Текст книги "Аптекарь (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Я снял халат, а табличку на двери перевернул. Теперь там было написано: «Закрыто. Уходите-на», а надпись: «Открыто. Заходите-на» смотрела на меня. Да, это писал я, а переписывать лень. Впрочем, закрылся я рановато. Около аптеки с противным скрипом колодок остановился милицейский автомобиль из земской части Воронежа, а оттуда вылез давешний Семен Полторацкий с термосумкой в охапке.

– Здоров, зеленый! – жизнерадостно заявил он. – Да ты в натуре аптекарь. А из пулемета садил, как заправский опричник.

– Жить захочешь, – пожал я плечами, – еще не так раскорячишься. Чего привез?

– Все в куче, – развел тот руками, грохнув термосумку на прилавок. – Ты как берешь?

– На вес, – ответил я. – Триста за сто грамм. Для тебя полная цена без скидок на большую вчерашнюю распродажу. Ну, ты понял, о чем я.

– Нормально подняли, – обрадовался Семен и поправил покосившуюся табличку на двери. Догадливый. Нам тут лишние глаза ни к чему.

Ну, хоть этот пуль и камней не набросал. Я взвесил привезенный товар, кинул грязные перчатки в ведро и сказал.

– Два кило семьсот. Восемь тыщ сто денег.

– Ого! – восхитился Семен. – Да я тебя этим ливером завалю.

– Его после каждого инцидента несут, – ответил я. – Так что успевай. У меня карман не резиновый.

– Понял, братан. Буду иметь в виду, – серьезно кивнул Семен и положил визитку. – Ты если в какой замес на том берегу попадешь, я лейтенант Полторацкий из Чижовского околотка. Помогу, чем могу.

– Ок, – ответил я, и Семен внимательно на меня посмотрел.

– Окей? Такое слово знаешь? – спросил он помолчав. – А ты странный. Никак не мог понять, что с тобой не так. А теперь вот понял. В первый раз снага встречаю, который не матерится через слово. Закроешь глаза, как будто чиновник из управы чешет. Ты откуда такой культурный взялся?

– Ваёвский, – коротко ответил я, а по спине в очередной раз потекла струйка пота. Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу. Не хочу я свое попаданство раскрывать. Не хочу, и все тут. Сам не знаю почему. Предчувствие какое-то.

Я запер аптеку и начал сортировать магические ингредиенты, за которыми по пятницам приезжал скупщик. Что-то нужно в алкагесте замочить, что-то в растворе спирта или формалина. А что-то, например, печень цапель-кровососов, требовалось просто заморозить.

– Печень черная, печень красная

Пусть циррозная, но прекрасная…

Гнусаво перепевая знаменитый романс, я захлопнул морозильник и сел на стул. Непросто денег поднять. Заготавливать магическую субстанцию в сервитутах можно, и в больших количествах. Это я уже знаю точно. Были бы деньги. Продавать скупщикам тоже можно. Но это мелочь. Как выйти на большой объем, интересный фармкомпаниям?

Я потер виски, гоняя в голове очевидную идею. Как начать бизнес, если у тебя ни копейки нет? Нужно найти инвестора и представить ему бизнес-план. Кого из потенциальных инвесторов знаю я-Вольт? Да никого! Кто из потенциальных местных инвесторов даст денег двадцатилетнему снага из сервитута? Никто. Нет таких дураков. Значит, нужна крупная рыба из неместных. Кто у нас крупная рыба? Бабай Сархан крупный. Крупнее некуда. Олигарх, можно сказать. Интересно, а вдруг он здесь? Не догадался спросить у шамана. Вот дурак!

– Ладно! – утешил я сам себя. – Для второго дня слишком смело собственный бизнес планировать. Здесь вокруг тоже не дураки собрались. Хотя…

Тут я увидел снага, убегавшего от полиции с канализационным люком в руках, и понял, что самую малость погорячился. Дураков у нас все-таки хватает.

– Отпустите! Волки позорные! – послышалось за окном, а вслед за этим до меня донеслись чавкающие звуки, в которых я уверенно опознал работу двух резиновых дубинок.

– А ну, тащи люк назад, ящерица зеленая! – зарычал полицейский.

Убитый несправедливостью жизни орк перехватил люк поудобней и побрел в строго противоположном направлении, к месту первоначальной дислокации украденного муниципального имущества. На его лице читалась вселенская скорбь. Получалось так, что он пройдет около километра, таща на себе полцентнера чугуна, а вместо оплаты своих страданий получит только побои. Он-то рассчитывал совершенно на другое и теперь провожал тоскливым взглядом наливайку, где его более удачливые друзья уже танцевали сиртаки.

– Домой! – решительно сказал я, закрывая рольставни аптеки. – Рановато про бизнес думать. Для начала осмотреться нужно.

Из задумчивости меня вывел кортеж из десятка одинаковых автомобилей, слегка похожих на пикапы из моей реальности. Черные, с нарисованной на двери белой ладонью, они были набиты уруками, снага-хай и людьми. Хурджин, давешний шаман, сидел в кузове, видимо, не помещаясь в салоне. Тролль приветственно махнул мне рукой, а я тормознул первую попавшуюся машину, показав водителю монетку.

– Видишь ордынские тачки? Дуй за ними!

Глава 5

Единственная гостиница на Ваях, где можно было разместить такую ораву, гудела как пчелиный улей. Полсотни охотников – это не фунт изюма. Одних черных уруков полтора десятка, а это конченые психи, предпочитающие мирной жизни смерть в бою. Парочка из них и сейчас дралась в специальном загоне, сделанном сзади понятливыми гномами, державшими гостиницу. Борзым надо бегать, кошкам точить когти, а черным урукам нужно драться. Такова их природа.

Около гостиницы скучал часовой, тоже урук, который боролся со скукой, доводя лезвие чудовищного по размерам меча до бритвенной остроты. Могучий парень в желтой майке и с кокетливым ирокезом на серовато-зеленой башке любовно взял лезвие, натер его тряпочкой и начал смотреться в него, как в зеркало. Видимо, неописуемая красота, которую часовой там узрел, его полностью удовлетворила, и он расплылся в счастливой улыбке. Я терпеливо стоял рядом, ожидая, когда можно будет задать вопрос. Полтора центнера концентрированной ярости, каковой и были урук-хай, это не совсем то, чем можно пренебречь. Тут требуется терпение и тонкий подход.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался я с ним. – А можно в гостиницу пройти?

– Нельзя, – отрезал урук. – Закрыто на спецобслуживание.

– А кого там спецобслуживают? – поинтересовался я. – Не многоуважаемого ли Бабая Сархана Хтонического?

– Его самого, – кивнул урук.

– Меня зовут Вольт, – терпеливо продолжил я. – И я знаю Хурджина.

– Меня зовут Лурц Желтая Майка, – в тон мне ответил урук, – и мне пох, кого ты там знаешь. Шеф сегодня не в духе. Мне за тебя влетит.

– По морде бить будет? – поинтересовался я.

– Хуже, – вздохнул Лурц. – Подзатыльников надает. А это очень унизительно. Лучше бы по морде дал.

– А почему шеф не в духе? – продолжил я допрос, радуясь, что меня еще не погнали.

– Со своей поругался, – зевнул Лурц, клацнув массивными клыками. – У них бывает иногда. Что они, не люди, что ли? Ах да, они не люди, гы-гы. Он урук, она эльфийка. И они поругались.

– И он уехал, чтобы в Хтони пар сбросить, – догадался я, и часовой милостиво кивнул.

– Сечешь! – оскалился урук. – Я думал, ты тупой. Все снага тупые. А ты не тупой. Знаешь, почему меня зовут Лурц Желтая Майка?

– Наверное, потому, что ты Лурц и у тебя желтая майка, – показал я пальцем на кислотно-яркий предмет одежды.

– Да ты в натуре сечешь! – уважительно произнес Лурц. – Умный, да? Люблю умных. Потому что я сам умный. Я тебе чисто по-пацановски шепну. Не надо туда ходить. Слышишь, он там один поет?

– И что? – не понял я.

– Это значит, – урук с важным видом поднял указательный палец, – что шеф пребывает на первой стадии веселья. Вторая – это когда поют все, кто есть в ресторане. Ты слышишь, чтобы кто еще пел?

– Нет, – помотал я головой.

– И я не слышу, – вздохнул Лурц. – Это значит, что все уже попрятались, петь ему не с кем, и третья стадия веселья не за горами.

– Драться начнет? – поинтересовался я.

– Нет, – горестно вздохнул часовой. – Он будет раздавать подзатыльники и ломать все вокруг. Он же урук. Ты уверен, что после его подзатыльника отделаешься сотрясением мозга? Правильно, что не уверен. В общем, скоро он там все сломает, а нам придется это убирать и чинить.

– Да я знаю эту песню! – удивился я, услышав мелодию «Варшавянки». – Так, может, я с ним спою?

– Так чего ты тут стоишь? А ну, пошел! – урук вскочил с невообразимой для такой туши скоростью, схватил меня за шкирку и бросил к раскрытую настежь дверь гостиницы. – Быстрей давай, пока он совсем не надрался!

Я кубарем пролетел до конца коридора и очутился внутри небольшого ресторанчика на десять столов. За одним из них сидел мускулистый орк с иссиня-черными волосами, который пел, аккомпанируя себе ударами пудовых кулачищ. Полупустая литровая бутылка водки подпрыгивала при каждом ударе, но каким-то чудом все время приземлялась на донышко, категорически не желая падать. Лицо этого парня было довольно приятным, а телосложение чуть более изящным, чем у остальных урук-хай. Полукровка, – догадался я. – Полуорк, получеловек. Нечасто встречается такая помесь. И кличка Сархан означает ублюдок, выродок или что-то аналогичное. Бабай ревел:

– Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут,

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

Из невероятных глубин моей памяти выскочили полузабытые слова, и я заревел в унисон, дождавшись окончания куплета. Где-то вдалеке тоскливо завыли собаки, но я уже вошел в раж.

– Но мы поднимем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело,

Знамя великой борьбы всех народов

За лучший мир, за святую свободу.

Припев мы пели уже вместе, обнявшись. Я дирижировал стаканом, а он бутылкой, которую держал за горлышко, периодически изображая из себя горниста.

– На бой кровавый,

Святой и правый,

Марш, марш вперед,

Рабочий народ!

Дальше я текст не знал, а потому орал что-то невразумительное, выкрикивая те слова, которые удалось угадать. Впрочем, это было уже неважно. Бабай Сархан прочно встал на рельсы, с которых его было не спихнуть. Вторая стадия веселья пьяных безобразий не предполагала. Бледный кхазад, высунувшийся из-за двери, восторженно показывал мне большой палец, как бы признавая мои заслуги в сохранении мебели и целостности собственного организма.

Вскоре песню мы допели, водку выпили, а блюдо жареной корейки на кости приговорили вместе с зеленью и соусом. Бабай сыто рыгнул и откинулся на спинку стула, затрещавшего под его тяжестью. Он взглянул на меня мутноватым взором и спросил.

– Ты кто?

– Я Вольт, – ответил я, борясь с желанием упасть лицом в объедки. Судя по всему, это тело к большим объемам сорокаградусной было непривычно. Мы, снага-хай, в основном плодово-ягодным бырлом пробавляемся. Оно практически часть нашего метаболизма. Хотя я снага довольно странный, бухаю весьма умеренно.

– Чего хотел? Автограф? – спросил меня Бабай, и пока я пытался сформулировать вопрос, он уже извлек из-под стола саквояж, а оттуда – продолговатый полированный ящик. Ящик открылся, стоило лишь Бабаю провести по крышке ставшими внезапно нежными пальцами. Он как будто погладил ее. В ящике лежал странный прибор вроде авторучки, только украшенный золотом и самоцветами. Бабай уже прижимал к столешнице мое предплечье.

– Ща изобразим! – пообещал он, не слушая моего робкого писка. – Получится капитально! Отвечаю!

Я молчал, ошалело разглядывая стило урукского резчика. Кажется, одно из чудес со мной происходит прямо сейчас. Осталось только на драконе покататься и с эльфийкой переспать. Да ну, что за бред в голову лезет! – подумал вдруг я. – Драконов не существует, а эльфиек у нас в Черноземье нет. В Сибири лаэгрим есть, у нас они не живут. Да что тут происходит-то?

Стило щелкнуло, кольнуло ладонь Бабая и с шипением втянуло в себя толику его крови. Камешки загорелись золотым огнем, словно новогодняя гирлянда, и урук начал водить стилом по внутренней стороне предплечья. С каждой секундой я удивлялся все больше, потому что вместо затейливой татухи Бабай набил массивный крест, точь-в-точь такой, какой висит над моей аптекой. Крест налился багровым огнем и потух, а резчик изумленно откинулся на спинку стула.

– Эт чё такое у меня получилось?

– А вы сами этого не знаете? – осторожно поинтересовался я.

– Не-а, – честно признался он. – Во-первых, я бухой, а во-вторых, стило само работает. Оно лучше знает, что нужно набивать.

– И что этот рисунок даст? – спросил я.

– Да ни малейшего представления не имею, – пожал могучими плечами Бабай, сложил стило в футляр, закрыл крышку и хлопнул меня по шее. – Все, бывай, Вольт, капитально посидели!

И он вышел из ресторана, оставив меня в полнейшем смятении чувств.

– Ды… – растерянно произнес я, борясь с волнами алкогольного дурмана в собственной голове. – А за бизнес поговорить? Вот зараза!

По стеночке я вышел на улицу, где встретил Лурца Желтую Майку, который подхватил меня за локти и бережно положил в кузов пикапа. Я пытался сказать что-то, но первые вертолеты уже прилетели по мою душу, и всё, на что меня хватило, это назвать свой адрес. Благодарная братва из Орды, которой не пришлось убирать разгромленный ресторан, даже дверь за меня открыла. Но это уже нечто из области догадок, потому что в тот момент я совсем потерял связь с реальностью.

Следующее утро я встречал в аптеке, потребляя ассортимент из ящика на букву А. Мелочиться не стал и сразу бросил в стакан двойную дозу антипохмелина турбо плюс экстра. Бурное шипение пузырьков настраивало на оптимистичный лад. Жидкость в стакане стала сначала зеленой, потом синей, а потом снова бесцветной. Как фармацевт я знал, что все это маркетинговое фуфло, рассчитанное на легковерную публику. Но игра красок и впрямь вселяла нешуточную надежду. Я рассеянно выпил волшебное лекарство, проверил собственные ощущения, вздохнул и понял, что все равно ни хрена не поможет. Пришлось достать из холодильника еще один магический эликсир, который никогда не давал сбоя: запотевшую бутылку пива. Я выпил ее в три глотка, чувствуя, как в теле образовывается приятная гибкость, а в голове снова начинает шуметь. И тут, как назло, повалили покупатели. Как будто прорвало их. Не дают насладиться похмельем, сволочи. Я двигался как сомнамбула, механически отпуская товар, смахивая в кассу деньги и мучительно размышляя: а чем же меня таким наградил легендарный резчик Бабай Сархан. Я пока ничего не чувствую.

– Нет, ну что-то ведь должно быть, – рассудительно бурчал я, наливая себе минералки, заботливо охлажденной в морозильнике, где хранил ливер хтонических тварей. – Крест-то аптечный? Аптечный! Неспроста это.

Я разводил руки, ожидая, что между ними проскочит молния. Бесполезно. Я пытался притянуть к себе металлические предметы. Тщетно. Я пытался вскипятить воду указательным пальцем и выстрелить фаерболом из него же. Результат – ноль. Совершенно отчаявшись, я выглянул в дверь и крикнул в сторону гоблина, который подметал асфальт:

– Экспелиармус!

Хрен там. Метла не вылетела из его рук, а гобин повертел пальцем у виска и крикнул:

– Закусывать надо!

Не вышло! Значит, книга про Гарри Поттера – это все-таки сказка. А то я, в свете последних событий, уже и сомневаться начал. На этом я и закончил свой рабочий день, ровно в девятнадцать ноль-ноль опустив рольставни и повесив табличку: «Закрыто. Уходите-на». Переписать ее мне по-прежнему было недосуг.

Весна распустила листья на паре кленов, чудом избежавших курвобобровых зубов. Деревца разворачивали к солнцу свою нежную зелень, наливались соком молодые веточки, прибавляющие по сантиметру в день, а гоблины из Комбината благоустройства корчевали изуродованные пеньки и красили бордюры в белый цвет. Интересно, откуда у нас деньги в бюджете появились? В сервитуте ведь и власть такая… эфемерная очень. Хотя… У нас выборы, что ли? Те же самые гоблины расклеивали на столбах листовки, с которых на прохожих смотрела страхолюдная тигриная харя, а ниже шла залихватская надпись: Голосуй за Шерхана! Или: Шерхан – это порядок-на!

Я шел по улице, рассматривая наглядную агитацию, и безмерно удивлялся. Вопросы политики как-то все это время шли мимо меня, не задевая мозга. Мне политикой повышенный гормональный фон интересоваться не позволял. Он и теперь заоблачно высок, но мозгов после визита шаровой молнии в этой зеленой башке точно прибавилось.

Почему у нас тигр баллотируется? Да очень просто. Наш сервитутский голова из Зоотерики. Это такая то ли шайка, то ли секта, то ли общество помощи попавшим в безвыходную ситуацию, то ли все вместе. Непонятно, что это такое, потому что бюллетеней о своей деятельности они не издают. Но если у молодой, цветущей девушки вдруг находят неоперабельный рак, то очень часто могли помочь только лихие мастера из Зоотерики. Даже там, где отступались и врачи, и маги. Скульпторы из этого странного общества брали старое тело и лепили из него новое. Так появлялись девочки-кошечки, излюбленное развлечение пресыщенных женщинами богачей. Мурчащие, хвостатые эскортницы с круглогодично мартовским темпераментом получались даже из тех, кто в прошлой жизни был совершенно непривлекателен для противоположного пола. Надо ли говорить, что иногда на такое шли добровольно. А вот те, кто делал операцию в долг, могли получить любую внешность, на усмотрение руководства. Это зависело или от необходимости по бизнесу, или от простого каприза. Обычный срок ношения личины – пять лет. Проходить со звериной башкой пять лет! Да ни за что! Бр-р! Мерзость какая!

– Ну а с другой стороны, – подумалось мне. – Шерхан ведь уже давно с тигриной головой живет. И ничего. Вон, даже в политики выбился.

Я вгляделся в витрину и остался собой очень недоволен. Снага, он и есть снага. Воронье гнездо на голове. Выглядит все это крайне неопрятно, а я ТОТ такого не переношу. У меня и обувь всегда была по высшему разряду, и прическа. Вот это лохматое чучело в витрине – это не я. Это просто невозможно. И я решительно открыл дверь в парикмахерскую, которая за этой самой витриной и оказалась.

– Те чего-на? Если пиццу принес, то я не заказывал, – лениво произнес парикмахер-киборг. Ниже локтя правой руки у парня стоял блестящий металлом протез, на конце которого вместо пальцев щелкали ножницы. Вместо левой, что характерно, была расческа.

– Постричься бы мне, – ответил я, и ножницы внезапно щелкать перестали.

– Снага? – удивился мастер. – Постричься?

– Ну да, – подтвердил я. – Какая-то проблема?

– Да нет, – пожал плечами мастер и снова защелкал железными пальцами. – В первый раз буду кого-то из снага-хай стричь. Не боишься?

– Чего? – не понял я.

– Мое дело предупредить, – равнодушно отвернулся мастер, выдувая из левой руки поток горячего воздуха. – Мне-то по фиг, я постригу. Только плати. Все, уважаемый, двадцать денег с тебя.

Клиент-человек встал, придирчиво осмотрел себя в зеркало, потом бросил на меня долгий задумчивый взгляд, расплатился и вышел. А я устроился в кресле, позади которого застыл парикмахер, терзаемый творческими муками.

– Да что же мне сделать с тобой? – бормотал он. – Волос орочий, прямой, непластичный. Боб ему выстричь? Флэт топ? Андеркат? Или завить на затылке, может? Или дреды заплести?

– Эй! Эй! – занервничал я. – Полегче! Мне еще по району ходить. Я понимаю, что парикмахер – это не профессия, а сексуальная ориентация, но я-то не из таких. Я по жизни на переднем приводе езжу!

– Да? – невероятно удивился тот. – Прости, братан. Не догадался сразу. Тогда канадка подойдет? Классический вариант, почти беспроблемный при гнилом базаре.

– Валяй! – милостиво ответил я. – Сбоку можешь покороче сделать, сверху чуб подлиннее. Виски прямые.

Я чуть было не ляпнул, что раньше так носил, но вовремя прикусил язык. Снага и мода – понятия несовместные. Я и так сделал его день. Или неделю.

Киборг щелкал железными пальцами, сдувал волосы левой рукой, подключенной к шлангу, а я смотрел на него во все глаза. У нас в сервитуте мало существ из Формации, еще одной то ли шайки, то ли секты. Инвалиды, лишившиеся конечностей при авариях и хтонических инцидентах, ставили себе разнообразные протезы, увлекаясь порой так, что теряли чувство меры полностью. Иногда от человека одни глаза оставались. Этот бедолага из местных, видимо. Попал тварям на зуб и остался в живых.

– Все! Готово! – сказал парикмахер, ловко отщелкнул рабочие кисти и поставил вместо них нормальные, с пальцами. – Двадцать денег с тебя.

Я молча положил монету в двадцать пять и жестом показал, что сдачи не надо. Парень оказался настоящим художником. Тот, кто встал из кресла, это совсем не Вольт, парнишка из захолустного городка с населением в семь тысяч человек. Это, мать его, снажья поп-звезда и секс-символ. Ну, не принято у нас так. Типичный воронежский снага – это обрыган, ворюга и неряха. Если у него работа есть, он уже на вес золота. Ему даже стричься не обязательно. Он и так безумно хорош. А такой, как я… Да еще и с полным средним… Хо-хо! Маринка, ты еще будешь плакать в подушку!

– Налюбоваться собой не можешь? – терпеливо спросил мастер. – Да я сам охренел, когда увидел, что из такого пугала, как ты, получилось. Теперь все бабы твои. Сегодня на концерте их туча будет. Бери любую и веди домой.

– Что еще за концерт? – удивился я.

– Ты что, не знаешь лозунг этой избирательной кампании? – не менее удивленно ответил мастер. – Голосуй или огребешь! И концерт так же называется. Ты что, из Хтони выполз? «Бременские музыканты» вечером выступать будут. Вот, смотри!

И он ткнул на стену, где висел плакат рок-группы, носившей знакомое с детства название. И через пару секунд я понял, почему они называются именно так. Вы когда-нибудь видели человека с головой осла? А собаки? А петуха? И я раньше не видел. А они, оказывается, есть.

– Так вот как Зоотерика бабло рубит! – удивленно выдохнул я. – А когда концерт?

– В девять, – ответил парикмахер. – На набережной. Приходи, оттопыришься по полной. Народ уже вовсю разминается красненьким, а ведь еще даже ничего не началось…

Глава 6

Что-то мне это напоминает! Городская набережная, сцена, доски которой заранее напилены в размер кровли будущей начальственной дачи, и популярная группа, приехавшая осчастливить аборигенов, забрав за выступление половину муниципального бюджета. В мире Тверди с этим построже, конечно, но сервитут – это почти что казачья вольница, которая живет на свои и платит за это право собственной кровью. Поэтому хочет начальство воровать и ворует. Ему тут никто не указ. Желаешь тоже куснуть от бюджетного пирога, переселяйся на район, дежурь на стене со стволом и хорони своих друзей. Шерхан, хоть и мэр наш, но на курвобобров выходил, закованный в готический доспех, с двуручным мечом. Накрошил зверья, говорят, немало. И с крыши многоэтажки, целиком занятой Зоотерикой, он самолично лупил из пулемета по стаям атакующих цапель. Так что, может, он и вор, но яйца у него точно присутствуют. У нас его тут шибко уважают, потому как на своем месте человек. Он настоящий российский политик. За деньги да, но и за народ немного радеет.

Длинный весенний день клонился к закату. Набережная наполнялась существами всех цветов, рас и типоразмеров. По-моему, сюда пришли вообще все, кто может ходить, а остальных принесли. Скучно у нас на районе. Из развлечений – только бырло и пострелять, когда Хтонь выбрасывает из своей утробы очередную волну оголодавших тварей. А тут вон чего творится!

Набережная медленно превращается в филиал ада, только с шаурмой и безлимитным алкоголем. Шаурма – это бизнес Орды. Они развернули фуд-траки и выдают страждущим одуряюще пахнувший набор из мяса, капусты и каких-то незнакомых специй. Запах от нее идет странный, но блин… до чего вкусно! У меня даже слюна набралась, и я спешно отошел подальше.

Вечерний воздух стал таким плотным, что его можно резать ножом и намазывать на хлеб. Пацаны кучкуются компаниями, а стайки совсем молоденьких девчонок стреляют глазками, словно снайперы. Они ощупывают меня заинтересованным взглядом, но я ищу не их. Да, блин! Я-Вольт все еще страдаю по Маринке, а поскольку мы теперь единое целое, то и я-иномирец страдаю тоже. Взрослый мужик, а расклеился, как сопливый мальчишка! Тьфу!

Сцена возвышается над набережной, как космический корабль, который приземлился не туда и теперь пытается сделать вид, что так и было задумано. Динамики сложены в башни, напоминающие пирамиду Хеопса, которую строили пьяные гоблины. Хотя… Ее на самом деле строили гоблины, и они все как один пьяные. Вот же они, прямо передо мной мельтешат. За сценой суетятся люди в черных футболках, чья главная задача – выглядеть так, будто они всё контролируют. На самом деле они уже час ищут удлинитель. Это я понял из обрывков матерных фраз, которые иногда доносятся до меня.

От реки тянет запахом тины. Солнце, будто понимая, что сейчас начнется, торопится закатиться подальше. Видимо, ему стыдно за то, как бездарно будут потрачены средства из муниципального бюджета. Оно не хочет этого видеть и прячется за пышные розовые облака. Потом на сцену выходит звукорежиссер, человек с головой унылой лошади, и начинает проверять микрофоны.

– Раз-раз, раз-раз.

Публика развлекается как может. По старой воронежской традиции на концерте принято выпитую бутылку бросить назад через голову. Где-то бросают букеты на свадьбах, а у нас – пустую стеклотару. Я проводил взглядом блеснувший в закатных лучах порожний пузырь, который какой-то ушлый снага принял прямо на темя. Из рассеченной головы хлещет кровь, но его восторгу нет предела. Он скалит окровавленную рожу и орет.

– Ты видел? Ты видел? Как я ее, а?

И вот оно. Свет гаснет. Толпа взрывается дружным криком, потому что она ждала этого не один час. На сцене загорается экран, по которому бегут зигзаги разноцветных молний, а из динамиков вырывается звук, похожий на то, как если бы грузовик с металлоломом въехал в витрину с посудой. Дымовые машины работают на износ. Через тридцать секунд сцену уже не видно. Через минуту не видно первых рядов. Раздается длинная барабанная дробь.

Барабанщик, крепкий мужик с ослиной головой, обрушивает на установку град ударов. Прямо в медленно чернеющее небо бьет ряд вертикальных фонтанов. Пламя поднимается вверх на три метра и тут же опадает. Вокалист, смазливый паренек лет двадцати пяти, выходит под свет софитов. На нем косуха с шипами, которая, по задумке стилиста, должна придавать ему демонический вид. Не получилось, уж слишком он сладенький. Впрочем, девчонкам нравится, и они пронзительно визжат, увидев своего кумира. Солист подходит к краю сцены. Косуха расстегнута, а под ней показалась футболка с надписью «KRASOTA STRASHNAYA SILA». Слева от него стоит гитарист-петух, а справа – собака-клавишник. Тело у музыкантов человеческое, а вот головы звериные. Я даже боюсь представить, сколько они Зоотерике задолжали, раз в таком виде ходят.

– Привет, Саратов! – орет этот трубадур. – Как настроение?

Толпа орет что-то нечленораздельное. На сцену прилетает несколько бутылок, а охрана вытаскивает пару человек и начинает охаживать их дубинками.

– Что? Не слышу! – надрывается певец, уставившись вдаль необычно широкими зрачками.

– Это Воронеж, мудило! – орут ему в ответ. – Пой давай!

Сцена оживает. Лазеры режут дым, превращая набережную в преддверие Хтони, затянутой туманом. Зеленые лучи уходят в реку, подсвечивая воду изнутри, и теперь кажется, что там, в глубине, плавает что-то светящееся и загадочное. На самом деле это туша цапли-кровососа, которую волны мотают около берега. Их еще порядочно осталось в камышах.

«Бременские музыканты» жгут. Трубадур орет что-то мелодичное, девчонки кричат, прыгают от восторга и тянут руки к сцене. Какая-то симпатичная барышня снага повисла на моей шее, и я не стал ее отталкивать. От нее тянет молодым задором, неуемной энергией и прямо каким-то звериным желанием. Я медленно пьянею от ее запаха и начинаю грубо шарить по извивающемуся рядом девичьему телу. Она запрокидывает голову и впивается в мои губы жадным поцелуем. Грохот барабанов, вспышки яркого света и молодая женщина рядом, горячая, как огонь. Долго ли двадцатилетний парень способен остаться в здравом рассудке?

Кульминация шоу наступила, когда барабанщик, видимо, окончательно потеряв ритм, обрушил на установку град ударов, а пиротехники, поняв, что концерт подходит к концу, и бюджет надо осваивать, запустили в небо всё, что осталось. Фейерверки взлетели с понтонов на воде. Золотые, багряные и зеленые гроздья рассыпались над рекой. Это было красиво, очень красиво, если не считать того, что один из зарядов срикошетил от фонарного столба и угодил прямо в мусорный бак, который тут же вспыхнул. Но это было красиво тоже.

Музыка замерла. Тишина наступила так резко, как будто у соседа, наконец, замолчал перфоратор. В этой тишине стало слышно, как вода бьется об опоры моста, как кто-то ищет потерянный кроссовок, и как звукорежиссер тихо, но проникновенно материт этот мир. Вокалист, мокрый, красный и счастливый, проорал в микрофон.

– Спасибо, что пришли. Бобруйск, вы лучшие! Я люблю вас!

Толпа ревет от восторга. Кто-то, наконец, находит потерянный кроссовок. Кто-то дерется. Кто-то обнимается с едва знакомым человеком, например, я. Звукорежиссер с лошадиной головой выключает пульт, откидывается на спинку кресла, закрывает глаза и выдает звук облегчения, похожий на и-го-го. Он манал все эти выезды к туземцам. Он слишком хорош для этого.

– К тебе или ко мне? – я жадно куснул девчонку за ушко.

– Ты Вольт, я помню, – внезапно посерьезнела она. – А как меня зовут?

Вот блин, она же называла, а я забыл.

– Тебя зовут принцесса, – выкрутился я. – А еще волшебный цветок, звездочка и просто самая красивая девушка на свете. У меня от тебя так голову сорвало, что я и своего имени не помню. Хочешь, спроси, как меня зовут, и я не отвечу. Потому что я опьянен твоей красотой.

– Уболта-а-ал-на… – растерянно захлопала прелестница длинными ресницами. – Вот ведь чертяка языкастый! Пошли быстрее, йопта, а то у меня сейчас задница задымится. К тебе идем. Ко мне нельзя-на. У меня муж дома. Он, конечно, пьяный в дрова, но все равно это будет как-то неудобно…

Утро я встретил в квартире, слегка напоминавшей поле боя. Свои трусы я нашел на люстре, а остальную одежду собрал на полу. Она была разбросана от лифта до кровати. Голова гудела, ноги подгибались и немного подрагивали. Ниже пупка все налилось приятной тяжестью, зато рассудок был светел, как никогда раньше. Видимо, гормональный фон понизился до рабочих значений, вернув мне пронзительную ясность мыслей. Принцесса и впрямь оказалась с огоньком.

– А, так вот, как тебя зовут, – я смотрел на зеркало, где помадой было написано: «я Инга, ска! А ты хорош!»

Я налил чаю в любимую литровую кружку и вышел на балкон, привычно всматриваясь в жутковатую синеву, привольно раскинувшейся на горизонте. Злобный взгляд впился в меня из лесу, пробирая до самых костей. Нет способа лучше, чтобы проснуться утром. Крепкий чай и созерцание Хтони. Я так каждый день делаю.