Текст книги "Аптекарь (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– База торпедных катеров слушает, – сонным голосом протянул я. – Мичман Наливайко у аппарата. Диктуйте большими буквами. Я записываю.

– Ты козел, Вольт! – услышал я разъяренный голос Маринки. – Я звоню тебе сказать, что ты мне не нравишься! И что я встречаться с тобой не буду! Ты не развиваешься! Не стремишься ни к чему! Ты конченый, беспробудный лох! Не подкатывай ко мне больше! Да что ты о себе возомнил, лягушка зеленая! Ты что, Брэддилин Питтил? Как ты посмел мне не позвонить? Я бы тебя все равно продинамила, но позвонить-то ты был обязан!

– А Брэддилин Питтил – это еще кто? – поинтересовался я, ничуть не удивляясь причудливым изгибам женской логики. Они не зависят ни от расы, ни от вселенной, в которой проживает несчастный мужик. Я ко всему этому уже давно привык.

– Брэддилин Питтил – это знаменитый актер из Авалона! – проверещала Маринка. – Хтонь ты дремучая! Хоть бы в кино сходил!

– А ты в курсе, что меня служба безопасности Петра Львовича Ольденбургского приняла сразу после нашей прогулки? – спросил я. – Мне сказали, что если я еще раз около тебя проявлюсь, то конец мне. Прикопают и фамилию не спросят. Я им сказал, что народ снага-хай фамилиями не пользуются, но меня уверили, что на ощущения это никак не повлияет.

– Врешь! – выдохнула она в трубку.

– А еще они мне сказали, что у тебя мужика никогда не было, – поддел ее я.

– Хм, не врешь, – смутилась Маринка. – Я про это даже подружкам не рассказывала. А то смеяться будут. И зачем это людям его высочества?

– В вашей школе прислугу для лордов эльфов готовят, – завил я. – И непременно из девственниц. Поэтому мне категорические рекомендовали ничего постороннего в тебя не совать. Хотя для меня это совсем не постороннее, наоборот даже… Кстати, вам какие-нибудь напитки дают?

– Дают, – уверенно ответила Маринка. – Растворы витаминов для волос и кожи.

– Не пей, – посоветовал я. – Вас там обрабатывают чем-то. Перстень на пальце у старухи – это амулет. Он внушаемость повышает. Ты когда обо мне вспомнила? Сегодня? Наверное, у тебя перерыв в занятиях, вот и отпустило немного.

– Да, у нас перерыв в пару дней, – ответила она растерянно. – Да быть такого не может, ты чушь какую-то говоришь. Какая еще прислуга? Там, на Авалоне, меня сказочная судьба ждет. Я буду в настоящем замке жить, видеть прекрасных существ, наслаждаться искусством и архитектурой…

– Тут что-то не то, – сказал я ей. – Остерегайся, Марин.

– Чушь! – решительно повторила она. – Все, не звони мне больше! И в школу не приходи! Хириль говорит, что нам нельзя встречаться со всякими мужланами. Это исказит наши тонкие тела, и высокие господа нами побрезгуют. Их окружает только то, что исполнено истинного совершенства. А я понемногу становлюсь такой. У меня даже родинки исчезли, и кариес на левом нижнем клыке сам собой прошел. Понял? Все, прощай, неудачник!

– Ну, прощай, – я послушал гудки в трубке и пробормотал. – Я скакала за вами три дня, чтобы рассказать, как вы мне безразличны. Интересно, мне хоть одна нормальная баба в обоих мирах попадется? Или у всех будет запредельно тонкая душевная организация и запредельно высокий базовый минимум? Ладно, раз уж я не сплю, то пойду-ка на работу.

У меня осталось не так много времени. Мне нужно отработать несколько рецептов, которые я нашел в старых книгах. У меня только один шанс победить в следующем бою – противопоставить свою алхимию магии Зоотерики. А то, что я выделывался перед Шерханом – это голый понт. Нет у меня пока ничего. По сравнению с мощью секты, которая столетиями набирала свои знания и опыт, я дырка от бублика, ноль без палочки, пирожок с никто. Лилит меня одним ударом на тот свет отправит.

Я вышел на улицу. Сейчас начало июня, и по городу летит тополиный пух, который визжащая от восторга пацанва жжет, бросая в него горящие спички. Я и сам таким был, причем дважды. Пух горит с невероятной скоростью, оставляя на асфальте вместо воздушно-белой кучи правильный черный круг. Мальчишки орут от восторга и бегут к следующей горке пуха, который ветер собрал для них в каком-нибудь углу. В земщине за такое уши оборвут, а в сервитуте на это всем плевать. Мы и так каждый день на лезвии бритвы танцуем, незачем тратить нервы на пустые переживания. Когда ходишь руку об руку со смертью, то чувствовать жизнь начинаешь совсем по-другому. Так что пусть малышня позабавится.

Наливайка «Лучшее бырло на районе» жила своей обычной жизнью. Гоблины в оранжевых жилетках прислонили метлы к стене, решив слегка зарядиться волшебным нектаром, от которого уже почти неделю никто не откинул копыта. В этот раз они не танцевали, а обступили Юру Хтоня, который наяривал на гитаре, выдавая в эфир:

– Хо-ба! Хо-ба! Девки у ограды-ы!

Чуть не трахнули мента, а ему не нады-ы!

Я даже глаза закатил в разочаровании. Ну, совсем беда с русским языком у нашего районного панка. Видимо, здесь ноосфера давала сбой, и проникновение информации шло с серьезными искажениями. Впрочем, гоблинам нравилось, и они дружно хлопали в ладоши, хохоча, как дети. Эта мелкая зелень вообще на редкость простой народ. Они, как я слышал, даже новости по телевизору смотрят и верят тому, что там говорят. А это как бы свидетельствует об определенном уровне интеллекта.

Я иду, наслаждаясь каждым вдохом. Елки-палки! А ведь через неделю с небольшим меня может разорвать на куски звереющая от крови кошка. Тут поневоле начнешь ценить каждый листик, что распустился на сиротливом клене, чудом уцелевшем около моей аптеки.

Дзынь!

– Привет, теть Валь, – сказал я, с нежностью глядя на этот центнер любви и заботы, который сначала зацеловал меня, а потом едва не сломал ребра. Здоровая она все-таки баба.

– Ой, Вольтик, – сказала она, когда прекратила заботливо кудахтать. – У меня аж сердце не на месте было. Думала, ты уже все, отбегался, зелененький!

– Да нет, – махнул я рукой. – Еще неделю меня никто не убьет. Не переживай.

– Да ты умеешь успокаивать, как я погляжу, – глупо похлопала она глазами. – Ладно, если захочешь, расскажешь. Не буду лезть к тебе. Ты в последнее время страсть, до чего деловой стал. В рецептурном поработать пришел?

– Ага, – ответил я, надевая халат.

– Доля твоя, – она поставила на стол глухо звякнувший мешочек. – Хорошо идет товар. Бабы просто косяком прут. У меня соседка в управе работает, так сказала, что у нас в сервитуте разводы на убыль пошли.

Дзынь!

В аптеку вошла знакомая мне старушка в кокетливой соломенной шляпке и с монструозным револьвером на поясе. Та самая, которая у меня аспирин покупала. Ну, я и решил клиентоориентированность проявить. Показал, так сказать, что мы тут всех покупателей в лицо помним.

– Вам аспирин, сударыня? – спросил я, и та гордо фыркнула.

– Мне «Неваляшку». Три, – и она положила деньги на прилавок.

– А вам зачем? – я так растерялся, что ляпнул первое, что пришло в голову.

– Хам! – гордо отвернулась старушка, схватила пузырьки и вышла, от души хлопнув дверью.

– Ты мне тут торговлю не порть! – тетка Валя погрозила похожим на сосиску пальцем. – Это ж постоянный клиент! Эх, молодежь! Никакого уважения к старости! Да у нее дети выросли, внуки выросли, деда своего она в том году схоронила. Может женщина хоть перед смертью для себя пожить?

– Ухожу! Ухожу! – поднял я перед собой руки и бочком проскочил в лабораторию.

Щелк! – я повернул тумблер, поставив на прогрев перегонный куб. Сегодня его одного будет мало. Рецепты в старых книгах довольно затейливы. Я полез в шкафы за спецоборудованием, которое в аптеке быть должно, но которым мы сроду не пользовались. Химическое стекло с тонкими носиками, реторты, муфельная печь, тигель и даже «пеликан» – стеклянная колба для многократной перегонки. Она возвращает конденсат назад, в перегонный куб.

Я работаю в полутьме. На столе лежит книга, раскрытая на странице с нужным рецептом. Передо мной на гранитной плите расставлены керамические чаши. Начинаю с основы. В реторту я плеснул три меры алкагеста. Эта жидкость тяжела, серебриста, и она переливается, как живая. Поверх нее наливаю одну меру эфира волчьего корня. Жидкости не смешиваются, они лежат друг на друге слоями, как коктейль. Теперь нужен огонь. Не открытый, нет. Песчаная баня. Тепло должно подниматься медленно и равномерно. Пока основа нагревается, я принимаюсь за главное.

Печень цапли-кровососа. Я достаю ее из холодильника. Она черна, как египетская ночь, и на разрезе отливает багровым. Это препарат высшего сорта. Ни пятнышек, ни узелков. Вокруг него разливается ровное, успокаивающее свечение. Настоящий алхимический нож сделан из обсидиана. Металл убивает душу, сохраняющуюся во внутренностях хтонической живности. Я нарезаю печень на тончайшие ломти, каждый не толще лепестка розы. Семь ломтей. Семь – число предела.

Теперь глаза. Они хранятся в стеклянной банке с глицерином и кровью самой цапли. Я вылавливаю их костяным пинцетом. Два шара, мутно-желтые, с вертикальными зрачками, которые до сих пор сужаются на свету. Эта тварь мертва, а ее глаза все еще живы. Я опускаю их в ступку из черного агата. Один удар пестиком, и они лопаются, как переспелые ягоды, разбрызгивая студенистую влагу. Я растираю их до состояния пасты. Терпкий, сладковатый запах заполняет ноздри. В лаборатории появился аромат леса. Это значит, что я все делаю правильно.

Следующим идет толченый бобровый зуб. В моей каменной ступке, отдельной для минералов, я превращаю его в мельчайшую пыль. Она пахнет болотом и мускусом. Я проверяю его между пальцами и не чувствую крупинок. Годится.

Сердце курвобобра. Эта тварь, которую создала сама природа в минуту дурного настроения. На вид – безобидная зверушка, только уж очень крупная, а нрав, как у взбесившегося ротвейлера. Сердце у него размером с мой кулак, темно-красное, с тремя камерами вместо четырех. Оно все еще бьется. Слабые, очень редкие толчки передаются в мои пальцы. Я кладу его на деревянную дощечку и разрезаю вдоль. Внутри не кровь. Внутри – какая-то тягучая черная смола, которая пахнет горечью и железом. Я выскабливаю ее серебряной ложечкой. Это металл благородный, он не вступает в спор с такой мерзостью, и я добавляю смолу к печени цапли.

Теперь в ступке собралось многое. Печень, глаза, сердечная смола. Я растираю все это в единую массу. Пестик ходит по кругу, медленно и равномерно. Сто восемь раз по солнцу. Сто восемь раз против солнца. Масса темнеет, густеет, начинает тускло поблескивать, став похожа на гудрон. Я подглядываю в книгу, переливая смесь в стеклянную колбу, и ставлю всё на водяную баню. Пусть ждет своего часа.

Сушеная селезенка хтонолося. Это самое ценное в моем наборе. Хтонолося пойди еще возьми. Тварь эта сильная и свирепая. Я беру щепотку порошка, не больше, чем поместится на кончике ножа, и бросаю в ступку. Растираю легко, почти не нажимая. Порошок получается летучим, он поднимается в воздух серебристым облаком, и мне кажется, что в этом облаке я вижу лица тех, кто не вернулся из леса. Тех, кого хтонолось съел давным-давно.

– Да ну, на хер! – я потряс головой, отгоняя жуткое видение. – Глючить уже начинает! Ну да ничего, совсем немного осталось.

Теперь основа в реторте нагрелась до нужной температуры. Алкагест и эфир волчьего корня, наконец, смешались, став единой прозрачной жидкостью, которая мерцает на дне, как расплавленный лунный свет. Я подключаю змеевик, проверяю все соединения. Капля за каплей дистиллят начинает стекать в приемную колбу.

Пока он идет, я занимаюсь последним. Яйцо огненного зимородка. Оно лежит передо мной в гнезде из ваты. Яйцо это размером с голубиное, но цветом оно, как кусочек багрового заката, который кто-то забыл в лаборатории. Оранжевое, с красными прожилками, яйцо излучает тепло даже на расстоянии. Я беру его в руки, и тепло разливается по пальцам, по запястьям, поднимается выше, к груди. Я должен разбить его в самый последний момент. Когда дистиллят будет готов, когда смесь на водяной бане дозреет до нужной кондиции, я разобью яйцо и волью его содержимое в общую чашу. Не раньше и не позже.

– Ну, господи, благослови, – говорю я, водя пальцем по строкам потрепанного раритета, купленного за сумму в половину моей зарплаты.

Дистиллят медленно течет из носика змеевика. Капля. Еще капля. Я считаю. Семь капель пустые, это обычная вода. Восьмая это именно то, что нужно. Она не прозрачна, как первые. Она молочного цвета, густая, и в ней плавают крошечные искры, будто кто-то разбил бриллиант и бросил осколки в колбу. Снова семь капель пропускаю и ловлю восьмую. А потом еще раз, и еще.

Я отключаю змеевик. Приемная колба тяжела в руке, намного тяжелее, чем должна быть. На водяной бане зреет смесь: печень, глаза, сердце курвобобра, селезенка хтонолося. Смесь нагрелась и набухла. Масса стала текучей, как мед, и пахнет теперь не болотом и не железом, а чем-то сладким и тошнотворным одновременно. Я выливаю дистиллят в эту колбу.

Жидкость шипит, мечется, пытается вырваться из стеклянных стенок. Цвет меняется от молочного до черного, от черного до багрового, от багрового до прозрачного. Я жду. Когда зелье успокаивается, оно становится густым, как патока, и цветом напоминает старую бронзу, я беру в руки яйцо огненного зимородка. Мой ноготь стучит по скорлупе. Раз. Два. Три. Скорлупа трескается, а я раздвигаю половинки пальцами.

Внутри его не желток. Внутри какое-то жидкое пламя. Оно льется в колбу, и на секунду все вокруг становится белым, слепящим, и я чувствую жар на лице, на руках, жар, который не обжигает, но проникает внутрь, в кости, в самое сердце. Я плотно закупориваю снадобье и любуюсь нежно-сапфировым цветом, которым стеклянная колба сияет в моей руке.

– Охренеть! – только и вымолвил я. – Кажись, зелье «Быстрой жизни» у меня все-таки получилось. Как бы теперь его опробовать?

Я разлил бесценную субстанцию по пузырькам, отложил один для себя, а остальные упаковал в картонную коробку, которую подписал: «Не трогать-на!» и положил в холодильник. Я со вздохом осмотрел загаженную магическими потрохами лабораторию, без труда догадываясь, кому все это придется убирать, и пошел искать тряпку. Тетя Валя не поймет, если я тут свинарник оставлю.

Минут через тридцать я сунул книгу в рюкзак и, насвистывая, двинулся в сторону дома. Мне в этот момент казалось, что я сейчас взлечу. Зелье это не ахти какое сложное, но выпускникам медучилища о таком и думать нечего. Это уровень алхимика-провизора, не меньше. А откуда возьмется в сервитуте такой специалист? Да я вас умоляю! Это зверь редкий, балованный и высокооплачиваемый. Нечего ему в нашей хтонозаднице делать. Я же до сих пор еще на плаву, потому что даже в местной Зоотерике сидят отнюдь не звезды. Это простые ремесленники, которые варят зелья по присланным из головного офиса рецептам. Если бы у них тут был настоящий маг с дипломом, мою лавочку уже давно прикрыли бы. Просто задушили бы конкуренцией.

– Да как же эту жижу попробовать? – напряженно думал я, и тут решение нашлось само собой.

– Возду-ух! – истошно заорала давешняя старушка в шляпке. Она прогуливалась под ручку с каким-то кавалером соответствующего возраста, но теперь они оба бросили свои телячьи нежности и следили за небом через прицелы револьверов.

Прямо над нами кружили тучи цапель, и два пенсионера открыли огонь на поражение, стреляя с завидной эффективностью. Массивные туши падали все ближе и ближе к нам, а старичок, который ловко перезаряжал опустошенный барабан, сказал.

– Нина Прокофьевна, а не пройти ли нам в соседний подъезд? У меня осталось всего шесть патронов.

– А и пройдем, пожалуй, любезный Егор Васильевич, – милостиво сказала старушка, делая последний выстрел. – Я тоже почти пустая. Пойдемте скорее, а то его закроют сейчас.

Грохотали пулеметы на крышах, с балконов лились короткие автоматные очереди и гулко хлопала картечью Тайга-12, абсолютный хит оружейных магазинов во всех сервитутах Необъятной. То и дело я слышал, как работает разрыв-трава, связанная для усиления мощи по три-четыре пачки. Я, не спеша, достал пузырек, выставил таймер на телефоне и выпил тошнотворную жидкость. Вокруг все поплыло, и перед моими глазами как будто поставили бинокль. Летящая стая стала видна во всех деталях. Я мог каждое перышко разглядеть на брюхе пикирующих цапель.

Время вдруг растянулось резиной. Старушка и ее ухажер медленно-медленно шли к открытому подъезду, из которого им так же медленно махал рукой какой-то снага. Его жена, в домашнем халате, в тапочках и бигуди, садила в небо из карабина, прикрывая детей, бегущих с улицы. Снага-муж оскалил клыки и встал с тесаком на изготовку. Цапля-кровосос плавно пикировала с неба, увидев выводок зеленокожих детишек, еле-еле бредущих к подъезду.

Я вытащил мачете и приготовился встретить жуткую птицу, атакующую нашу маленькую компанию. Она летела медленно, очень медленно. Я дождался, когда она поравняется со мной, а потом одним резким ударом отсек ей голову. Цапля тяжело шмякнулась об асфальт и пролетела еще метров десять, кувыркаясь и заливая все вокруг темной кровью. Медово-желтые глаза смотрели на меня с укоризной, а кривые когти скребли по асфальту в агонии.

– Па-а-аре-е-ень на-ах! – протяжно орал снага, заталкивая последнего из своего выводка в подъезд. – За-а-ахо-ди-и-и! Убью-ю-ю-ют на-ах!

– Я остаюсь! – крикнул я. – Закрывай!

– Ну-у-у-у и ду-у-у-у-ра-а-а-ак на-ах! Ту-у-уда-а-а гля-я-я-янь! – услышал я тягучий, искаженный восприятием голос.

Старушка в соломенной шляпке разрядила в летящих птиц револьвер, и дверь с лязгом закрылась на засов. Это сервитут. Тут с идиотами особенно не церемонятся. Если кто-то хочет сдохнуть, он непременно сдохнет, и никто не посмеет ему мешать. Это свободная земля, а не какая-нибудь панская вотчина с забитыми крестьянами. Свобода воли для нас – это все!

А куда мне, собственно, нужно глянуть? Я повертел головой и обомлел. Цокот тяжелых копыт возвестил о прибытии по мою душу самки аленя. Здоровенная, с хорошего быка тварь смотрела на меня с нескрываемым удовлетворением. Она издала трубный глас, и из-за поворота показался весь ее прайд… отара… стая… косяк… Нет, не помню! В башке от страха помутилось. Хоровод? Ну да, хоровод. Алени ведь ходят хороводами, а не стадами, как все нормальные парнокопытные. Доминирующая самка растянула в оскале невероятно толстые губы и показала впечатляющий набор клыков, травоядным совершенно несвойственный. У меня от этого зрелища даже сердце в пятки улетело.

Пора проверить, как быстро я могу бегать, и как долго моя алхимия будет работать. А еще в моей многострадальной башке билась одна неожиданная мысль: почему твари рванули из Хтони именно сегодня? Совпадение? Не думаю! Эту загадку мне тоже предстоит разгадать.

Реальность внезапно пошла мелкой рябью, и все вокруг стало очень, очень быстрым. Кленовый лист, который только что висел перед моим лицом, полетел вниз и упал к ногам. Я достал телефон из кармана и остановил таймер.

– Минута, сорок восемь секунд! И это все?

Алений хоровод числом в десять голов полностью разделял мое негодование. Он уже наклонил морды к земле, уставив острейшие рога в мою сторону, и постепенно набирал ход, оставляя в асфальте выбоины от копыт.

Глава 16

Если хотите реализовать все скрытые возможности своего организма, то попробуйте побегать наперегонки с хтоническими тварями. Надо сказать, ощущения волшебные. Бежится в этот момент невероятно легко, а в теле появляется та небывалая легкость, каковую можно почувствовать только после марш-броска в полной выкладке. Ноги как будто сами несут.

Тем не менее, приближающийся сзади топот убедительно доказывал, что до гепарда мне еще очень далеко, и что жить осталось совсем недолго. Быть разорванным оленем-мутантом стоило только ради того, чтобы обломать обезумевшую от крови кошко-девочку. Эта мысль успокоила меня совсем ненадолго. Я искал, куда бы забиться, но ничего подходящего не видел. Подъезды закрыты изнутри, а из амбразур, проделанных в их дверях предусмотрительными жильцами, ведется прицельный огонь. Стреляют с крыш и с балконов, но в основном по цаплям, потому что эти твари лезут на решетки и щелкают клювами, пытаясь достать до сердца. Это не слишком опасно, но дико раздражает. По себе знаю.

Наливайка «Лучшее бырло на районе» закрыта металлическими ставнями. Бармен стоит над ней, на втором этаже, и поливает бегущее по улице зверье короткими, экономными очередями. Гильзы сыплются ему под ноги, и то одна разъяренная цапля, то другая в бессильной злобе бьется о решетку балкона, пытаясь добраться до стрелка. Бармен видит меня и орет.

– Снага! Вот ты, язвенник который! Впереди крышки люка нет! Туда ныряй!

– От души, мужик! – крикнул я и устремился к люку, место которого опознал по разорванной тушке одного из алкашей, которому даже прорыв магического зверья из Хтони не помешал заняться привычным бизнесом. Напротив, он посчитал, что этот момент наиболее удобен. Ни тебе полиции на улицах, ни другого народу. Я уже упоминал, что законы Дарвина у нас в сервитуте работают с эффективностью метронома. Как бы самому не попасть в их бесстрастные жернова.

Вот дыра в асфальте и чугунный люк, валяющийся рядом. Я солдатиком нырнул в провал и зашипел от боли. Здесь совсем неглубоко, и никаких подземных ходов отродясь не было. Тут имеется только массивный вентиль, о который я, собственно, и ударился.

– Клац! Клац! Клац!

Над моей модной прической защелкали зубы хтонической твари, а я, сжавшись в комок на дне грязного колодца, радуюсь, что убегаю от аленей, а не от кого-нибудь еще. Морда у них в люк пролезает, а рога уже нет. Я любуюсь на оскаленные зубы, которые работают вхолостую в десяти сантиметрах от моего лица, нюхаю их жуткую вонь и начинаю размышлять трезво.

– Алень меня тут не возьмет. А курвобобр? Ой, мамочки!

Да мне даже плохо стало, когда я представил, что со мной сделает эта милая зверушка, чья мускусная железа самым позитивным образом повлияла на статистику разводов в нашем сервитуте. Курвобобр – тварь полезная, но только не тогда, когда ты остаешься с ней один на один в тесном помещении. Вот поэтому я сделал единственное, что могло мне сейчас помочь. Я достал пистолет, дождался, когда алень пошире раскроет пасть, и дважды выстрелил прямо в нее.

Бах! Бах!

Подточенные пули сделали свое дело. Алень хрипло выдохнул и тяжело упал, застряв головой в люке. Если его не сдвинут…

– Куда? – испугался я, видя, как кто-то тянет тушу на себя. Судя по реву, это другие алени пытаются добраться до вкусняшки, которая спряталась от них в дырке в земле. Я схватил голову зверя за уши и повис на ней, не давая вытащить из люка застрявшее тело. Капающая кровь заливает лицо и одежду, но сейчас мне не до этого. Сверху раздаются автоматные очереди, и рядом падает еще одна туша. Стук копыт над головой стихает. Он удаляется в сторону моста, а потом я услышал гул полицейского БТРа, который подгоняет убегающих аленей очередями из пулемета.

Сколько я так просидел, не помню. Из оцепенения меня вывели голоса комбинатских гоблинов, собиравших падаль на улицах. Никогда еще их кучерявый мат не казался мне такой волшебной музыкой. Я слушал его и наслушаться не мог. Вот именно в такие моменты и начинаешь по-настоящему ценить жизнь. Когда ты сидишь в какой-то яме, перемазанный в крови и грязи, а тебя достают оттуда существа, которых почти все на этом свете считают отбросами. Вот тогда и происходит внезапная переоценка ценностей.

– Поляна с меня, мужики, – сказал я, когда вылез из люка.

– Да ну на! – обрадовались гоблины, бросили работу и потянулись к наливайке, которая уже гостеприимно открыла свои двери. Многоопытный бармен, как никто другой знал, чем у нас в сервитуте снимают стресс. Да тем же, чем и везде.

– Ну ты и чучело! – услышал я гогот сзади. БТР стоял рядом и тарахтел движком.

– Семен? Полторацкий? – удивился я. – Ты какими судьбами здесь?

– На усиление прислали, – широко улыбнулся он и показал в сторону наливайки. – Бармен крикнул, что ты в люке сидишь. Мы стадо аленей пугнули и десяток курвобобров. Они уже тобой полакомиться хотели.

– От души, друг, – только и сказал я. – С меня причитается.

– Нам нельзя, мы на службе. Бывай, медицина! – сожалеюще ответил Семен, а БТР выбросил клуб вонючего дыма и поехал в сторону моста.

– А я выпью, пожалуй, – подошел я к бармену. – Мне коньяка на три пальца, а парням по бырлу. Только в меру, чтобы потом работать могли.

– Ну вот, – бармен одобрительно посмотрел на меня и набулькал в стакан чего-то ароматного. – Теперь ты почти нормальный человек. А то ходил носом кверху, задутый весь, как княжна на выданье. На, пей. Я это на собственные похороны держал, да тут поважнее событие. Ко мне сам аптекарь Вольт заглянуть соизволил. Это ж так скоро Твердь налетит на небесную ось, не иначе. Это тебе не бырло плодово-ягодное. Три звезды! Эльфийский нектар, йопта! Меня Петровичем кличут, если что…

Я выпил коньяк в два глотка, совершенно не чувствуя вкуса, и положил на стол монету в сто денег, дернув подбородком в сторону наливающихся весельем гоблинов. Бармен понятливо кивнул, а я побрел домой. Надо постираться и провести инвентаризацию одежды. У меня ее какая-то катастрофическая убыль.

– Итак! – сказал я сам себе, равнодушно ковыряя вилкой банку тушенки. Я ее даже разогреть не додумался, так с жиром и ел. – Зелье «Быстрая жизнь» у меня есть. Полторы минуты примерно оно действует, а потом все, мне кранты. Значит, нужно успеть за это время.

А как успеть? Я смогу победить Лилит, если сумею сварить «Силу медведя» и «Каменную кожу». На это я ингредиенты найду. Зверья набили сегодня достаточно, и кое-что из редкого я смогу заменить аналогами. А вот «Мнимую смерть» мне не сделать нипочем. Там основной компонент – слезы мертвеца, и это отнюдь не фигура речи. Нужен живой мертвец, и он должен заплакать. Ну, не бред ли!

– Та-ак! – бурчал я, щелкая по клавишам клавиатуры. – Новости Воронежа. В Хтони происходит загадочное падение деревьев в реку. Его высочество Петр Федорович Ольденбургский уверяют, что сужение русла, которое воспоследовало из-за этого странного случая, никак не повлияет…

– Ни хрена себе! – присвистнул я. – А ведь я знаю, почему они падают. Хозяин при мне дерево обнимал. А потом вспышка была. Вот блин! Ладно, теперь дела!

– Семьи некромантов Воронеж… – вбил я. – Ноль вариантов. Семьи некромантов… Просто семьи некромантов… Ни хрена себе! Аж три на всю страну! Князья Чанышевы… нет, это Сибирь… Князья Радзивиллы… Это далеко на западе… Княжич Ромодановский Федор Юрьевич… Их сиятельство имеют честь проживать с супругой Натальей Константиновной в собственном имении. Деревня Лыковка, Борисоглебского уезда Воронежской губернии. Да ладно! Неужели!(1)

Я откинулся на спинку кресла и предался размышлениям. Три семьи некромантов на всю Россию, и одна из них живет прямо под боком, всего в двухстах километрах к востоку. Надо ехать, без вариантов. Вот завтра с утра и выдвинусь.

– А в чем я к нему поеду? – вскинулся я. – Ведь одет, как последний босяк. У меня даже костюма приличного нет. Кто меня на порог княжеского дома впустит? В магаз надо идти, и срочно. И кстати о деньгах!

Я взял в руку телефон и набрал Флэша.

– Привет, смертник, – услышал я веселый голос. – Чего хотел? Ты в курсе, какие ставки принимают на твой бой с Лилит?

– Какие? – спросил я.

– Один к пятидесяти! – хохотнул ягуар. – Максимальный коэффициент на моей памяти. Мы один раз для смеха гоблина против урука выставили, так он там один к сорока был.

– Дам бесплатный совет, – сказал я. – Поставь на меня.

– Ты за этим позвонил? – озадаченно спросил он. – Чтобы искрометно пошутить?

– Нет, – ответил я. – Есть мнение, что закупочные цены на магический ливер ввиду переизбытка товара следует опустить до восьмидесяти денег за сто грамм. На три дня, пока с улиц все не выгребут.

– Принято, – ответил Флэш. – Точки я сам курсану. А ты пока постарайся не сдохнуть досрочно, парень. Ты мне нравишься. – И он отключился.

– Э-э-эх! Эх, дуби-и-инушка, ухнем!

Это я залез в душ и на автомате начал подпевать дяде Гансу, могучий бас которого раздавался за стеной. Мне от его пения было ни тепло, ни холодно, а вот соседям снизу не нравилось. С пятнадцатого этажа били шваброй в потолок и орали.

– Заткнись, сука бородатая! Или мы сейчас будем селедку по-вьетнамски готовить!

– А как это? – крикнул дядя Ганс, который от любопытства даже воду выключил.

– Прокисшая селедка, только жаренная с острыми специями! – раздался злорадный голос снизу. – Не нюхал еще такого? Ну ничего, понюхаешь! Мы-то, гоблины, ферментированную пищу очень уважаем, а вот ты, гад такой, обрыгаешься! Мы тебе все годы мучений припомним!

– Молчу! Молчу! – сдался дядя Ганс и негромко пропел. – О, горе мне! О, горе!

Моя изгаженная одежда полетела в мусорное ведро, а я растерянно рассматривал свой немудреный гардероб. Он, если выразиться вежливо, оказался весьма скуден. В единственной комнате стоит шифоньер, вместительность которого оставляла желать лучшего. У меня есть полка с бельем, полка с футболками (их осталось три), одна рубашка весьма легкомысленной расцветки, шорты и две пары джинсов. Это на лето. На осень – свитер и куртка, и куртка на зиму. Все.

– Что-то со всем этим нужно делать, – почесал я затылок. – Если жив останусь, буду вопрос с жильем решать. Однушка – это полный треш. Даже одежду деть некуда.

Я оглядел комнату, как будто впервые ее видел, и непроизвольно вздохнул. Кроме шифоньера тут стоит скрипучая хрень, называемая софой, черно-белый телевизор, накрытый салфеткой, продавленное кресло и компьютерный столик с ноутбуком и принтером, он же сканер. Этакая классическая холостяцкая берлога. Для полноты образа не хватает только выставки пивных бокалов и плаката с голой бабой на стене.

– Ну и дыра! – с чувством сказал я. – И как я тут живу? Ну да ладно, я не Скарлет О, Хара, но я подумаю об этом завтра. Если не сдохну, то съеду отсюда в место поприличней. Должно же оно тут быть.

Я вышел к подъезду. Сервитут понемногу приходил в себя после инцидента. Все идет как всегда. Гоблины в оранжевых жилетках убирали падаль с улиц, а в мунициапальную труповозку грузили тело одного из наших дежурных, погибшего сегодня на стене. Его автомат заклинил в самый неподходящий момент. На крылечке стояла интеллигентного вида дама из человеков, которая прижимала к груди сумочку и провожала санитаров морга остановившимся взглядом. Ей лет тридцать пять-сорок, этакая пышка с каре из блодинистых волос. В ее глазах светится та детская, наивная простота, какая бывает только у людей, никогда не покидавших опричного города, день и ночь охраняемого государевым войском.