почтенный. Только после полудня, когда на продажу печем.

– Да что это такое? – не выдержал Тит.

– Это чистые деньги, отец, – Марк любовно погладил бронзовый круг. – А называется эта штуковина пельменница.

– Как⁈ – выпучил глаза Тит. – Я такое даже повторить не могу!

Да, действительно, задумался Марк. В латыни нет звука ц. Как же ее назвать?

– Это форма для маленьких гуннских пирожков, – пояснил он. – Завтра покажу.

– Чистая бронза! – простонал Тит. – Неделя работы! Может, и впрямь, сын, фурии обуяли тебя?

– Чебуреки уже повторили, отец, – жестко сказал Марк. – На Большом рынке их продают. Подозреваю, что это лавка Либерия. Скоро их будут продавать везде. Клиента нужно удивлять, отец.

– Да я согласен, – покорно кивнул Тит. – Жаль только, что ты решил с меня начать. Вот я удивлюсь, когда ты мне цену назовешь…

– Вечером пробовать будем, отец, – подмигнул ему Марк. – Жди гостей.

Презентация пельменей прошла в узком составе. Семья Тита, семья Зои, Север с Децимой, пресвитер Филипп и дьякон Евгений. Святых отцов позвали, дабы благословили начинание, и они ломаться не стали. Тут они вообще очень часто ходили по домам, беседовали с людьми и наставляли паству на путь истинный. Не зажрались еще. Да и когда бы им зажраться? Даже Рим языческий наполовину, а итальянская деревня – почти сплошь. В провинциях и того хуже. Галльская Массилия и Лугдунум скорее иудейские города, чем христианские (1). Потому-то доступны в общении пресвитеры и епископы. Не все они живут подобно богатым сенаторам. Хватает и тех, кто возложил на себя аскезу, питается хлебом и бобами.

Марк лихо раскатал тонкий блин пресного теста, бросил его на пельменницу, а потом щипками наложил фарш. Следующим блином он укрыл мясо и раскатал скалкой. Поднял форму и выдавил пальцем одинаковые, как ячменные зернышки, пельмени. Народ безмолвствовал, поедая невиданное зрелище расширенными глазами. Дьякон даже перекрестился от чувств.

– Ма, вода закипела? – спросил Марк, раскатывая следующий блин. Народу много. В один заход всех не накормить.

– Ой! Да! Нет! Посмотрю сейчас! – очнулась Марцелла и засуетилась у очага, сложенного в пекарне.

– Чудеса, – крякнул отец Филипп. – Не устаю удивляться тебе, Марк. И вроде просто все, играючи… А одну такую форму сделать – большая работа мастера нужна.

– А можно мне пальчиком потыкать? – на Марка уставились умоляющие глазенки Франка.

– Эй! – возмутились братья. – Мы тоже хотели!

– Тогда сами делайте, – милостиво согласился Марк. – Вам же их готовить потом.

В начавшейся драке победил Прим, который позволил всем выдавить пельмени на стол. Даже Фауста это сделала и захлопала в ладоши от восторга. А Марк в это время набросал в воду кореньев и прокипятил немного, проклиная дороговизну перца. Вот бы горошка сюда!

– Готово! – заявил он через десять минут.

Разлил по глубоким плошкам бульон, в котором плавало по пять пельменей, и щедро бросил туда нарезанной зелени.

– Угощайтесь, гости дорогие. Макайте в уксус или в гарум.

– Это необычно, – сказал через минуту пресвитер Филипп, положив ложку, – но весьма вкусно. Господь благословил тебя острым умом, Марк.

– Не таким острым, как я сам о нем думаю, святой отец, – хмыкнул Марк.

– Это всё юношеская гордыня, – понимающе кивнул отец Филипп и снова отдал должного пельменям. – Первые успехи вскружили тебе голову. Ты начинаешь думать, что жизнь будет такой, как ты того возжелаешь. Но жизнь не такова. Она каждого поставит на то место, которого он заслуживает. Те, кто сильно спешит, часто попадают…

– Под плеть? – подсказал Марк.

– Иногда и под меч, – нахмурился отец Филипп, наливая себе вина. – Сколько удачливых полководцев провозгласили императорами? Да человек пять только за последние десять лет. И где они сейчас? Но мы не будем сегодня думать о плохом. Мы поднимем первую чашу за Тита, Марцеллу и их детей. Достойнейшая римская семья, из старых. Таких немного осталось.

– Масло поставили? – встрепенулся Марк, когда ложки заскрежетали по дну плошек.

– Масло? – удивились все. – А зачем?

– Так это еще не все, – улыбнулся Марк. – Сейчас будем жареные пирожки есть.

– Это у него денег много, – буркнула Зоя. – Мы уже давно на топленом жире печем. Масло прогорает сразу. Не чебуреки выходят, а гадость. Такое никто брать не будет.

* * *

Карьера нищего у Прима закончилась довольно скоро. Он примелькался, эффект новизны ушел, и подавать ему почти перестали. Он и так совершил эпический подвиг, набрав без малого пять солидов. Шлюхи много дали, разбойники сбросились, да и по Субуре собрали солида полтора. Просили всего нуммий, ничтожный медяк, и это все решило. Людям было не жалко. Но вот теперь всё. Поток нуммиев иссяк.

– Пять солидов осталось скопить, – заявил Марк, собрав в пекарне Зоино семейство. – Их придется заработать. Я на остаток поручительство дам, но вам придется напрячься.

– Да мы и так… – Зоя не могла подобрать слов. – Я уж думала, на виноградник идти придется и сдохнуть в поле. Бога за тебя молить буду, Марк.

– Это не помешает, – кивнул пекарь. – Но теперь ты, Прим, снова идешь на форум Нервы.

– Зачем? – громко удивился тот.

– Затем, что дурак! – хором сказали ему. – Иди и делай, что старший велел.

Следующим утром римляне увидели на возвышении давешнего мальчишку, только теперь прилично одетого и аккуратно причесанного. Он кричал в толпу.

– Квириты! Благодаря вашей щедрости я и братья мои избавлены от тяжкого рабства. Век буду бога молить за вашу доброту! Позвольте мне вдвое вернуть вам то, что вы дали мне!

– Это чего такое? – заинтересовались прохожие. – Ты деньги раздавать будешь?

– По два нуммия? Давай!

– Идите на форум Веспасиана! – кричал Прим. – Там лавка моей матери. Она гуннскими пирожками торгует. Новые пирожки, вкусные! Десяток двадцать нуммиев. Если скажете, что помогли ее сыну из рабства выкупиться, матушка один пирожок бесплатно даст. Он как раз два нуммия и стоит!

– О-о-о-о! – открыли рот прохожие.

Многие побежали к лавке, где уже толпился народ. Самые умные заподозрили тут какой-то подвох, но таких оказалось немного. Пирожок-то и впрямь дают, если заветные слова сказать. Без обмана все. Марк стоял неподалеку, слушая гомон в очереди.

– А я этому мальцу бросил медяк!

– И я тоже.

– Ты смотри! Выкупился на наши деньги, стервец!

– Счастливец, боги на его стороне.

– Может, и нашего экзактора зарезать? Я бы с радостью. Гы-гы…

– Рот закрой, дурак! Все из-за тебя под плети ляжем.

– Я в первый день бросил нуммий.

– А я нет. Мне теперь пирожка не дадут?

– Дадут! Ты, главное, ври уверенно. Вон, смотри на Зенодора. Он второй раз покупает. Видишь, какая рожа довольная. Чтобы этот живоглот нищему подал? Да он удавится скорее.

– Тогда и я скажу, что подавал. Чем я хуже…

Надо какую-нибудь бабу в помощь Зое прислать, – думал Марк, поднимаясь к пекарне. – Иначе они помрут от такой работы. Жену Феодора пошлю. Она у него с детьми сидит. Пельменями с ней расплатимся. Они столько лет в своем Будапеште рядом с гуннами жили, так пусть их пирожков попробуют.

* * *

Следующий вечер Марк решил посвятить рыбалке. Нет способа лучше, чтобы расслабиться. Тут знали и крючки, и поплавки, и даже ловить нахлыстом умели. Марк купил удилище и пошел на мост Проба. Тут, в струях текущего из Клоаки дерьма, рыбалка была отменная. Он встал в ряд таких же рыбаков, углядел мальчишку побойчее и показал ему майорину, монету в четыре нуммия.

– Найди мне Берта. Скажи, Марк спрашивает.

– Давай, – протянул ладонь малец, но Марк лишь презрительно фыркнул. Мальчишка понял, что перед ним не олух, и устремился зарабатывать свой хлеб.

Марк встал посередине пролета и насадил на крючок жирного червя. Железный крючок от современного практически не отличался. Ушко, бородка, все на месте. И даже поплавок из пробки и гусиного пера не хуже, чем у деревенских мальчишек в пионерском детстве. Свинцовые шарики груза тоже имеются.

– Катушки нет, – поморщился Марк. – Ну да ладно.

Он забросил удочку, и поплавок понесло течением. Оно тут довольно быстрое. Приходится раз за разом подтягивать конопляную леску. Есть поклевка! Поплавок нырнул в воду, и Марк с азартом подсек.

– Нет, нужна катушка, – бормотал он, наматывая понемногу леску на палочку.

Небольшой карпик, размером в ладошку, возмущенно открывал рот, изрыгая на Марка потоки рыбьей брани. Но пекарю было плевать. Он отцепил рыбешку и бросил ее босякам из Заречья, добывавшим себе ужин.

– Рыбу отдал, – услышал он. – Значит, не от голода здесь.

– Здоров, Берт, – не оборачиваясь, ответил Марк. – Голову в порядок привожу. Удочка хорошо успокаивает.

– Не очень красиво в пекарне получилось, – осторожно сказал парень. – Я не знал, что старик с нотарием придет. Зарежу эту сволочь.

– Не нужно, – Марк снова забросил удочку. – Ты все правильно сделал. Сбежал вовремя. Так бы вместе под плетью лежали. Я благодарен тебе. Помимо оплаты двадцать хлебов получишь. Пришлешь мальца, когда понадобятся. Это мой дар за помощь.

– Благодарствую, старший, – в голосе Берта послышалось удивление. – Думал, плохой разговор у нас получится. Тебя же потом стража увела. Я так слышал.

– Увела, – кивнул Марк, перезабросив удочку. – Пришлось ночку в подвале посидеть. Потом штраф в тысячу хлебов наложили. Все припомнили. И экзактора, и драки на форуме, и пекарню эту.

– Ого! Тысяча?

На грубом, словно вырезанном из дуба лице германца появилось удивление. Ему этого хлеба хватит, чтобы год сытно есть и не думать ни о чем. Берт переживал. Костистые кулаки лежали на каменных перилах моста. Они сжимались и разжимались, словно душили кого-то.

– Ты в Субуре не появляйся год-другой, – сказал Марк. – Захарий точно тебя страже сдаст.

– Не пойду, – кивнул Берт. – Клюет у тебя!

– Да вижу! – азартно крикнул Марк, подсекая рыбину. – Этот хороший!

С крупной кефалью, чуть не в локоть длиной, пришлось изрядно повозиться. Но зато и радости от нее целая телега. Сильная рыбина едва не порвала леску, но Марк ее все же вытащил, удостоившись завистливых вздохов. Это же целый ужин.

– Тоже отдашь? – полюбопытствовал Берт.

– Вот еще, – фыркнул Марк. – Дома похвалюсь, а потом сам съем.

– Не съешь, – хмыкнул Берт. – Я тебя знаю. Ты ее даже до дома не донесешь, вдове какой отдашь. А если донесешь, то отдашь матери.

– Отдам, – покорно кивнул Марк. – Правильно сказал. У меня вопрос к тебе. Ты так и будешь до седых волос с ножом по улицам бегать?

– Не хотел бы, – осторожно ответил Берт. – В нашем деле долго не живут. Или свои прикончат, или стража схватит. И тогда спасибо, если плети и каменоломня достанется. Могут и зверям бросить. Думал деньжат скопить и дело какое открыть.

– Ты торговлей заниматься не сможешь, – огорчил его Марк. – Ты к ножу привычный. Но купить долю можешь. И с нее исправно получать.

– У тебя что-то есть на примете? – прищурился Берт.

– У меня нет, – покачал головой Марк. – Сам ищи. Я могу в долю войти и твой интерес учесть. Ты Заречье хорошо знаешь, так держи уши открытыми. Слушай людей и мне говори. Вдруг срастется что-то. Может, лавка хорошая простаивает, или долгами умелого мастера душат, или в налогах запутался кто-то. Может, другие торговцы давят. Мы человечку поможем, а в награду долю возьмем. Ты и я. Я – побольше, ты – поменьше. Понял?

– Понял, старший, – решительно кивнул Берт. – Мне по душе, когда сам не работаешь, а денежки идут. Буду людей слушать и мальцов заставлю.

– Бывай! – Марк обнялся с ним и пошел домой, помахивая кефалью на кукане.

Он проталкивался через поток людей, поражаясь количеству мулов, влекущих груженые телеги. А ведь в Риме и половины прежнего населения нет. Что же тут раньше творилось? Остийская улица, ведущая от моста к форумам, полна народу. Мулы тащили телеги с зерном, носильщики сгибались под тюками африканского льна, торговцы орали каждый свое, а запах свежего хлеба бесследно растворялся в вони навоза, чеснока и дыма.

Марк водил взглядом по сторонам. Вдруг лавчонка пустая найдется… Нет, такого счастья на проходной улице ему не видать. Все лавки заняты, даже на тротуарах, что были шириной в полтора шага, умудрялись торговать лоточники.

– Может, потеснится кто? – водил он взглядом по сторонам. – Вдруг кому-то лавка велика? Я бы снял половину. Нет… Эта занята. Эта тоже. Здесь бы половину снять… Хоть закуток… Не вижу пока…

– Дорогу! – услышал он зычный крик сзади. – Дорогу светлейшему Аницию Авхению Бассу! Дорогу консуляру!

– О-ох!

Крик разнесся далеко впереди. Толпа дрогнула. Кто-то отшатнулся к стене, кто-то ускорил шаг. Встретить на улице одного из нобилей и не получить палкой по спине – большая удача. Лоточники поспешно подняли корзины с мостовой. Погонщик мулов торопливо дернул поводья, но животное, нагруженное амфорами, лишь упрямо замотало головой. Колесо уперлось в переходный камень (2).

– Быстрее, глупая скотина! – зашипел перепуганный хозяин.

– Дорогу! – снова послышался зычный голос.

Впереди показались четверо букеллариев. Высокие, широкоплечие германцы в воинских поясах расчищали путь длинными палками. Они вели себя в Риме как хозяева.

– Назад!

Древко больно ткнуло какого-то торговца в грудь. Тот лишь поклонился и попятился. Следом медленно плыли носилки. Их несли восемь рослых рабов в одинаковых синих туниках. Над позолоченным ложем возвышался легкий балдахин, обтянутый переливчатым шелком. По углам покачивались золотые кисти. На пышных подушках возлежал немолодой мужчина в тунике с широкой пурпурной полосой. На его ногах – красные сенаторские башмаки, а на пальце поблескивал огромный перстень. Рядом шел раб с серебряной жаровней, из которой поднимался сладкий дым аравийских благовоний.

Аниций не смотрел на людей. Он смотрел поверх них. Марк вдруг понял, что этот человек, наверное, никогда в жизни не стоял в очереди за хлебом. Никогда не торговался. Никогда не носил на плече мешок с мукой. И уж точно не знал, сколько стоит охапка дров.

В этот момент мул, наконец, перегородил дорогу. Букелларий шагнул вперед, коротко ударил возчика ладонью по лицу, перехватил узду и оттащил животное в сторону. Возчик лишь поклонился.

Марк проводил процессию взглядом. Восемь рабов несли на себе одного из самых богатых людей мира. Он много раз видел это зрелище. Гордый профиль, брезгливо оттопыренная губа и жаровня с аравийскими благовониями. Их запах добивает даже сюда. Светлейший терпеть не мог луковую вонь, исходящую от толпы.

Марк осторожно выдохнул и побрел домой. Сегодня третий день, и он на исходе. Завтра его ждут в коллегии. Если он ошибся и неправильно просчитал Захария, то хорошим отношениям с магистром конец. Либерий и так потерял лицо по вине Марка.

– Ма! – крикнул он, зайдя в полутьму пекарни. – Ты здесь? Я рыбу принес!

– Твоя мать пошла за вином, Марк, – спокойно произнес Захарий, сидевший в одиночестве за столом. – Они мудрая женщина, и понимает, что разговор будет долгим.

1 Массилия и Лугдунум – совр. Марсель и Лион. В некоторых городах Испании и юга Галлии иудейские общины были сильнее христианских. Дело дошло до того, что в 6 веке Лионскую ярмарку проводили не в субботу, а в воскресенье. Даже протесты епископа не помогли. Их просто проигнорировали.

2 Переходный камень – блоки, по которым пешеход мог перейти дорогу, не замочив ног. Камни были разложены так, чтобы проходили колеса телеги.

3 Букелларий – аналог германского дружинника в римской армии. Букелларии приносили личную присягу верности господину. Именно ему, а не императору. В описываемое время римские магнаты уже имели свои небольшие вооруженные отряды, хотя государством это не приветствовалось.

Глава 17

Захарий сломался на третий день к закату. В Риме по-разному вели дела, грязи хватало. Но чтобы настолько нагло согнуть через колено уважаемого пекаря… Нет, такого еще не бывало. Не знал Захарий лекарства от подобной напасти. Он и сам любил давить людишек, но всегда отступал там, где начинались серьезные убытки. Мальчишка убытков не боялся. Это Захарий чуял печенкой. Кто-то крепко битый жизнью прятался за маской юнца, у которого только-только начал расти пушок на верхней губе. Немыслимо! Он готов управляющего в собственную пекарню впустить. Готов терпеть штрафы и чужие насмешки. Он даже не посчитал нужным прийти к нему первым. Как будто ему плевать, что пекарню попросту отнимут. Последнее Захария и добило. Не хватило ему мужества пойти до конца. Все же он пекарь, а не воин. И вот он переломил себя и пришел сам. Сидит и тянет винцо, которое поставила молчаливая Марцелла, жена Тита. Сам Тит, что интересно, в разговоре участвовать не захотел, поздоровался и ушел на улицу, почесать язык с соседями. Только сказал напоследок: у тебя дела с моим сыном, с ним и разбирайся.

– Я готов купить твою долю, – сказал Захарий, когда выпил половину кубка.

– Еще бы ты не был готов, – усмехнулся сидевший напротив юнец. – Покупай, цену я тебе назвал.

– Цена слишком велика.

Захарий едва сдерживал раздражение. Не ведут себя так юнцы. Не ведут! Марк должен суетиться, бахвалиться, говорить не к месту. Ничего этого нет и близко. Он роняет слова, как полновесные монеты. Одно за другим, и в каждом слове слышится звон золота. Его собственного, Захария, золота.

– Цена велика, – согласился Марк. – Так ведь я не пекарню тебе продаю, сосед. Я тебе продаю победу. Понимаешь?

– Победу? – Захарий едва не поперхнулся. – Как это?

– Ты ведь врагом меня считаешь, – усмехнулся Марк. – На крест мне пожелал попасть. А ведь я тебе никогда врагом не был. Ты первым напал. А когда я защищаться начал, ты заплакал и побежал в префектуру защиты искать. Завтра нам нужно в коллегию пойти. Там Либерий ждет, что мы прилюдно обнимемся, поцелуемся и скажем то, что он хочет услышать. Я готов сказать, что не хочу с тобой бороться и продаю тебе пекарню. Пусть все думают, что ты меня выжил, плевать. Но за это я хочу получить хорошую цену. Двадцать пять солидов стоит моя доля, двадцать пять – твоя честь, и солид ты заплатишь за бранные слова. Пятьдесят один.

– Дорого, – Захарий облизнул пересохшие губы.

– Другой цены не будет, – пожал плечами мальчишка. – Меня варнаки едва не убили, клопы в подвале префектуры ели, викарий страшными словами пугал. Нет, это дорого стоит, почтенный.

Захарий тут же вспотел под его насмешливым взглядом. Марк понял! Он все понял! Он нашел его ахиллесову пяту. Гордыня – вот истинная слабость Захария. Именно за нее сын простака Тита хочет получить кучу золота.

– Давай поговорим, Марк, – прохрипел Захарий.

Его горло пересохло, как колодец в Сирийской пустыне. Старый пекарь чувствовал себя так, словно его ударили по голове. Он уже согласен, согласен! Но он как лев будет биться за каждый золотой. До утра просидит, если понадобится…

* * *

Ежемесячный пир, который глава коллегии должен давать за свой счет, в этот раз получился не слишком обычным. Либерий, который накрыл стол на полсотни пекарей, внимательно смотрел на злейших врагов, сидевших локоть к локтю. Они щипали хлеб, макали его в вино и скромнейше клали в рот, не позоря себя спешкой.

Это что же получается, думал магистр. Не то помирились? Помятые оба, словно пили до утра. Марк улыбается, как кот, укравший рыбу. Захарий морщится, как будто у него болит зуб. Но разговаривают без злобы и как будто даже дружелюбно. Помириться они могли, но внезапно друзьями стать… Такого Либерий понять не смог и решил обождать, как оно повернется. И оно повернулось…

– Почтенные мужи! – Марк встал с полным кубком. – Мы с уважаемым Захарием повздорили немного. Я приношу ему свои извинения. Молод, горяч, глупости порой делаю. Но это пройдет, когда и у меня вырастет седая борода. Извещаю вас, почтенные мастера, что свою долю я Захарию продаю по честной цене. Больше нам враждовать не с чего. Мы с ним утреннюю службу отстояли, а потом покаялись пресвитеру Филиппу. И я, и отец мой, и Захарий с сыновьями поклялись, что вражды между нами больше нет. Я буду свой пирог ему на праздники посылать, а Захарий мне свой. Я бы, конечно, хотел за свою долю побольше получить, но Захария мне не передавить. Старый конь борозду не портит.

– О как! – удивились мастера. – До чего красиво сказал!

– Старый конь! Ишь ты!

– Уделал-таки Захарий мальчишку!

– Поделом ему. Молод еще нос задирать…

Такие разговоры начались за столом, но Либерий чуял подвох. Это дурней-пекарей Марк провести может. А у него нюх на вранье. Врет мальчишка, как меняла-грек. Иначе чего это он довольный такой, а Захарий улыбается вымученной улыбкой, когда его по плечу другие пекари хлопают.

Вот сучёныш! Догадка засияла перед магистром в своей кристальной простоте. Он же получил что хотел! Раздел-таки гордеца! Правильно старые шлюхи говорят молодым: терпи, девонька. Стыд пройдет, а деньги останутся.

– На покой мне пора, – вздохнул Либерий. – Ну что за молодежь пошла…

* * *

Марк сидел на своей койке и запускал пальцы в небольшую кучку золота. Комнатушка пять на пять шагов, которую он делил с сестрами и отхожим ведром, малость преобразилась. Теперь на стене висело распятие и икона хорошей работы. А под койками стояли сундуки, куда Лета и Фауста складывали свои сокровища: новые платья, ленты, бусы и браслеты. Бронзовое зеркальце у них было одно на двоих, и после месяца драк и ссор, Марк постановил, что владеют они им по очереди. День одна, день вторая.

Марк, в голове которого не осталось ни единой мысли, смотрел на золото. Он то набирал солиды в пригоршню, то рассыпал их с глухим звоном. То пропускал золотые монетки между пальцами, то разглядывал каждую, вычитывая мудреные сокращения императорских титулов. Кто там счастливый и победоносный, кто Персидский величайший, а кто консул в восьмой раз. Сорок семь солидов! Немыслимое богатство, за которое в Субуре зарежут на следующий день. Марк вздохнул и положил монеты в мешочек. Скрипнула дверь.

– Отец?

– Ну что, умыл старого дурака? – Тит обнял сына за плечи. – Спрячь это! Христом заклинаю, спрячь. Зарежут, если прознают. Или сестер твоих украдут. И даже мне не говори, куда подевал.

– Спрячу, – кивнул Марк.

– Что делать решил? – спросил Тит. – Не думаю, что ты пойдешь со шлюхами кутить. Ты вроде не замечен…

– Не пойду я к шлюхам, – снова кивнул Марк. – В дело пущу. Пять за Прима внесу, еще четырьмя долг за долю Курция закрою. Новую пекарню хочу построить, отец. Большую! Такую, чтобы писцы анноны к ней на выстрел из лука подойти не могли.

– Такое только великим семьям под силу, да церкви еще… – задумался Тит. – Церковь, да! Не то решил на милостыню лапу наложить?

– Ага, – загрустил Марк. – Но для этого к святейшему епископу на глаза попасть надо. А как? Думал, позовет меня. А он не зовет что-то…

– Да ты в уме ли, сын? – отшатнулся Тит. – Кто его святость и кто ты?

– Да в том-то и дело, – вздохнул Марк. – Я никто, отец. Авхения Басса недавно на улице встретил. Тут-то я и понял, где мое место в этой жизни. Возле Клоаки. И вроде победил, а радости никакой. И правда, хоть к шлюхам иди.

– Так и сходи! – почему-то обрадовался Тит. – Разгони кровь по жилам. Слухи всякие идут по Субуре. Нехорошие слухи… Я в спор, а мне говорят: почему не женишь тогда? Он у тебя давно в возраст вошел.

– Дочку епископа хочу в жены, – буркнул Марк.

– Так у него нет дочки, – непонимающе посмотрел Тит.

– Тогда совсем беда, – Марк подпер подбородок кулаком. – Мне, отец, хорошее помещение нужно. Пока помещения нет, о пекарне даже разговаривать незачем. И когда это проклятое письмо до Капуи дойдет?

* * *

Флавий Меммий Руфин, славнейший муж третьего класса сенаторского достоинства в который раз перечитывал письмо из Рима. Надо сказать, неожиданных писем он изрядно побаивался и открывать их не спешил. Там еще никогда ничего хорошего не было. Но в этот раз он вскрыл письмо сразу. Тоскливая дремота деревенской жизни утомила его невероятно. Даже письмо в радость.

– Флавий Виктор, адвокат, – он еще раз осмотрел сломанную печать. – Нет, не знаю такого.

Письмо он читал в библиотеке, лежа на мягких подушках. Вилла под Капуей, последнее достояние древнего рода Меммиев, ветшала вместе с его славой. Фрески на стенах облупились до того, что нимфы и сатиры внезапно оказывались без голов или иных, не менее нужных частей тела. Дельфины потеряли хвосты, а виноград – кисти. Потолочные балки потемнели и закоптились, как в придорожной харчевне, а столик драгоценного дерева припадал на одну ногу, как охромевший мул. Старый раб подкладывал туда какую-то деревяшку, но сегодня она вылетела, и столик снова качался. Стеллажи с потемневшими свитками уцелели чудом, и Меммий трясся над ними, как над своим последним сокровищем. Впрочем, так оно и было. Немного земли, книги и бюсты предков – вот то, что осталось от богатств старинного рода, разоренного непрерывными войнами.

Жена Валерия Евдоксия села рядом. Их поженили в шестнадцать лет, и они смогли полюбить друг друга. Нечастое дело там, где знакомятся перед свадьбой. И Меммий Руфин, и его жена, происходившая из захудалых Валериев, оказались людьми здравомыслящими. Они взялись за руки и пошли вместе по жизни. Евдоксия родила четырех дочерей, но все еще статна и хороша собой. Высокая прическа из уложенных кос – дело рук Флоры, старшей из их детей. Служанка у них на вилле есть, но ей лучше дается работа метлой, чем расческой и раскаленными щипцами.

– Руфин, душа моя, что там? Ты так задумчив. Все хорошо?

– На удивление, ничего плохого, – ответил Меммий. – Почитай, жена моя.

Евдоксия открыла таблички и начала читать, едва заметно шевеля губами. Безупречно гладкий лоб прорезала тонкая морщинка.

– Но ведь это очень хорошо, господин мой, – осторожно сказала она. – Нам надо соглашаться. Августа Плацидия вот-вот разрешится от бремени. Если мы не поднесем полагающиеся дары, я даже не знаю… Это будет немыслимый позор…

– Дары, – горько усмехнулся Руфин. – Я бегаю от этой обузы, как колон от пьяного управляющего. Все мои земли дают едва двести солидов в год. Столько мой дед потратил бы на торжественный обед. А сколько мы тратим? Я немыслимым чудом отбился от устройства зрелищ в Капуе. Если бы еще и они…

– Флоре нужно выходить замуж, – прижалась к нему Евдоксия. – А за ней Сабина, Летиция, Цезония. У нас даже нет достойного приданого. Может, подумаем о каком-нибудь придворном?

– Мы уже говорили об этом, – лицо Меммия Руфина окаменело. – Моя дочь не пойдет замуж за выскочку. Давай я отдам ее за богатого пекаря? Смотри, у него деньги есть, чтобы инсулу восстановить. У меня вот таких средств нет.

– За пекаря? – Евдоксия в ужасе закрыла рот руками, но потом посмотрела на мужа и расхохоталась. – Пекарь, скажешь тоже! Умеешь ты пошутить, муж мой. Тебе бы сатиры писать. Затмил бы Ювенала. Давай скажем за обедом, вот наши девочки посмеются. Пойдем, Руфин, накрыли уже.

Триклиний обветшал не меньше, чем библиотека. Мозаика потеряла часть камней, отчего Нептун на колеснице получился одноглазым, а циклоп Полифем и вовсе слепым. Такая вот случайность, приводившая редких гостей этого дома в немалое веселье. Впрочем, гостей тут давно не видели. Сенатор Руфин уже какой год находился при смерти, о чем знали все соседи и друзья. Когда они навещали его, он непременно лежал в постели, обложенный грелками.

Три ложа, расставленные вокруг невысокого стола, накрыты выцветшими покрывалами. Когда-то пурпурная кайма давно поблекла до грязно-лилового цвета, но ткань оставалась чистой и тщательно заштопанной. Евдоксия не терпела неряшливости, даже если роскошь давно покинула этот дом.

Дочери уже ждали родителей. Флора, старшая, помогала матери разливать по чашам разбавленное вино. Она двигалась спокойно и неторопливо, с той уверенностью, которая появляется у женщины, давно привыкшей вести хозяйство. Сабина сидела рядом и старательно расправляла складки своей столы, будто ожидала гостей, хотя никто не приезжал на виллу уже несколько месяцев. Летиция задумчиво водила пальцем по краю оловянной чаши, вслушиваясь в ее тихий звон. Самая младшая, Цезония, тайком от матери кормила хлебными крошками дрозда, прыгавшего по полу возле лож.