Текст книги "Юрист с Рублёвки. Дилогия (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Бурдин
Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 36 страниц)
Глава 5
Зал отреагировал мгновенно, услышав ставку от Ларина. Кто‑то фыркнул, кто‑то хихикнул, прикрывая рот ладонью. Дама в первом ряду, чьё лицо стоило дороже всей моей нынешней жизни, повернулась к соседке и произнесла с явным отвращением:
– И это они выносят после бриллиантов? Это же деревенский мазок! Нет там ни перспективы, ни композиции. Сплошные тёмные пятна.
И говорила она это, театрально громко, чтобы слышали все…
– Пятнадцать тысяч, – монотонно повторил аукционист, и в его голосе скользнула скука. Он явно не ожидал бурных торгов. – Кто предложит новую цену?
В зале стало беззвучно. Люди смотрели на картину с насмешкой, но никто не собирался тратить деньги на «деревенский мазок».
И тут встал кто‑то из неизвестных мне, в таком же, недорогом пиджаке, как и я.
– Шестнадцать!
После этих слов, по залу прокатился хохот. Аукционист смерил вставшего недовольным взглядом и злобно процедил:
– Вы когда получили приглашение и право прохода в этот зал, разве не ознакомились с правилами?
Мужик, слушая это, сразу же сел на место.
– А я повторю, для особенных, – уже более театрально, продолжил аукционист. – Шаг ставки не меньше пяти тысяч!
Я сидел неподвижно, не в силах оторвать взгляд от холста.
Это был тот самый дом. Дом, в котором я, Артур Альбертович Громов, проводил каждое лето до пятнадцати лет. Старый сруб… а мазки… эти густые, тяжёлые мазки, ложащиеся углом, с характерным вдавливанием мастихина в правом нижнем углу. Я узнал бы эту руку из тысячи.
– Пять тысяч, – повторил аукционист, обводя зал скучающим взглядом. – Шаг в пять тысяч, старая ставка – пятнадцать! Кто предложит больше?
Никто не спешил поднимать номерки. Люди переглядывались, откровенно веселясь.
Я рванулся вперёд. Рука Алексея Смирнова сама подняла картонный номерок, который я до этого судорожно мял в кулаке.
– Двадцать, – прохрипел я.
Смех оборвался. Около тридцати пар глаз устремились на меня. Я видел их реакцию: молодой парень в старом синем костюме, с устаревшим кроем пиджака и тщательно выглаженными манжетами, борется за картину, которую только что выставили на посмешище.
Ларин обернулся и прищурился. Он рассматривал меня, и, как мне казалось, усмехался. У него дёрнулся уголок рта, что мне очень не понравилось.
– Двадцать пять, – спокойно произнёс Ларин.
– Тридцать, – моментально ответил я, не опуская свою карточку.
Ларин слегка склонил голову набок, словно пытаясь разгадать уравнение с неизвестными. Он снова поднял номер.
– Тридцать пять.
Сидевшая в первом ряду дама в норковой жилетке подняла свой номерок.
– Сорок, – кокетливо произнесла она, явно решив, что это забавная игра. Её сосед в очках поддержал её, подняв сумму до сорока пяти. Зал снова загудел, теперь уже от интереса к развернувшемуся представлению.
Но я не смотрел на них, я смотрел на Ларина и Ларин смотрел на меня. В эту секунду до него дошло нечто такое, чего не понимал никто другой в этом зале. Этот молодой, небогатый юрист поднял номер не ради забавы и не ради вложения капитала. Он пришёл сюда именно за этой работой.
«Что смотришь, – подумал я про себя. – Это я заберу с собой! Чего бы мне это ни стоило!»
И даже то, что сейчас цена доросла до сорока пяти… для меня, в нынешнем финансовом состоянии, была разрушительной. Я понимал, что я сам себя вгонял в долги. Сам себе противоречил…
А ведь я писал на стене свои долги, точнее, долги этого тела и рассуждал, в здравии, как я буду с ними справляться, когда принял тот факт, что я – мёртв. И сейчас я наступал сам себе на глотку ради памяти.
Ради памяти о моей маме.
Дама с норкой и её сосед в очках сдались, когда цена перевалила за пятьдесят, после того как я вновь поднял руку. Для них, веселье закончилось. Безусловно, они могли выкупить её и за триста тысяч, понимая, что никто не поднимет руку, но зачем? Как бы дорого они ни выглядели, они понимали, как тяжело зарабатываются деньги. И выкинуть триста штук за то, что им не нравилось – было глупо.
Меня это радовало.
– Пятьдесят пять, – ровно произнёс Ларин, не отрывая от меня взгляда.
– Шестьдесят, – ответил я, чувствуя, как пересыхает в горле.
Шестьдесят тысяч рублей. Для Громова это был счёт за один ужин. Для Смирнова – полтора месяца аскетичной жизни.
Мой мозг лихорадочно работал. Я заранее установил для себя предел. На депозите у меня было ровно сто тысяч… и всё! Больше у меня не было никаких сбережений, лишь триста рублей в кармане… и надежда, что ставки не будут большими, лишь бы только, осталось на еду…
Но Ларин не остановится. Я опустил номерок, зал замер в ожидании, аукционист выжидающе посмотрел на Ларина. И казалось, время остановилось!
Ларин молчал… не торопился поднимать номер, и пялился на меня. В этой короткой паузе, пока аукционист тянул время, привычным жестом протирая очки, Ларин чуть подался вперёд и произнёс:
– Мы с вами разговаривали, Алексей. Я знаю этого автора, а вы? Знаете ли её настолько хорошо, как я? Зачем вам эта картина?
Вокруг стало абсолютно беззвучно. Люди прислушивались.
Я посмотрел прямо в его глаза и… ну я же не мог рассказать ему вслух про то, что картину писала моя мама? Про то, что я – некая реинкарнация Громова… точнее, переселенец в чужое тело? Мотив… необъясним.
– Достаточно, чтобы не дать ей уйти в чужие руки, – чётко, без запинки ответил я.
Ларин едва заметно прищурился. В нём проснулся азарт исследователя, но он явно не хотел отпускать работу.
– Шестьдесят пять, – снова поднял номер Ларин.
Восемьдесят пять тысяч – мой потолок. Если он даст выше, я отвечу семьдесят, он опять поднимет? Я пойду до восьмидесяти пяти, и это оставит меня в совсем хреновой ситуации. А ведь ещё нужно будет заплатить аукционный сбор… и я вообще…
Я понял, что мне нужно обезопасить себя. К тому же, я не знал, какой лимит у Ларина, и мог только прикинуть навскидку.
– Семьдесят, – крикнул я, и, не дожидаясь его следующего хода, опустил руку с номером под стол, достал из кармана свой старенький смартфон. Пальцы дрожали от нахлынувшего адреналина.
Я открыл приложение «Озон», понимая, что делаю глупость. Но… сейчас, мой мозг работал чётко, по‑корпоративному. На запуск потребовалось несколько секунд, показавшихся вечностью. Я зашёл в раздел «Озон Банк», быстро зарегистрировался и создал аккаунт, а после, ввёл все свои данные, чтобы воспользоваться кредитным продуктом.
Я нашёл вкладку «Оформить карту». Система предложила заполнить ещё одну короткую анкету.
– Восемьдесят тысяч, – между тем звучал голос Ларина.
– Восемьдесят пять, – мгновенно отозвался я, не отрывая глаз от экрана телефона. Зал зашушукался, решив, что я нервничаю.
В анкете я вбил данные Смирнова, указал доход по трудовому договору и последним выплатам, а затем нажал «Отправить заявку».
Телефон завибрировал почти сразу.
«Вам одобрен кредитный лимит 50 000 рублей. Карта готова к добавлению в приложение „Кошелёк“».
Пятьдесят тысяч… твою же… у меня появилась кредитка.
Я… твою мать… я – Артур Громов, всю жизнь презирал потребительские кредиты! Я считал их уделом финансово неграмотных людей! И…
Прямо сейчас я смотрел на это сообщение и испытывал нечто среднее между тошнотой и паническим восторгом. Восторгом?
Реально восторгом⁈ Я взял кредитку! От одной этой мысли меня почти трясло!
«Так, выдохни, успокойся, – приказал сам себе. – Да, это уже грязь. Но я справлюсь!»
Эти деньги могли стать моим единственным спасением в этот момент. Картина не могла уйти в чужие руки. И не уйдёт!
Я добавил карту в кошелёк, перевёл двадцать пять тысяч в обеспечительный депозит и через личный кабинет поднял предельную ставку до ста десяти тысяч. На экране появилась отметка: «Изменение подтверждено».
– Девяносто, – Ларин продолжал давить.
– Девяносто пять, – ответил я.
Аукционист уже не скрывал изумления. Он переводил взгляд с на вид, вполне солидного Ларина на потрёпанного парня в последнем ряду, который одной рукой держал номерок, а другой лихорадочно тыкал в экран телефона.
«Предельная ставка участника № 73 – 110 000 рублей».
– Сто! – голос Ларина стал сухим и жёстким. Он понял, что я не отступлю, и начал методично выжимать из меня максимум.
Он сказал сто… и до нового предела оставался один рывок.
Ларин смотрел на меня с явным удивлением. Вероятно, он догадывался, что мой прежний лимит был ниже, и заметил, как я возился с телефоном.
Сто… плюс аукционный сбор…
Я мог это потянуть! Но цена… цена была разрушительной. Я оставался вообще без средств до следующей выплаты, плюс залезал в кредит на пугающую для Смирнова сумму.
Я поднял номерок. Рука не дрожала.
– Сто десять, – сказал я.
И самым «забавным» в этом моменте было то, что я не знал, какой депозит у Ларина. Я понятия не имел, сколько у него было свободных средств, если учесть, что он судья в отставке. И понятия не имел, насколько дорога ему была, картина моей покойной матери. Я надеялся на «авось». Что никогда в своей жизни не делал!
Ларин закрыл глаза и тяжело вздохнул, но в этом жесте я увидел самое главное: он был готов «сбросить» карты. Мне… повезло!
Ларин увидел во мне не спекулянта и не фанатика. Он увидел ту самую личную цену, о которой невозможно кричать в зале. Он медленно опустил свой номерок на стол.
– Сто десять тысяч – раз, – аукционист выжидающе посмотрел на Ларина. Тот покачал головой. – Сто десять тысяч – два. Сто десять тысяч – три.
Удар молотка прозвучал эхообразно.
– Продано! Номер семьдесят три!
Зал разразился аплодисментами – не потому, что восхищался картиной, а потому, что оценил зрелище. Дама в норке даже привстала, чтобы лучше меня разглядеть.
Я опустил голову, стараясь унять бешеную дрожь в коленях.
Удача… опять удача… откуда она? Может, это был рояль в кустах? Как говорили читатели фантастических книг. Или это было чем‑то нереальным, типа суперспособности, появившейся, когда я попал в чужое тело? Ответа у меня не было, но сейчас я об этом даже думать не хотел!
Следующие полчаса прошли в тумане. Аукцион продолжался после паузы на обед, но я его не слышал. Первая сессия для меня закончилась, и на перекус я не оставался. Когда до меня дошло осознание, что у меня получилось, казалось, я вообще перестал различать людей вокруг.
Сама мысль, что я вернул память о моей маме, никак не хотела меня отпускать. И… когда я пришёл в себя, направился к кассе, расположенной в отдельном боковом коридоре. Там была очередь, состоящая из пары человек.
Я терпеливо дожидался и старался даже не думать о том, в какие долги я себя загонял. Ведь теперь я должен был пятьдесят пять тысяч Семёну Борисовичу и двадцать пять – банку.
Как мне вообще одобрили? С просрочками в МФО⁈
Я стоял в очереди и машинально прокручивал в голове ситуацию, пытаясь разобраться с юридической точки зрения. Но… понимал просто слишком очевидное…
«Озон Банк» – это не «Сбер» и не «ВТБ». У них вообще нет классических отделений, всё через приложение. Финтех. Алгоритмы. Они не смотрят на тебя глазами, не спрашивают справку 2‑НДФЛ. А три просрочки, ну… что это такое? Несерьёзно же. В анкете стояли реальные данные о доходах. Можно было считать, что просто повезло. Было бы просрочек больше, они бы меня послали…
Я перестал гадать, почему удача мне улыбалась, и уставился на женщину передо мной. Она расплачивалась за какой‑то антикварный подсвечник из моей коллекции…
В общем, она считала купюры, аккуратно раскладывая их на стойке.
Я смотрел на неё и думал о том, что через минуту мне предстоит отдать последние деньги. И остаться почти с нулём на счету, минус пятьдесят пять тысяч перед Семёном Борисовичем и минус двадцать пять перед банком.
Когда подошла моя очередь, я положил на стойку разбитый телефон и потёртый паспорт. Девушка‑кассир бросила на мои документы оценивающий взгляд, затем посмотрела в монитор.
– Лот… ага, вижу… цена молотка, сто десять тысяч. Вы знаете, что у нас есть аукционный сбор?
– Да, – прохрипел я. – Двенадцать процентов.
– Верно. Итого к оплате с вас… сто двадцать три тысячи двести. На обеспечительном депозите сто двадцать пять тысяч, – она поправила очки. – Зачитываем сумму покупки полностью, а остаток в тысячу восемьсот возвращаем по вашим реквизитам?
– Да, – прохрипел я.
Я подписал распоряжение. Меня слегка передёрнуло. Это было не магическое бездонное кредитное золото корпораций, к которому я привык в прошлой жизни. Это был конкретный, осязаемый долг, который теперь висел на мне, как камень. Сумма, оставляющая меня фактически без средств к существованию вплоть до следующей зарплаты от Когана. Но дело было сделано.
Я подписал протокол торгов, где чёрным по белому значилось: «Покупатель – Смирнов Алексей Дмитриевич». Девушка выдала мне стопку документов на лот и квитанцию об оплате.
– Получить работу можно в зоне выдачи, – кивнула она в сторону конца коридора. – Там вас ждут.
Я поблагодарил её, взял все бумаги, сунул паспорт в карман и пошёл по указанному направлению.
Зона выдачи лотов представляла собой длинное помещение, похожее на склад: бетонные стены, яркий дневной свет от ламп, ряды стеллажей, заваленных упаковочными материалами, картонными коробками и пузырчатой плёнкой. А также, здесь было два охранника. Бугаи в смокингах и в чёрных очках… и последнее, как мне казалось, было вовсе – неуместно. Хотя…
Мне вспомнился мой водитель, Марат. У него тоже была привычка, в любой ситуации, находиться в очках. Сколько бы я его не спрашивал, он отвечал просто:
– Стиль, шеф. А ещё, враг не видит твои глаза! Не знает о твоих намерениях!
– Какой враг, Маратик?
– Любой!
У выхода стояли несколько человек, ожидавших свои лоты. Моя картина уже была снята с мольберта. Сотрудник аукционного дома, молодой парень в форменной жилетке, аккуратно заворачивал её в крафтовую бумагу и пупырчатую плёнку.
Я подошёл, готовый забрать свою покупку и исчезнуть, когда за спиной раздались шаги. Я обернулся и увидел Ларина. Он шёл ко мне, неся в руке свой номерок. Его лицо было абсолютно спокойным, лишённым всякой агрессии или обиды. Напротив, в его взгляде читалось глубоко спрятанное уважение.
– Вам повезло, – произнёс он негромко. – У меня есть деньги, но сейчас, конец месяца, и увы… запаса было не много.
Я посмотрел на него и понял, он врал. Денег у него не было… странно это, как‑то. Судья, даже в отставке, получал вполне себе, приемлемую пенсию. И если сделать ставку на то, что он был далеко не глупым человеком, денег у него было много. Здесь дело было во внутренней жабе. Он, безусловно, уважал и знал мою маму, но не был готов заплатить за её работу, больше ста тысяч. Вот и вся математика, мать её. И удача… рояль в кустах.
– Мне повезло, – ответил я. – Михаил Сергеевич… поверьте, картина в надёжных руках. Спасибо вам за эту возможность.
Ларин слегка склонил голову, принимая комплимент.
– Пожалуйста, и я вижу, что картина в надёжных руках. Для человека вашего… – он сделал деликатную паузу, подбирая слово, – … положения и статуса, это был очень дорогой жест. Я вижу, что вы потратили всё, а может и больше. Но я не могу не спросить, зачем она вам? Вы же не музейный фонд и не инвестор. Да и я узнал, что с Громовым, у вас не было никаких личных дел.
Я не знал, что ему ответить. Ведь я же не мог объяснить ему, что эта картина – единственная нить, связывающая меня с прошлым, которого у этого тела не должно было быть.
– Я не могу ответить на ваш вопрос, но, могу пообещать, – произнёс я, тщательно подбирая слова, – что имя художницы не исчезнет. Если вы хотите почтить память Ольги, я могу дать вам эту возможность.
– А именно? – оживился он.
– Я дам вам возможность атрибутировать работу. Вы сможете сделать качественную копию для вашего семейного архива или музея.
Ларин смотрел на меня долго и пристально. Он явно пытался понять мои мотивы, но ответа у него не было. Так что… на моё предложение он ответил не сразу:
– Вы говорите так, будто это ваше личное наследие, – произнёс он. – Но отказываться от этого я не буду.
– Это сложнее, чем вы думаете, – ответил я.
Ларин кивнул и следом, достал из внутреннего кармана своего пиджака плотную визитку на матовой бумаге и протянул мне.
– Если вы когда‑нибудь столкнётесь с обстоятельствами, которые требуют большего, чем просто знание закона… – Ларин сделал паузу. – Я помогу вам. Вам нужно будет только позвонить.
– Но почему? Какие обстоятельства? Вы о чём‑то конкретном⁈
Он опять ответил не сразу… думал, видимо, как правильно было ответить.
– Как сказать, – он улыбнулся. – Я знал Ольгу Петровну. Артура Альбертовича лично не знал, но следил за его делами, видел на заседаниях и профессиональных мероприятиях.
– И, общаясь с вами, понимая о вас хоть что‑то… я вижу, что вы мне его напоминаете. Знаете… приятно встретить человека, похожего на того, кого ты уважал.
– Мы разве похожи?
– Да! Но чем – я не скажу. Скажу другое… – он перешёл на шёпот. – Если у вас в руках когда‑нибудь окажутся документы Громова по его последнему делу, и вы не будете знать, что с ними делать, – приходите ко мне. Я чувствую, что в этой истории есть загадка, которую вы пытаетесь разгадать. Я вижу в вас азарт… знакомый мне! Но… учитывая вашу покупку, – он заулыбался. – Я всё равно не могу понять, кто… кто для вас Артур и его семья.
Я взял визитку.
– Михаил Сергеевич, – ответил я, пряча визитку в карман. – Я запомню.
Ларин коротко кивнул, развернулся и пошёл к выходу. Я посмотрел на него, а затем развернулся к столу. Парнишка, один из работников аукционного дома, только что закончил упаковывать мою покупку.
Я только было потянулся к картине, как боковым зрением заметил движение вдалеке. Обернулся, увидел у стеллажей мужчину… и я узнал его. Это был представитель Аверьянова. Человек из окружения моего бывшего клиента, который стоял у моей могилы и улыбался.
«На… – чуть было не матюгнулся. – Нет, на сегодня с меня хватит всех этих игр!»
Я взял картину, прижал её к груди и быстро направился к выходу.
Домой я вернулся через два часа… пришлось толпиться на общественном транспорте, хотя… я мог просто вызвать такси, и заплатить кредиткой. Но я не стал пользоваться этим. Я зашёл в квартиру, снял куртку, бросил её на вешалку и разулся.
Потом я осторожно взял свёрток, внёс его в комнату и положил на обеденный стол. Затем… медленно срезал ножом скотч, снял пузырчатую плёнку и начал убирать крафтовую бумагу…
Картина была ещё прекраснее, чем казалась в зале… я провёл пальцами по раме и улыбался. Да что тут таить‑то? Я водил рукой по картине и рыдал. Это… моя память! То, что оставила моя мама!
Когда я переносил картину, чтобы поставить её к стене, кое‑что произошло… послышался звук, и вес картины, как будто бы изменился. Я аккуратно положил картину лицевой стороной вниз и начал осматривать. Задняя сторона была закрыта плотной картонной накладкой, которая закреплялась по периметру маленькими гвоздиками и…
Я внимательно осмотрел накладку.
«СТОП!»
Это была не фабричная работа мастерской. Края накладки были подрезаны неровно, явно вручную. А гвоздики… их было восемь. Четыре по длинным сторонам и четыре по коротким. Забиты они были под углом в сорок пять градусов, с очень характерным загибом шляпок наружу.
Я смотрел на эти гвоздики, и моё горло перехватило… а я ведь сам подбивал рамы для своих первых, по‑настоящему ценных для меня вещей. Я забивал гвозди именно так – под сорок пять градусов, по одной простой причине… чтобы кое‑что там спрятать…
Глава 6
Я смотрел на эту картину и понимал: это не просто удача… это что‑то волшебное, не иначе!
И тут я вспомнил. Десять империалов. Я спрятал их здесь в начале нулевых – и совершенно забыл. Если, конечно, за прошедшие годы задник никто не снимал.
Я положил картину на стол и поплёлся к ящику с инструментами. Достал оттуда отвёртку, пассатижи и… замер.
«Нет…»
Надо было сделать всё красиво и правильно. Нельзя торопиться. И тому была причина…
Если я сейчас просто вырву картонку, сломав гвозди, то уничтожу часть упаковки. Любой эксперт увидит следы грубого вскрытия. А если внутри лежит что‑то, представляющее не только сентиментальную, но и материальную ценность, мне придётся объяснять происхождение этих вещей.
Если империалы по‑прежнему лежали в раме, а я просто пошёл бы к дилеру, меня могли обвинить в сокрытии находки. Особенно если моя бывшая жена узнала о тайнике и подняла бы шум после появления монет на рынке.
Один необдуманный шаг – и вместо расследования собственной гибели мне пришлось бы объясняться в кабинете следователя, почему районный юрист с просрочками по микрозаймам вдруг начал тратить «сказочные суммы» покойного Громова.
Поспать у меня не получилось. Я долго искал в сети похожие случаи, проверял, кому теперь юридически могли принадлежать спрятанные монеты, и к утру принял решение.
Ровно в восемь ноль‑ноль я набрал номер Льва Аркадьевича Рубина. Я надеялся, что в это время Рубин не спал… и удача вновь улыбнулась мне!
– Алло? – голос Рубина был бодрым. – Это кто⁈
– Алексей Смирнов, – подавив зевок, ответил я.
– Кто… – только было ответил он, как на фоне слышался звонок посуды и женский голос, видимо, он завтракал. – Маша, я же говорил…
Затем наступила тишина: видимо, мой собеседник отключил микрофон. Через полминуты он ответил:
– Что случилось?
– Лев Аркадьевич, прошу простить меня за столь ранний звонок, у меня… будет к вам нестандартная просьба.
– Какая?
– Вы входите в попечительский совет фонда и хорошо знаете людей в «Ауруме». Мне нужно организовать вскрытие лота в присутствии представителя аукционного дома и профильного реставратора.
– Хм… зачем⁈
– Без них я не могу тронуть задник картины. Мне правда очень нужна ваша помощь.
Рубин помолчал. Я слышал, как он отложил что‑то – наверное, чашку.
– Лот… а, я понял, та картина, за которую вы заплатили сто тысяч?
– Да. Чуть больше, если честно…
– Вы нашли что‑то в картине? – оживился Рубин. – Драгоценности? Вы же… вскрыли⁈
– Я картину не вскрывал. Но знаю, что должно быть внутри.
– И что же?
– Десять золотых империалов. Если, конечно, их за прошедшие годы никто не забрал.
– Не понимаю, почему вы не проверили?
– Мне нужен протокол вскрытия. Я хочу обезопасить находку от нежелательных последствий.
По ту сторону послышалось сопение. Рубин думал.
– Думаете, они всё ещё там?
– Надеюсь, – не стал врать. – Вы сможете помочь?
– Я свяжусь с «Аурумом». Адрес?
Я продиктовал. Рубин, если честно, был шокирован, что ему нужно ехать в Бутово, но не отказал. Через полтора часа Лев Аркадьевич стоял в моей тесной кухне вместе с Андреем Сергеевичем Лобановым, реставратором аукционного дома.
Рубин брезгливо осмотрелся и прокомментировал:
– Для юриста вашего уровня вам бы жильё получше… да и подальше отсюда.
– Что имеем, то имеем, – улыбнулся я и поставил чайник. – Вы… чай будете?
Одного его взгляда хватило, чтобы понять: задерживаться здесь он не хотел. Лобанов принёс небольшой кофр с инструментами, лампу с лупой и планшет для видеофиксации.
– Вы знаете, как проходит процедура? – спросил реставратор, настраивая камеру на штативе так, чтобы она захватывала стол целиком.
– Разумеется. Мы снимаем непрерывное видео, – начал я. – Сначала фиксируем состояние рамы со всех сторон. Затем я аккуратно извлекаю гвоздики, не повреждая дерево.
– Правильно. Дальше?
– Потом снимаю задник. Если внутри есть какие‑либо вложения, мы их описываем, фотографируем и составляем акт. Вы как специалист подтверждаете, что вскрытие произведено без повреждения холста и рамы.
– Верно, – кивнул Лобанов. – Всё, камера пишет. Начинайте.
Я натянул перчатки, которые протянул реставратор, и невольно подметил, что меня трясло. Пальцы подрагивали от адреналина, ибо я понимал, что сейчас моя жизнь может измениться. Точнее, это будет первый этап к изменениям.
Разобравшись с перчатками, я представился на камеру, достал скальпель и подвёл его к первому гвоздику. Поддел шляпку и, используя маленькие плоскогубцы, начал медленно вытягивать его из дерева. Гвоздик поддался с тихим скрипом. Я положил его на лист бумаги. Потом второй… третий… каждый гвоздик я клал строго по порядку, чтобы потом можно было собрать их обратно.
Лобанов наблюдал за моими движениями, изредка бросая взгляд на экран планшета. Рубин стоял у края стола и молчал.
– Вы и раньше вскрывали рамы? – спросил реставратор.
– Приходилось, – уклончиво ответил я, не отрываясь от работы.
– Руки у вас не любительские, – заметил он. – Обычно люди ковыряют гвозди ножом и ломают багет. А вы работаете как реставратор.
Я не ответил. Когда последний, восьмой, гвоздик лёг на бумагу, я взялся за края картонной накладки и задержал дыхание. Она отходила мучительно туго, а я просто боялся что‑нибудь испортить.
Внутри, между холстом и картоном, в небольшом углублении, вырезанном в дереве рамы, лежали свёрток, обмотанный тонкой плёнкой, и сложенный вчетверо пожелтевший лист бумаги.
– Стоп, – сказал Лобанов. – Делаем крупный план.
Я поднёс свёрток к камере, затем положил его на стол. С помощью пинцета аккуратно разрезал плёнку и улыбнулся… Я не ошибся. И я знал, какая у них цена. Понимал! Точнее, помнил, почём я их брал…
«Спасибо мне… тебе… ему…»
Внутри лежали десять золотых монет. Рядом лежал чек из антикварного магазина, датированный двухтысячным годом. В чеке значилось: «Золотые монеты, 15 рублей, 1897 год, 10 шт., проба 900».
Я развернул лист бумаги… да, чек!
Я отчётливо вспомнил тот день. Тогда, в начале нулевых, после очередного громкого процесса, я опасался ареста активов. Купил золото и спрятал его в раму любимой картины. Потом был развод с Ириной, раздел имущества, и тайник вылетел из головы. Для старого меня это была смешная сумма, пара недель операционных расходов. А сейчас… это был шанс не загнуться под микрозаймами.
Рубин снял очки и протёр их краем рубашки.
– Империалы, – сказал он, разглядывая монеты. – Если подлинные, цена на них сейчас неплохая. Вы понимаете, что с этим делать?
– Понимаю, – кивнул я. – Именно поэтому вы оба здесь. Поможете мне?
– Чего именно вы опасаетесь? – внимательно посмотрел на меня Рубин.
– Опасаюсь, что Ирина Громова знала об этих монетах и ищет их. Если я их продам, а спустя некоторое время начнётся разбирательство, мне это совершенно не нужно.
Лобанов внимательно осмотрел задник и холст.
– Фиксирую: рама не пострадала при вскрытии, холст в сохранности. Признаков недавнего вскрытия до начала нашей процедуры я не обнаружил. Вложение извлечено без повреждений лота, – он кивнул на камеру. – Я подпишу акт. Лев Аркадьевич распишется как свидетель. Но вам необходимо срочно связаться с аукционным домом и продавцом.
Я проводил обоих до двери. На пороге Рубин обернулся и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Мне показалось, что он хотел сказать что‑то ещё, но передумал. Потом всё‑таки произнёс:
– Вы странный человек, Смирнов. Странный, но правильный. Я передам Вячеславу, чтобы он принял вас в офисе «Аурума». Сегодня же?
– Я буду к обеду.
Я закрыл дверь, тщательно запер замок и сел за стол. План действий был готов ещё до того, как монеты оказались на столе. Теперь предстоял самый неприятный этап – переговоры с продавцом и бывшей женой.
В офис аукционного дома «Аурум» я приехал ровно к двенадцати. Вячеслав был на месте. Меня приняли как положено, отвели в кабинет, где был ещё один человек – юрист фонда. Мужчина… с зачёсом и дорогими часами, который смотрел на меня с тем профессиональным недоверием, какое обычно бывает у людей, привыкших иметь дело с богатыми клиентами. Рубина я тоже встретил, и он пообещал присоединиться к нам позже.
– Видеофиксация вскрытия есть? – спросил он, не представляясь.
– Да, Коль, есть, – ответил за меня Вячеслав. – Андрей Сергеевич прислал. – Он положил на стол флешку, распечатанные фотографии и акт, подписанный Лобановым. Ниже стояла подпись Рубина как свидетеля. – Если не секрет, кем вам приходится Лев Аркадьевич?
Я посмотрел на него и едва заметно улыбнулся.
– Почему вы спрашиваете?
– Чтобы он сам занялся этим, – Вячеслав опустил взгляд. – Да ещё и собрал всех так быстро… Вы его племянник?
– Хороший знакомый, – парировал я. – Итак, начнём?
Ответом был кивок.
– Внутри рамы обнаружены десять золотых монет и чек на их покупку, – я постучал пальцем по акту. – Прежде чем ими распоряжаться, мне нужно документально определить их правовой статус. Продавцом лота выступало ООО «Арт‑Депо», а прежним владельцем картины была Ирина Громова.
– Лот продан как «картина в раме», без оговорок о содержимом, – заметил Вячеслав. – Но утверждать, что скрытое вложение автоматически перешло к вам, мы не можем.
Юрист кашлянул, привлекая к себе внимание:
– Именно. Стоимость обнаруженного имущества может существенно превышать цену молотка. Продавец вправе заявить, что не собирался отчуждать его вместе с картиной. Нам нужно уведомить ООО «Арт‑Депо», Ирину Громову как прежнего владельца и проверить условия соглашения о разделе имущества. После этого можно оформить дополнительное соглашение и закрыть вопрос.
– Я хочу сделать это прямо сейчас, по видеосвязи, – сказал я. – Мне нужна прозрачность. Вы будете модераторами разговора.
Вячеслав помедлил. Юрист фонда нахмурился, но спорить не стал.
– Послушайте, я мог бы молча отнести монеты в скупку, и никто бы ничего не узнал. Но я хочу оформить всё правильно и спать с чистой совестью.
Вячеслав кивнул и нажал кнопку на телефонной базе. Сначала к разговору подключился Сергей Леонидович Марков, генеральный директор ООО «Арт‑Депо», а через несколько минут – Ирина.
– Добрый день, – начал Вячеслав. – У нас на связи Алексей Смирнов, покупатель лота тридцать восемь. При зафиксированном вскрытии задней панели рамы он обнаружил скрытое вложение.
На экране большого телевизора появилось лицо Ирины. Она сидела в своём кабинете и явно не понимала, в чём дело.
– Кто это?
– Покупатель лота, – ответил я. – Дело в том…
– Покупатель? – она приподняла бровь. – Что за срочность? Вы хотите расторгнуть сделку из‑за царапины? Нет! Деньги уже…
«Она никогда не умела слушать и слышать… что за женщина, а⁈»
– Я не собираюсь возвращать картину, – строго начал я. – Сделка остаётся в силе. Речь идёт о правовом статусе имущества, обнаруженного внутри рамы.
– Какого имущества?
– Сегодня утром в присутствии реставратора «Аурума» Андрея Лобанова и Льва Рубина я вскрыл заднюю панель и обнаружил тайник.
– Тайник?
– Пожалуйста, – я повернулся к Вячеславу, – включите запись.
Ирина и Марков в течение пяти минут молча смотрели, как я аккуратно извлекал гвозди, а затем разрезал плёнку. Лицо Ирины не выражало эмоций, но я заметил, как она чуть подалась вперёд. На секунду – буквально на секунду – в её глазах мелькнула растерянность. Потом она взяла себя в руки.
