Текст книги "Аптекарь (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Я лихо зарулил на парковку и заглушил каршеринговую машину. У меня больше ничего нет, кроме паспорта, флешки с биткойнами и желания свалить подальше, пока все не уляжется. Нельзя исключать вариант, что кто-то из мелких акционеров слишком глубоко сунет в эту сделку свой нос, или безопасник дотошный попадется. Тогда пойдут по моему следу не опера из БЭПа, а очень неприятные люди с набором паяльников в саквояже. Поэтому буду страховаться и путать следы. Лечу я с несколькими пересадками, а купленные в Аргентину билеты придется выбросить в мусорное ведро. Я туда не поеду.

Я вышел на балкон и в последний раз окинул взглядом панораму Москвы. Шестнадцатый этаж, не просто так. Воздух чистый, комаров нет. И, кажется, гроза собирается.

– Ох, да мне это совсем не кажется! – вздрогнул я, когда прямо над головой кривая молния расчертила огненным зигзагом внезапно потемневшее небо.

Я хотел было уйти в комнату и закрыть балконную дверь, но остолбенел, завороженный необыкновенным зрелищем. Багровый, переливающийся жуткими всполохами шар медленно плыл прямо ко мне. Он был гипнотически прекрасен, переливаясь в лучах закатного солнца всеми цветами радуги.

– Шаровая молния! – я облизнул внезапно пересохшие губы. – Не двигаться. Не двигаться. Не двигаться…

Шар летел прямо ко мне. В отличие от неистового росчерка, рассекающего небо, этот казался воплощением медленной мощи. Он никуда не спешил. Его движение напоминало медузу в толще воды, плавное, невесомое и совершенно не подчиняющееся законам физики. Шар мог внезапно остановиться, зависнуть ненадолго, и так же внезапно рвануть в сторону. Запах тоже был особенным. Пахло озоном – свежестью, рожденной в горниле электрического разряда, но к нему примешивался запах горячего железа, который щипал ноздри и оседал на языке странным привкусом. Смотреть на шаровую молнию оказалось больно, но отвести взгляд было невозможно. Ее свечение неравномерно: по поверхности бегали разноцветные извилистые нити, похожие на линии ломаного стекла, которые вспыхивали и гасли, создавая иллюзию внутреннего кипения.

Я слышал, как наэлектризованный воздух начинает издавать тонкий, едва различимый звон. Шаровая молния – это не просто энергия. Это была материя, находящаяся в пограничном состоянии, между газом и плазмой, между светом и твердью. Она жила по своим правилам, и наблюдение за ней было похоже на попытку читать книгу на языке, которого человечество еще не изобрело. Когда она подплыла ко мне вплотную, раздался не грохот, а тихий, пронзительный шепот, звук испаряющейся реальности. Свет потух, а я провалился в какую-то черную, совершенно непроглядную пустоту.

Глава 3

Башка болела так, словно я решил пободаться с автобусом. Мои глаза были закрыты, а волосы кто-то гладил. На редкость приятное ощущение, кстати. Звонкий девичий голос транслировал что-то успокаивающее. Кажется, меня просили не умирать. Да я вроде и не собирался. На хрена мне умирать-то? Подумаешь, с чижовской гопотой подрался.

– Кстати! – больную голову пронзила жуткая мысль. – У меня же сегодня вечером самолет из Шарика. Как меня опять в Воронеж занесло? И чего я на Чижовку поперся?

Я лапнул грудь, где висела бесценная флешка, но никакой флешки там не нашел. А потом лавиной ринулись воспоминания. Настоящие воспоминания тела, в котором я сейчас нахожусь. Я ведь даже ТОГО имени не помню. Я же не человек, я Вольт, орк-снага. А назвали меня так потому, что я еще карапузом ползал по полу и перекусывал все кабели, что попадались мне на пути. И даже если кабель находился под напряжением, мне все было как с гуся вода. Снага – это очень своеобразное существо. Оно или в младенчестве умирает, или его ломом не убьешь.

– Так, спокойно, – сказал я сам себе, не открывая глаз. – Я Вольт, это сомнению не подлежит. Меня всегда так звали. Странно, а почему тогда я в этом сомневаюсь? Я не человек. Я орк. Хм… В этом я сомневаюсь тоже. Я пришел сюда, потому что по уши втрескался в Маринку, местную сердцеедку. Как водится в таких районах, я неслабо огреб. А вот в этом никаких сомнений нет. Наваляли мне по первое число, все тело болит. И мне нужно идти домой, потому что вечером ожидаются эти… как их… плохие эманации эфира. Возможен прорыв демонических тварей, которые сожрут меня как морковку. Хрум-хрум… Так дежурный маг сказал. Все верно? Да вроде все. Обычное дело. У меня ведь такое каждый день происходит. Ах да! Я аптекарь с полным средним образованием, что по меркам здешних орков приближает меня к званию академика.

– Вольтик! Ну, Вольтик! – послышался плаксивый девичий голосок. – Не умирай, пожалуйста. А то придут мусора, в рот мне ноги, и все тут перетрясут-на! Здесь уже был обыск на той неделе, весь ганджубас забрали. Ну, не умирай-на! Будь ты человеком!

Ах да! Мы снага-хай, разговариваем либо матом, либо его обрывками. Даже нереальная красотка, на коленях которой лежит моя голова, лексикон имеет жлобский, хотя в ее исполнении это и звучит довольно мило.

Я приоткрыл глаза, с любопытством разглядывая хари, обступившие меня со всех сторон. Обычный двор. Вот белье сушится, качели скрипят, а мужики забивают козла. Ну, что среди мужиков не все люди, меня уже не пугает. Вот этот крепыш – Серый, я с ним дрался. А этот, мелкий зеленый хорек с уродливой мордой – гоблин, его подпевала и шестерка. Рядом стоят люди и снага, скалящие клыки. Видимо, они рады, что я жив, и что не придется вызывать районных ментов на опознание непонятного трупа. В таких дворах не стучат. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Даже детвора прикинется шлангом или заявит, что непонятный дядя шел-шел, упал и умер. А дядя Сережа из тринадцатой квартиры его при этом даже пальцем не тронул.

– Встать можешь? – с ленивой усмешкой просил Серый.

– Если я встану, ты ляжешь, – это точно сказал Вольт, не я ТОТ. Вот блин, кажется, нас обоих сейчас снова будут бить.

– Попутал, чертила убогий? – растерялся Серый, который, видимо, тематического фильма не смотрел.

Я с кряхтением встал, стряхнув с себя Маринкину руку, схватил кусок кирпича и сдернул с веревки застиранное полотенце. Многообещающе улыбаясь, я завернул камень в тряпку и, помахивая импровизированным кистенем, двинулся вперед. Нерасторопный гоблин удостоился пинка и отлетел в сторону со звуком, напоминавшим кошачье мяуканье. А растерявшийся Серый не успел увернуться и пропустил удар кирпича в скулу, который бросил его на землю. Остальные подпевалы, потеряв вожака, побежали кто куда, а я погнался за ними, размахивая своим оружием и издавая звуки, достойные индейца в исполнении Гойко Митича. С балконов меня подбадривали улюлюканьем, а какая-то коренастая баба с усиками свистела в четыре пальца, отчего даже стекла задрожали. Кхазадка, – промелькнула мысль в больной башке. Я размахнулся, швырнул кирпич в спину убегающему гопнику и даже попал. Тот взвыл и скрылся за воротами, потирая ушибленную поясницу. Грустный Серега из тринадцатой уже удалился по-английски, не прощаясь. На том месте, где мы с ним имели честь расстаться, обнаружилась только лужица крови с плавающим в ней зубом и сияющая Маринка, которая смотрела на меня с немым обожанием.

Так вот ты какая, дама моего сердца. Я взглянул на нее совершенно по-новому. Фигуристая девчонка с дерзкой молодой грудью, рвущей цветистую майку. Стройные ножки, тонкая талия и грация танцовщицы. На ее шее болтаются крупные броские бусы, а длинные ушки украшены множеством небольших колец. Она диковато-красива даже по человеческим меркам, а зеленая кожа и крошечные клыки, выпирающие над нижней губой, ее совсем не портят. В раскосых глазках читается уверенная победа над соперницами. Еще бы, это ведь за нее эпическое сражение случилось. На год обсуждений теперь всему двору. Я смотрел на орчанку оценивающе, глазами сорокалетнего мужика, прошедшего Крым и Рым. Ничего особенного. Этакая начинающая стервочка. Не конченная еще, наивная, как ребенок. Сиськи уже выросли, а мозги еще нет, и она наслаждается этим волшебным временем. В правильных руках получится хорошая баба, но если пойдет по натоптанному пути красавиц, ставящих себе заоблачный ценник, то и закончит, как они. Алкоголь, разочарование в жизни, депрессия. Я таких много встречал. Пока она молода и красива, и в подобный исход для себя просто не верит. Она еще не знает, что ее основной актив подвержен ускоренной амортизации.

– Вольтик, – промурлыкала она. – Пойдем, я тебе ранки обработаю, в рот мне ноги. У мамы зеленка есть. А погуляем мы завтра, йопта. У тебя рубашка порвана.

– Не пойдем мы никуда, – решительно ответил я, с удовлетворением наблюдая, как вытягиваются уши всех баб во дворе, человечьих, снажьих, гоблинских и даже гномьих. Они все высыпали на балконы и слушали затаив дыхание. Некоторые табуретки себе вынесли. Видимо, тут совсем плохо с сериалами.

– К-как не пойдем? – Маринка даже рот приоткрыла в изумлении. – Ты себя чувствуешь плохо, да? Может, тебе в больничку-на…

– Да нет, – пояснил я. – Просто я с малолетками не встречаюсь. Ты ведь знала, что меня тут примут? Знала, по глазам вижу. Тебе нравится такое? Самооценку себе поднимаешь, девочка? Не будет у нас с тобой ничего. Повзрослеешь, обращайся. Может, и случится что-нибудь. А пока, оревуар. Пишите письма мелким почерком.

Я дошел до ворот, сопровождаемый оживленным гулом бабья, которое обсуждало меня через мою же голову, и горячо одобряло унижение зеленой лярвы, которую кто-то, наконец, поставил на место. Я повернулся и помахал рукой.

– Бывайте, ихтиандры! – проорал я, и ихтиандры ответили мне дружным ревом. Я сегодня их герой. Я сделал их день. И только пунцовая от стыда Маринка мышкой метнулась в свой подъезд. Ее эпический женский триумф превратился в не менее эпическое поражение.

Совершенно очумевший, я дошел до блокпоста, разглядывая незнакомую панораму города, в котором когда-то родился и вырос. Это и мой город, и одновременно не мой. Улица 20-летия Октября называлась Чижовским проездом еще до революции. Только тут никакой революции и в помине не было. Вместо нее случилось Восстание пустоцветов, слабых магов, прошедших первую инициацию. Так что какой может быть Октябрь. У нас тут абсолютная монархия, йопта. Кстати, надо начать разговаривать нормально. Терпеть не могу обсценной лексики. Кстати, о лексике. Тут вокруг все надписи на латинице. Вроде понятно, но очень непривычно.

– О, кавалер пришел! – оскалился часовой на мосту, с удовлетворением разглядывая мою побитую харю. Он заорал кому-то невидимому. – Семен! Полторацкий! Четвертной с тебя! Я же говорил, ему там навешают! – Он участливо поинтересовался. – Что, уже домой, паренек? Нагулялся?

– Да вроде того, – ответил я сквозь зубы и двинул дальше, но окрик заставил меня обернуться.

– Тебе там чижовские напрочь жбан отбили? – вежливо спросил милиционер. – Ты чего, так и пойдешь? – в руках он держал пояс с кобурой и немаленьким таким тесаком.

– А, блин, – поморщился я. – Давай сюда.

Я застегнул пояс, ощутив его привычную тяжесть. Да, вот теперь все правильно. В сервитуте без оружия ходят только малые дети и угашенные хтоническими грибами гоблины, излюбленный рацион лесной нечисти. Я собрался пойти домой, как услышал истошный вопль.

– Воздух! Цапли!

Смешно? Да ни разу. Я-Вольт прекрасно знаю, что это такое. Темная туча, летящая с востока, смертельно опасна. Сейчас на Ваях люди убегают с улиц, прячась в любых дворах и подъездах. На крышах высотных домов загрохотали пулеметные точки. Дежурные включились в боевую работу. Захлопали выстрелы с верхних этажей и со стен. Редкие машины на мосту суетливо развернулись и помчали назад, в город.

– Тетя Берта, наверное, сейчас отрывается, – хмыкнул я, вспоминая соседку-домохозяйку, которая исключительно ловко управлялась с дробовиком, поливая хтоническую животину матюками на своем лающем языке.

Опаленные тушки, кувыркаясь, полетели вниз, а те, что уцелели, пытались добраться до пулеметчиков, щелкая клювами вокруг металлической клетки, из которой они работали. Стая рассыпалась. Часть билась в решетки балконов, из-за которых их расстреливали жильцы, а часть бросилась на улицы, желая собрать жатву из самых неразумных, невезучих и нерасторопных. Такие в сервитутах долго не живут.

– О, маги подключились, – с удовлетворением произнес пулеметчик. – Я Димон, а ты?

– Вольт, – ответил я, понимая, что переждать инцидент придется здесь. За мостом сейчас сущий ад. – Маги – это хорошо.

С правого берега полетели огненные шары, ледяные стрелы и какие-то переливающиеся всеми цветами радуги сети, которые разили летучую нечисть над рекой. Там, где черной точкой виднелась жуткая птица, то вспыхивал веселый огонек, то просто возникало облачко из крови и перьев, которое уносило дуновением ветра.

– Чет много их сегодня, – напрягся Димон, развернув пулемет в сторону неба. – Сейчас и мы работать начнем. Они так-то большую воду не любят, но серьезной массой могут и пробиться.

Немалая стая цапель вырвалась из огненного ада над сервитутом и полетела к мосту, углядев на нем людей. Загрохотали пулеметы, и птицы посыпались с неба десятками. Димон рычал, поворачивая ствол то влево, то вправо. Несколько туш упали на мост, забились раненые, хрипло закаркали. Птиц косили выстрелы из пулеметов и автоматов, но их все равно было слишком много. Одна из них стрелой спикировала вниз, в немыслимом кульбите обошла свинцовый поток и пронзила грудь Димона насквозь.

– Вот блин, – я выхватил мачете. – Если это цапля, то я лорд эльфов.

Птичка оказалась здоровой, с небольшого страуса размером. Плотные перья, отливающие сталью, кожистые крылья и длинная шея, увенчанная крошечной головкой с устрашающим клювом. Как она летала с такой массой, я даже представить не мог. Но она летала, и прямо сейчас вытаскивала клюв из груди пулеметчика, с жадным хлюпаньем поглощая бьющую фонтанчиком кровь. Это же цапля-кровосос.

Бить тесаком по туловищу бесполезно, перья слишком плотные. Ее единственное слабое место – шея чуть ниже головы. Именно туда я и направил удар, отрубив башку этой твари. Могучее тело завалилось набок, по бетону моста заскребли кривые когти, и цапля затихла.

– Димон! – заорал второй пулеметчик, прикрытый зигзагом блоков. – Ты как!

– Двухсотый! – крикнул я.

– Ты же сервитутский? Стреляй! Чего смотришь! Нас снесут сейчас!

Я и впрямь умею обращаться с этой машинкой. Я ведь дежурил на крыше не раз и не два. На мосту уже шел настоящий бой. Наряд милиции крошил из автоматов пляшущих перед ними цапель, а в небе кружило еще два десятка птиц, выбирающих себе цель. Цапли щелкали клювами, пытаясь уворачиваться от выстрелов, но получалось у них плохо. Удачная очередь выбивала фонтанчики из крови и перьев, и они падали наземь. Впрочем, и среди людей тоже были потери. Один милиционер лежал в луже крови с пробитой насквозь шеей. Я развернул пулемет и дал очередь, которая достала одну тварь, и та с плеском рухнула в реку. Ее товарки возмущенно загалдели и поднялисьчуть повыше, летая кругами и ища брешь в нашей обороне.

Я повел стволом и коротким росчерком снес еще одну гадину, которая решила повторить подвиг Гастелло и пошла в пике. Тяжелая птица, поймав град пуль, перекувырнулась в воздухе и грузно ударилась о бетонные блоки. А вслед за ней полетели и остальные, которые поняли, что смять нас смогут только натиском. Я снова стрелял, с неимоверной скоростью сменив ленту. Я и не знал раньше, что умею делать это так быстро. Я палил, поворачивая рыло пулемета во все стороны, а остаток ленты разрядил в цаплю, которая подлетела ко мне метра на три, превратившись в черное пятно, заканчивающееся смертельно острым клювом. Мертвое уже тело перевалилось через бетонный блок и грузно упало рядом со мной, заливая мост темной кровью.

– Краа-а! – послышалось неподалеку, и из лабиринта блокпоста вышла птица с окровавленным клювом. Она напоминает археоптерикса, потому что идет, опираясь на суставы кожистых крыльев.

– Краа-а? – в этом возгласе я услышал приятное удивление и неприкрытое счастье от нашей встречи. Цапля вскинула крошечную головку, щелкнула неожиданно зубастым клювом и бодро устремилась в мою сторону.

– Краа-а! – от этого крика у меня сердце заледенело. В нем я услышал презрение и радость победы. В крошечных красных глазках цапли сверкало удовлетворение и жажда крови. Я разрядил в ее грудь половину обоймы своего пистолета, но большого эффекта не получил. Подточенные напильником пули оказались слабоваты, видимо, перья у цапель не так просты. Я видел, словно в замедленной съемке, как отклоняется назад крошечная башка, как закрывается клюв, превращаясь в копье, и как он устремляется ко мне. А я не успеваю, не успеваю…

Очнулся я от вони, тяжести на груди и какого-мерзкого ощущения. Немудрено, ведь я весь перемазан в какой-то липкой субстанции, которая заменяет хтоническим тварям кровь. Я гадливо спихнул с себя безголовую тушу и расстроенно оглядел свою лучшую рубашку. Рубашке конец, однозначно. Она порвана в трех местах, залита чужеродной дрянью, и от нее воняет чем-то гадостно-кислым. Я сорвал ее с себя, оставшись голым по пояс. Штанам тоже пришлось несладко, но их хотя бы можно отстирать.

– Как сам? – второй пулеметчик, вытирая тесак, приветливо мне улыбался. Он здоровый, как шкаф, блондин, стриженный коротким ежиком. И у него хорошая улыбка, широкая и располагающая.

– Помог ты нам неслабо, – продолжил он. – Я Семен, кстати. Задница сегодня какая-то. Не ожидал никто, что через реку на прорыв пойдут. Не любит здешняя Хтонь текущую воду. Сухопутная живность и вовсе на мост не суется. Только алени, и то нечасто. Почему, не знаю. Говорят, в других местах не так. Спасибо, братан.

– Да ничего, тебе спасибо, – ответил я, чувствуя, как начинают стучать зубы, а вслед за ними – мелко трястись руки и ноги.

– Отходняк словил? – удивился Семен. – Ты же вроде сервитутский. Вы там привычные.

– Так близко не попадал еще, – признался я, ловя лязгающими зубами горлышко фляжки, опалившей мне глотку коньячным огнем. – Ух, хорошо. Отпустило вроде.

– Закончился инцидент, – сказал Семен насупившись. – Ты иди к себе. А мне еще отчет писать и женам убитых ребят в глаза смотреть. Ненавижу это.

– Пойду, – сказал я и побрел через мост, обходя туши подбитых цапель. Я повернулся к Семену. – Слушай, Семен! А с ливером что делаете?

– Да ничего не делаем, – почесал голову тот. – Не положено вроде. Мы же на службе.

– Что в бою взято, то свято, – уверил я его. – Глаза, печень и прочее возьму по нормальной цене. Я на Баррикадной в аптеке работаю. Моя неделя идет. Не просри деньги, служивый. Мы тут немало набили. Не затягивай, к утру ливер стухнет. Его в холодильник сунуть нужно.

– А сам чего теряешься? – спросил Семен.

– У меня и так многовато событий за день, – признался я. – Приду домой, накачу на сон грядущий и спать. Я ж аптекарь. Мне на работу завтра.

– Аптекарь, – с каким-то непонятным выражением протянул Семен. – Ну-ну…

Он повернулся и заорал.

– Петренко! Нечисть выпотрошить и запаковать. Оставить не положено! Что в бою взято, то свято! Языком поменьше болтай, и всем хорошо будет. Выполняй!

А я побрел домой, щупая ключ в кармане штанов. День и впрямь получился насыщенный событиями. Мне бы теперь поспать…

Глава 4

Как всегда и бывало после инцидента, в нашем уютном сервитуте царил некоторый художественный беспорядок. Цапли собрали законную жатву в полном соответствии с законами Дарвина, оставив взамен большую часть своей армии лежащей на асфальте в лужах крови. Часть меньшая, полностью довольная результатом, улетела назад, в Хтонь, и обещала вернуться. Ученые головы в телевизоре говорят, что такими инцидентами Хтонь регулирует поголовье своей нечисти, которая, видимо, естественными механизмами регулироваться не хочет. А может, им там просто жрать становится нечего. Кто знает…

На улицы высыпали толпы гоблинов в оранжевых жилетах и безработных снага, которых мобилизовали на трудовые подвиги, не особенно интересуясь их мнением на этот счет. Около витрины аптеки остановился грузовик из комбината благоустройства, и непохмеленная синева с района с воплями и кучерявым матом начала грузить в кузов изрешеченную пулями тушу цапли. Соседнюю наливайку предусмотрительно прикрыли, а около нее стоял полицейский, который проводил мобилизацию пригодного для уборки контингента прямо на месте. Да-да, у нас тут полиция, а за рекой, в земщине – милиция. Такая вот глупость.

Вообще, государство Российское здешнего извода – это какая-то невероятная каша. Помимо сервитутов и земских городов имеются города опричные, подчиняющиеся лично государю Иоанну Иоанновичу Грозному, и земли аристократов, называемые уделами, вотчинами и юридиками. Даже в городах одна сторона улицы могла быть земской, а противоположная – принадлежать какому-нибудь князю, семья которого владела этим местом со времен Юрия Долгорукого. Почему всё устроено именно так, понять было совершенно невозможно. Как будто начинали административные реформы, а потом бросали их на полпути, создавая такие вот огрызки. Тем не менее, система работала, хотя наряду с вполне современными опричными городами существовали убогие села, где крестьяне кланялись барину, как в Средневековье. У них до сих пор даже Юрьев день действует, когда уйти можно. А еще тут есть маги, причем именно они в большинстве своем являются аристократами. Мне вот, как снага, магия от природы недоступна. В общем, тут творится какая-то лютая дичь!

– Ладно, с этим потом разберусь, – смирился я со своей судьбой. – Работать надо.

Посетителей сегодня немного, и я, насвистывая песенку про бырло-боя, разобрал коробки, оставленные ленивой сменщицей, отправил в головной офис кассовый отчет и даже навел кое-какой порядок, невольно изумляясь набору товара. Совпадений с привычным мне содержимым аптеки было, скажем так, немного. Ассортимент алхимии у меня просто сумасшедший, и не менее роскошен ассортимент лекарств из хтонических тварей. А вот привычных препаратов – раз-два и обчелся. Хотя, судя по совпадениям языка, музыки и названий, существуем мы в единой ноосфере, непрерывно обмениваясь информацией. Только называется этот мир Твердью, а не Землей. И даже проникновений тут хватает. Попаданцы встречаются, и это не является какой-то страшной экзотикой. О них говорят буднично. Примерно таким же тоном в моем мире обсуждают рождение тигренка в зоопарке. Это я узнал, просидев полночи в Сети, пока моя больная во всех смыслах голова не выключилась, словно перегоревшая лампочка.

Утром, когда я поднялся с постели, будучи уверенным, что мне приснился дурной сон, то заорал в голос, увидев в зеркале ванной зеленую клыкастую морду. И только тогда окончательно понял, что никакой это не сон. Я теперь неизвестно кто. Я орк по имени Вольт, и я же некий непонятный человек, имени которого не знаю. Еще один попаданец, каких тут множество. Кто-то из них шифруется, кто-то нет, но результат один. Ни малейших преимуществ это не дает, потому что устроено это общество настолько непохоже на наше, что никакие тайны моего мира тут никому не интересны. Впрочем, и никаких проблем попаданство тоже не создает. Только многим переезжать приходится, а то соседи пугаются, когда узнают. Жил Вася через стену, а теперь это и не Вася совсем. Точнее, не совсем Вася, потому что две личности сливаются в одну. Я прекрасно помню жизнь Вольта, а из жизни безымянного иномирца помню не столько события и имена, сколько некоторые ситуации и опыт, из них вынесенный. Надеюсь, когда-нибудь восстановится память. Жутко хочется узнать, что у меня на флешке было, и почему я так горюю о ее утрате.

Дзынь!

Народ, прибравшийся на улицах, потянулся в аптеку. Запасы разрыв-травы у населения разошлись подчистую. Немудрено после прошлого вечера. Небольшие взрывпакеты у нас используют вместо гранат. Гранаты в аптеке продавать не положено. Гранаты – только для милиции, армейских и опричников. В сервитутах населению доступны только стрелковое оружие и холодняк, а бродячим таборам черных уруков огнестрел запрещен под страхом смерти. Если солдат или полицейский увидит урук-хай с ружьем, завалит на месте и даже имени не спросит. Эти орки и без того безбашенные отморозки, им только стволов и не хватает, чтобы устроить локальный Армагеддон. В земских городах ношение оружия и вовсе запрещено, потому-то у меня его на мосту и отобрали. Сложные в этом мире правила, но жить вполне можно. Они разумны и довольно логичны, если вдуматься.

– Разрыв-трава! – бросил хмурый человек с рукой на косынке.

И почему я не удивлен? Специально ящик поставил под руку. Чую, весь разойдется, надо будет допзаказ делать. Клиент расплатился и вышел, а в аптеку завалилась шумная компания гоблинов, от которых несло до боли знакомым запахом. Да это же падальщики, которые трупы цапель убирали.

– Слыш-шь, аптекарь-нах, – засуетились они. – Печень цапель есть. Свежая, в рот на, теплая еще. А еще почки, глаза, язык и сердце. По чем возьмешь-на?

– По весу, – отрезал я. – Сегодня стоит пятьдесят денег за сто грамм. Товара много вчера настреляли, сам в руки летел.

– Дай хоть восемьдесят, живоглот! – взвыли гоблины. – В рот, нах! В обычный день по триста ливер идет. Без ножа режешь нах.

– Вот в обычный день и приходи, возьму по полной цене, – вежливо ответил тот я, который был иномирным. Вольт парень на редкость простой, а потому смотрел на торг со стороны с некоторым обалдением.

– У, ну ты и гад нах, – ответили гоблины, скаля мелкие острые зубки. – Гони деньги, в рот нах!

– Товар покажи! – напомнил я, и уже через минуту взвешивал на весах неаппетитное месиво из внутренностей убиенных пулями цапель. Кстати, пуль эта мелкая зеленая сволочь в товар тоже набросала от души. Думали, у меня перчаток нет.

– Килограмм двести пятьдесят, – сказал я, выложив столбик монет, который гоблины смахнули, не пересчитывая и, восторженно матерясь, удалились в то самое волшебное место, которое уже семьдесят пять дней поставляет на район лучшее бырло без единого летального исхода.

В том, что камеры слежения в сервитутах мгновенно ломались, виноваты не только стандарты обслуживания, которые нам лениво было выполнять, но и такие вот дни. Хтонь – это не только зло. Она источник магии, а потому словно мухами обсижена по кругу имениями аристократов, которые питаются ее силой. Около Хтони и колдуется легче, и заклинания выходят куда сильнее. Такое вот единство и борьба противоположностей. А еще она поставляет магические субстанции, источник невероятных по эффективности препаратов, равных которым человеческая фармакология и алхимия создать не могут. Скупка ливера – это наш законный калым, с которого капает вторая, а то и третья зарплата. Хотя, конечно, мы его обязаны по твердой таксе скупать и ставить на приход. Ну, мы именно так и поступаем. Иногда и понемногу.

– Твои глаза-а

Самые ценные на свете…

Это я напевал, выбирая из общей кучи глаза цапель, часть которых помещу в раствор глицерина, а еще часть залью слабым раствором алкагеста. Это универсальный алхимический растворитель. Он способен разложить любое вещество на его первичные составляющие без потери свойств. Его придумал Парацельс, и рецепт алкагеста в этом мире не был утерян. Сам великий алхимик давно помер, а Парацельс Индастриз в Швейцарии так и работает, зарабатывая на его наследии миллиарды. Альпийские гномы те еще капиталисты.

Звонок после обеда не замолкал. Я выдавал через прилавок коробочки, баночки и пакетики, смахивая в кассу монеты из драгметаллов. Шли люди, гномы, снага, гоблины и даже один тролль приперся, редкое в наших широтах существо.

Бугрящийся мускулами громила занял все пространство аптеки, да так, что мне воздуха хватать перестало. Синеватая кожа, смоляные волосы, забранные в толстые тугие косы, и ворох амулетов, свисающий с бычьей шеи. Каменные звезды, связки птичьих костей и даже чучелко летучей мыши, сиротливо затерявшееся где-то в ложбине между плитами грудных мышц. Не то шамана-тролля ко мне занесло? Избавь бог! Я их не видел никогда, слышал только дурацкие сказки. А этот страшен, как моя жизнь. Новый посетитель улыбнулся, обнажив ряд зубов, похожих на клавиши рояля. Он оперся на прилавок, отчего толстое дерево немного прогнулось, и пристально посмотрел мне прямо в глаза. Я проглотил тугой комок, застрявший в горле, чувствуя себя бандерлогом, на которого смотрит удав Каа. Вопрос тролля раздался издалека, как будто через толстый слой ваты.

– Раствор алкагеста есть?

Холодный пот, ручейком побежавший между лопаток, превратился в водопады, но я мужественно проблеял первое, что пришло в голову. Глупость, конечно, сморозил. Что еще в такие моменты в голову придет.

– От мертвого осла уши. Получишь у Пушкина. До свидания, дефективный.

– Двенадцать стульев? – неожиданно дружелюбно хмыкнул тролль. – Уважаю. У нас босс целыми абзацами наизусть шпарит.

– А кто у нас босс? – осторожно поинтересовался я.

– Бабай Сархан, – пояснил тролль. – Слышал про такого? Я Хурджин из Орды. Поохотиться в вашу Хтонь приехали. Говорят, курвобобровая струя поднимает даже то, что краном поднять нельзя. Это так?

– Наблюдений мало, коллега, мутация недавняя, – осмелел я, когда понял, что убивать меня никто не собирается. – Но первые эксперименты вполне обнадеживающие. Подозреваю, что эту субстанцию надо на спирту настаивать и каплями принимать. Пока исход был… э-э-э… не слишком удачным. Возможно, надо возгонку делать. В сыром виде этот компонент токсичен. Видели объявление на соседней рыгаловке? Там, где семьдесят пять дней без летальных исходов? Это они решили малость расширить номенклатуру. Не получилось.

– Их не закрыли за такое? – удивился тролль.

– Напротив, – махнул я рукой. – У бармена все хотят рецепт взять, но он молчит, как партизан. Фокус-группа из добровольцев приняла героическую смерть. Четыре дня непрерывного сексуального марафона! Они теперь легенда на районе.

– Так что насчет алкагеста? – терпеливо спросил тролль. – Я маловато взял, а парни говорят, добыча богатая будет. Консервант нужен.

– Три упаковки есть, – прикинул я свои собственные потребности. – Оригинал. Кхазадское производство, не пожалеете. Не какой-нибудь контрафакт из Сан-Себастьяна.

– Давай! – тролль сыпанул на прилавок горсть золота, из которой я честно отсчитал положенное. Он зажал подмышкой три ящика алхимической субстанции и вышел, осторожно протиснувшись в дверь, не рассчитанные на такие габариты у клиентов.

– Уф-ф! – вытер я пот. – Ну и денек сегодня выдался. Я как-то уже и обвыкаться стал. Подумаешь, зашел шаман-тролль и купил субстанцию, которую изобрел Парацельс. Кстати! Семь часов уже! Труба зовет!