Текст книги "Попаданка на минималках (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Арден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Глава 8. Первый клиент

Воскресенье в Элларии оказалось тем, чем воскресенье должно быть во всех мирах: тихим.

Город затих. Торговцы не кричали. Дети не бегали. Лошади не тянули телеги. Даже птицы пели тише – как будто договорились, что воскресенье – это день, когда можно не стараться.

Я проснулась поздно – в десять. Без Дракоши на лице (он, кажется, наконец усвоил, что это неприемлемо, и перешёл на тактику «фыркать в ухо» – менее травматичную, но не менее раздражающую). Графит спал на подушке. Кэл – непонятно где (я услышала шаги внизу, значит, он уже встал).

Спустилась. Кухня. Каша. Кэл. Триада, к которой я привыкла быстрее, чем к московскому метрополитену.

– Доброе утро, – сказала я.

– Утро, – ответил он. – Сегодня – выходной.

– Я знаю.

– Значит, никаких Министерств. Никаких очередей. Никаких проверок.

– Слава богу.

– Но.

– Но?

– Я хочу показать вам кое-что.

– Что?

– Линвор. Настоящий. Не Министерства, не очереди, не чиновники. А город. Людей. Жизнь.

Я посмотрела на него. Он стоял у плиты, в руке – половник, на лице – выражение, которое я ещё не видела: что-то вроде... робости. Как будто он предлагал не прогулку, а нечто личное, и боялся отказа.

– Конечно, – сказала я. – Пойдём.

Он кивнул – коротко, облегчённо – и вернулся к каше.

Завтрак прошёл как обычно: каша, хлеб, масло, сидр. Графит ел с видом кота, который утром не разговаривает (принципиальная позиция: «до обеда я – обычный кот»). Дракоша получил свой кусок хлеба и устроился на подоконнике, греясь в солнечном луче.

После завтрака мы вышли.

Я взяла Графита (он, несмотря на утреннее молчание, присоединился, видимо решив, что прогулка – это исследовательская миссия). Дракошу оставили дома – в городе он по-прежнему привлекал слишком много внимания.

Утро было тёплым, лёгким, с тем особенным светом, который бывает только в воскресенье – когда солнце светит мягче, воздух пахнет спокойнее, а время течёт медленнее.

Кэл повёл меня не на площадь Цветочную (туда – в рабочие дни), а в другую сторону – через лес, мимо ручья, по тропинке, которую я не замечала раньше.

– Куда мы идём? – спросила я.

– На холм, – сказал он. – Там видно весь город.

Мы шли молча. Десять минут, двадцать, тридцать. Тропинка поднималась вверх – полого, легко, между деревьями, которые здесь были выше и толще, чем внизу. Стволы – в обхват, кроны – сплошной зелёный шатёр, сквозь который просачивался золотой свет.

Графит шёл рядом – тихо, без жалоб, что уже было подозрительно.

– Ты в порядке? – спросила я его шёпотом.

– Наблюдаю, – ответил он так же тихо. – Этот мир... он интересный. Воздух – другой. Земля – другая. Даже трава пахнет иначе.

– Ты это серьёзно?

– Я всегда серьёзно, когда дело касается запахов. Я кот. Запахи – мой профессиональный интерес.

Мы вышли на холм. И я... остановилась.

Внизу лежал Линвор.

Нет, не «лежал» – раскинулся. Расползался. Расплескался по долине, как лужа мёда на столе, которую кто-то забыл убрать. Крыши – красные, коричневые, серые, с флюгерами и без. Башни – три, может, четыре, каждая – со своим характером: одна – строгая, прямая, с часами; другая – кудрявая, с шпилем и флагом; третья – круглая, с кристаллом наверху, который мерцал даже днём.

Между крышами – улицы. Узкие, извилистые, как вены на листе. По ним двигались точки – люди, лошади, телеги. Маленькие, неразличимые, но живые.

И – площадь Цветочная. Я узнала её сразу: квадрат зелени посреди камня, с огромным деревом в центре. Рядом – «Бурштейн». Рядом – моё будущее помещение (если агент получит ответ). Рядом – мой будущий мир.

– Красиво, – сказала я.

– Да, – согласился Кэл. – Красиво.

– Вы часто сюда приходите?

– Иногда. Когда... – он помолчал, – ...когда нужно вспомнить, зачем.

– Зачем?

– Зачем жить. Зачем стараться. Зачем... – он замолчал снова, дольше, – ...пытаться.

Я не стала спрашивать. Стояла и смотрела. Внизу – город. Над ним – небо. Вокруг – лес. Под ногами – трава, мокрая от росы.

Графит сел рядом и тоже смотрел.

– Здесь мыши водятся, – сказал он.

– Ты серьёзно? – спросила я. – Мы на вершине холма, с видом на параллельный город, а ты думаешь о мышах?

– Я кот. Я всегда думаю о мышах. Это как вы думаете о тортах.

– Не одно и то же.

– Абсолютно одно и то же. Просто вы не понимаете.

Кэл сел на траву рядом. Не на скамейку (её не было) – просто на траву, как садятся люди, которым всё равно, что на них испачкаются штаны.

– Алиса, – сказал он.

– Что?

– Спасибо.

– За что?

– За вчерашний кекс. За... – он ищет слово, – ...за то, что вы здесь. Не знаю. Просто – спасибо.

– Мы знакомы четыре дня, – сказала я.

– Четыре дня, – подтвердил он. – Но это были... насыщенные дни.

– Это мягко сказано.

Он чуть улыбнулся. Та самая маленькая, едва заметная улыбка, которая меняла его лицо – из худого, усталого, закрытого – в... живое.

– Я не рассказал вам кое-что, – сказал он.

– Что?

– О себе. О том, что случилось три года назад. Вы спрашивали. Я не ответил.

– Я не настаивала.

– Знаю. Но... вы заслуживаете. Вы помогаете мне. Я должен быть честен.

Он молчал долго. Я ждала. Графит – тоже (он, несмотря на котовью природу, умел ждать, когда это было важно).

– Три года назад, – начал Кэл, – я был... другим. Не таким, как сейчас. Я был... – он искал слово, – ...уверенным. Не в себе – в своих силах. Я был одним из лучших магов в Линворе. Не самым сильным – но самым... изобретательным. Я придумывал заклинания, которые никто не мог повторить. Я решал задачи, которые ставили в тупик профессоров. Мне было тридцать. Я был на вершине.

– Что случилось?

– Я нашёл... текст. Древний. В архиве Министерства магии. О связи между мирами. О том, что миры были соединены – тысячи лет назад – естественным каналом. По которому текла мана. И что этот канал был... разрушен. Не природой – людьми. Магами. Специально.

– Зачем?

– Из страха, – сказал Кэл. – Страха перед неизвестным. Два мира – это риск. Контакт – это опасность. Маги того времени решили: лучше изолироваться. Они разрушили канал и запечатали обломки.

– И что?

– И... мана начала истощаться. Медленно. Незаметно. Но – верно. Текст содержал расчёты: через сто лет магия ослабнет на треть. Через двести – на две трети. Через триста...

– Исчезнет.

– Исчезнет. Навсегда.

– И вы решили восстановить канал.

– Я решил попробовать. Собрал обломки. Нашёл ритуал. Подготовился. И... – он замолчал, – ...провалился.

– Почему?

– Потому что кто-то помешал. Эксперимент взорвался. Не полностью – частично. Но достаточно, чтобы... – он посмотрел на свои руки, – ...пробить барьер между мирами. Не канал – нет. Пробоину. Маленькую, хаотичную, неконтролируемую.

– И через эту пробоину...

– Через эту пробоину приходите вы. Вызванные. Раз в десять-двадцать лет. Случайно. Неконтролируемо.

– То есть... я здесь из-за вас?

– Из-за моего провала. Да.

Я молчала. Долго. Кэл смотрел вниз – на город, – но я видела, что он ждёт. Ждёт, что я скажу. Что я отвернусь. Что я обвиню.

– Кэл, – сказала я наконец.

– Что?

– Если бы вы не пробили эту пробоину – я бы не пришла.

– Это плохо?

– Это значит, что я бы не встретила Графита с речью. Не нашла бы Дракошу. Не испекла бы кекс с маной. Не увидела бы этот город.

– Но вы бы не потеряли кондитерскую, – сказал он тихо. – Не потеряли бы деньги. Не...

– Я не знаю, что я потеряла, – перебила я. – Но я знаю, что нашла. И я не жалею.

Он посмотрел на меня – долго, внимательно, с тем выражением, которое я уже привыкла считывать, но которое на этот раз было другим. Не «она удивляет». Не «она странная». А что-то третье. Что-то, что я не хотела называть, потому что называть – значит, признавать, а признавать – значит...

– Спасибо, – сказал он.

– Не за что.

– Нет, – сказал он. – За всё.

Мы сидели на холме. Три дня в параллельном мире – и я уже чувствовала себя... не дома, нет, но уже не в чужом месте. Как в гостях у старого друга, которого давно не видела, но узнаю по запаху.

– Пойдём, – сказала я. – В город. Покажите мне Линвор. Настоящий.

Он встал. Протянул руку – неожиданно, робко, как человек, который не привык помогать, но хочет. Я взяла. Его рука была тёплой и чуть шершавой – рука мага, который когда-то работал с зельями и артефактами.

Мы спустились с холма. И Кэл повёл меня по городу – не как наставник, не как проводник, а как... хозяин. Человек, который показывает свой дом и хочет, чтобы гостю понравилось.

Линвор в воскресенье оказался другим городом. Не Министерства, не очереди, не штрафы – а жизнь. Настоящая, обычная, человеческая жизнь.

Первое – парк. Не парк в московском понимании (аллеи, скамейки, бюст Пушкина), а сад – настоящий, дикий, с деревьями, которые росли как хотели, и цветами, которые цвели где попало. В саду гуляли семьи: матери с детьми, отцы с собаками (или чем-то похожим на собак, но с шестью ушами), старики на скамейках, молодые пары под деревьями.

– Парк Маналай, – сказал Кэл. – Самый старый в Линворе. Триста лет. Деревья – магические. Они растут сами. Никто их не сажал.

– Магические деревья?

– Не в том смысле, что они летают или разговаривают. В том смысле, что они... чувствуют. Когда рядом радость – они цветут. Когда горе – желтеют. Когда спокойно – зеленеют.

Я посмотрела на деревья. Они были... зелёными. Яркими, пышными, сочными.

– Сегодня спокойно, – сказала я.

– Сегодня воскресенье, – сказал Кэл. – В воскресенье всегда спокойно.

Мы прошли через парк. Графит шёл рядом и, к моему удивлению, не делал замечаний. Он просто... шёл. С открытыми глазами, с поднятыми ушами, с хвостом, который покачивался в такт шагам.

– Тебе нравится? – спросила я.

– Здесь пахнет мышами, – сказал он. – Множеством мышей. Это... рай.

– Не смей.

– Я не собираюсь ловить. Я просто констатирую. Мыши – это фон. Фон – это хорошо.

Второе – рынок. Не тот, куда я ходила за ингредиентами (рабочий, шумный, с криками и толкотнёй), а воскресный рынок. Маленький, тихий, с десятком прилавков, на которых продавали не товар, а... handmade. Рукоделие. Вышитые платки, деревянные игрушки, свечи из пчелиного воска, мыло с травами, керамические чашки с глазурью.

– Воскресный базар, – сказал Кэл. – Каждое воскресенье. Здесь продают то, что сделано руками. Не для денег – для души.

– Для души?

– Каждый продавец – мастер. Он делает вещь сам. Не для продажи – для себя. А потом приносит сюда, потому что хочет поделиться.

Я подошла к прилавку с керамикой. Чашки – разные. Большие, маленькие, с ручками и без, с глазурью и без. Каждая – уникальная. Ни одна не похожа на другую.

– Красиво, – сказала я.

– Спасибо, – ответил продавец – пожилой мужчина с глиной на пальцах и добрым лицом. – Я делаю их тридцать лет. Каждую – отдельно. Каждую – с характером.

– С характером?

– Конечно. Эта – упрямая. С ней чай остывает дольше. Эта – мягкая. С ней чай вкуснее. Эта – грустная. С ней... ну, с ней лучше не пить. Станет тоскливо.

Я засмеялась. Мужчина – тоже. Между нами возникло то мгновенное понимание, которое бывает между людьми, которые любят своё дело.

– Я кондитер, – сказала я. – И я тоже делаю вещи с характером.

– Тогда вы понимаете, – сказал он. – Всё, что сделано руками – имеет душу. Даже если это чашка. Даже если это кекс.

– Особенно если это кекс, – сказала я.

– Принесите, когда откроетесь, – сказал он. – Я куплю. И дам вам чашку. Упрямую. Чтобы чай не остывал.

– Договорились.

Третье – таверна. Не «Солнечный луч», а другая – маленькая, закутанная в плющ, с вывеской «У старого Томаса». Внутри – дерево, камень, свечи (не кристаллы – настоящие восковые свечи, с запахом мёда) и мужчина за стойкой, который выглядел так, будто он – и есть Старый Томас.

– Кэл! – воскликнул он. – Давно не виделись! Садись! Кто это? – он кивнул на меня.

– Алиса, – сказал Кэл. – Вызванная.

– О-о! – Томас протянул звук с нескрываемым любопытством. – Четвёртая?

– Четвёртая.

– Не сожжёт крыльцо?

– Нет.

– Жаль. Прошлая была... эмоциональная. Хорошо горело.

– Томас, – сказал Кэл, – ты не должен радоваться пожарам.

– Я не радуюсь. Я восхищаюсь. Есть разница.

Он поставил перед нами две кружки – с тем самым сидром, который я пила в первый вечер, – и тарелку с чем-то, что выглядело как... орешки. Жареные, солёные, с корочкой.

– Фирменные, – сказал Томас. – Мой рецепт. Тридцать лет совершенствую.

Я взяла орешек. Попробовала. Закрыла глаза.

– Это... – начала я.

– Вкусно? – подсказал Томас.

– Это невероятно. Что внутри?

– Секрет.

– Я кондитер, – сказала я. – Угадаю.

– Угадывайте.

Я взяла второй орешек. Расколола (скорлупа была тонкой, хрупкой). Понюхала. Попробовала.

– Орех – лесной, жареный. Соль – морская. Масло – не сливочное, а... ореховое? И ещё что-то. Травяное. Розмарин? Нет. Тимьян? Нет. Что-то... —

– Не угадаете, – сказал Томас с ухмылкой.

– Мана, – сказала я.

Томас моргнул. Кэл моргнул. Даже Графит поднял голову.

– Откуда? – спросил Томас.

– Вкус, – сказала я. – Он сладковатый, тёплый, с оттенком... дома. Именно так пахнет мана. Я чувствую её с первого дня.

– Она чувствует ману, – сказал Томас, обращаясь к Кэлу. – Через вкус.

– Она чувствует, – подтвердил Кэл. – С первого дня.

– Это редкость, – сказал Томас. – Очень редкость. Обычно ману чувствуют только маги. А не-маги – никогда.

– Я – не маг, – сказала я.

– Вы – вызванная, – сказал Томас. – У вызванных бывают... особенности. Особенно если перенос был... необычным.

– Необычным?

– Ваш перенос – через пробоину, – сказал Кэл тихо. – Не через естественный портал. Через разрушение. Это... меняет организм.

– Меняет?

– Делает чувствительнее. К мане. К магии. К... этому миру.

Я посмотрела на свои руки. Обычные. Человеческие. Без меток (кроме регистрационной), без изменений, без...

– Метка, – сказала я. – На ладони. Она горит.

– Она горела с первого дня, – сказал Кэл. – Реагирует на дракона. Но если вы чувствуете ману через вкус – значит, метка реагирует не только на дракона. Она реагирует на ВСЮ магию.

– Это опасно?

– Нет. Это... полезно. Для кондитера, который хочет печь с маной – очень полезно. Вы будете чувствовать дозировку. Интуитивно. Без весов, без приборов.

– Как?

– Как вы угадали ману в орешках Томаса. Просто – чувствуете.

Я посмотрела на орешек. На сидр. На Томаса, который улыбался, и на Кэла, который смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала...

Нет. Не начинала. Пока нет.

Мы сидели в таверне, пили сидр, ели орешки и разговаривали. Не о Министерствах, не о штрафах, не о лицензиях. О жизни. О еде. О том, как Томас тридцать лет совершенствует один рецепт. О том, как Кэл в детстве хотел стать... поваром.

– Поваром? – удивилась я. – Не магом?

– Поваром, – подтвердил он. – Я любил готовить. Но семья – маги. Отец, дед, прадед. Все – маги. Мне сказали: «Ты будешь магом.» Я стал.

– И вам нравилось?

– Нравилось... когда я изобретал. Когда создавал новое. Не по учебнику – своё. Но Министерство... не любит новое. Им нужно – стандартное. Проверенное. Безопасное.

– И вы вышли из-под контроля.

– Вышел. И поплатился.

– Но вы не жалеете?

Он помолчал. Долго. Сидр остывал. Свеча догорала.

– Не жалею, – сказал он. – Жалею о последствиях. Не о решении. Решение было правильным. Последствия – нет.

– Последствия можно исправить, – сказала я.

– Можно. Если... – он замолчал, – ...если найду артефакт.

– Артефакт?

– Тот, о котором я говорил. Древний. Он... ключ. Без него – канал не восстановить. С ним – можно.

– Где он?

– В лесу. Недалеко отсюда. Но... место охраняется.

– Кем?

– Не кем. Чем. Магическим барьером. Он не пропускает магов. Но... – он посмотрел на меня, – ...может пропустить не-мага. Человека без маны.

– То есть меня?

– Возможно. Я не уверен. Но... возможно.

– Мы проверим.

– Когда?

– Когда будет кондитерская. Сначала – бизнес. Потом – спасение мира.

Он посмотрел на меня – и засмеялся. Опять. Тот самый смех – короткий, хриплый, удивлённый, как будто каждое «ха» давалось с трудом, но при этом было... приятно.

– Вы – невероятная, – сказал он.

– Спасибо. Я стараюсь.

– Нет, – сказал он. – Вы не стараетесь. Вы просто... есть. Такая, какая есть. И этого достаточно.

Я почувствовала, как что-то тёплое поднимается внутри. Не мана – нет. Что-то другое. Человеческое. То самое чувство, которое бывает, когда тебя видят. Не «оценивают», не «анализируют», не «оформляют в бланк». А – видят. Такой, какая ты есть.

– Спасибо, – сказала я. – За прогулку. За город. За...

– За орешки, – добавил Графит со стула рядом. – Они были хорошие.

– За орешки, – согласилась я.

Мы вернулись домой под вечер. Солнце садилось, небо окрашивалось в розовый и золотой, фонари-кристаллы начинали мерцать. Дракоша встретил нас на крыльце – фыркнул, прижался к моей ноге, устроился на плече.

– Мы вернулись, – сказала я.

– Фырок, – ответил Дракоша.

– Ты скучал?

– Фырок.

– По мне?

– Фырок-фырок.

– По мне, – перевела я. – Или по еде?

– Фырок.

– По мне и по еде. Поняла.

Ужин – каша (опять; Кэл варил кашу каждый день, и я уже начинала подозревать, что это единственное, что он умеет готовить). После ужина – печь. Я испекла второй кекс – без маны, просто, на пробу. Получился хорошим. Не «вау» – но хорошим. Тесто – ровное, корочка – золотистая, аромат – тёплый, домашний.

– Завтра – понедельник, – сказала я, ставя кекс на стол. – Министерство торговли. Лицензия.

– Завтра, – подтвердил Кэл. – И – агент. Три дня прошло. Ответ от владельца должен прийти.

– Если откажут?

– Не откажут. Я знаю агента. Он – упрямый. Он добьётся.

– Вы уверены?

– Почти.

– Почти – это сколько?

– Восемьдесят процентов.

– А двадцать?

– План Б.

– Какой план Б?

– Печь на костре.

– Мы же решили, что это шутка.

– Я не шучу, когда дело касается вашей кондитерской.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. Между нами – стол, кекс, свеча и два янтарных месяца за окном.

– Хорошо, – сказала я. – Завтра – лицензия, агент и план Б на всякий случай.

– На всякий случай, – согласился он.

Графит доел кусок кекса (третий за вечер – «для объективности оценки») и сказал:

– Завтра я иду с вами.

– Ты всегда ходишь.

– Но завтра – особенно. Потому что завтра решается судьба кондитерской. А кондитерская – это моя кормушка. В перспективе.

– Твоя кормушка?

– Еда. Торты. Рыба (когда будет). Кекс (сейчас). Кондитерская – это место, где кот будет сытым. Я заинтересованная сторона.

– Ты – акционер?

– Я – главный дегустатор. Без моего одобрения ни один торт не выйдет на прилавок.

– Это ты решил?

– Это котовий закон. Статья 7, параграф 3: «Кот имеет право на первую пробу любого продукта, находящегося в зоне досягаемости.»

– Ты сам это придумал.

– Все законы кто-то придумал. Этот – я.

Дракоша устроился у печи – тёплой, мерцающей – и закрыл глаза. Гном-копир вышел из подвала, сел за стол и начал печатать. Ш-ш-ш... Ш-ш-ш...

– Кэл, – сказала я, поднимаясь наверх.

– Что?

– Сегодня был хороший день.

– Да, – сказал он. – Был.

– Спасибо за холм. За парк. За Томаса.

– Не за что.

– И за... – я замялась, – ...за честность. О пробоине. О том, что случилось.

Он молчал. Потом сказал – тихо, почти шёпотом:

– Спасибо, что не обвинили.

– За что обвинять? Вы пытались спасти мир. Мир – не тот, кто должен обвинять.

Я поднялась в комнату. Легла. Графит – рядом, на подушке. Дракоша – у двери, свернувшись калачиком.

Завтра – понедельник. Министерство торговли. Лицензия на магическую кулинарию. Агент – ответ от владельца помещения. И – если повезёт – первый шаг к кондитерской.

Настоящей. В параллельном мире. С маной в тесте и драконом у двери.

«Завтра, – подумала я. – Завтра всё начнётся. По-настоящему.»

И – уснула. С мыслью о завтрашнем дне, с запахом кекса в воздухе и с мурлыканьем кота рядом.

Глава 9. Разговор в мессенджере

Понедельник в Элларии начинался так же, как понедельник в Москве: с осознания, что выходной кончился, а впереди – бюрократия.

Я спустилась вниз с чувством человека, который идёт на экзамен, к которому не готовился. Не потому что не учил – а потому что предмет оказался другим, чем обещали.

– Кэл, – сказала я за завтраком. – Министерство торговли. С чего начнём?

– С очереди, – сказал он невозмутимо. – Как обычно.

– Я ненавижу очереди.

– Все ненавидят очереди. Но без очередей – нет лицензии. А без лицензии – нет кондитерской.

– А без кондитерской – нет меня, – добавил Графит из-под стола, где он доедал вчерашний кекс. – Потому что без кондитерской я умру со скуки.

– Ты не умрёшь со скуки, – сказала я. – Ты умрёшь от переедания.

– Это лучшая смерть, которую я могу представить.

Мы вышли. Утро было серым – первый по-настоящему пасмурный день в Элларии. Небо затянуло облаками, не тяжёлыми, не грозовыми, а такими – ленивыми, серыми, как будто само небо решило взять выходной.

– Дождь будет? – спросила я.

– Может быть, – сказал Кэл. – Но в Элларии дождь – это не то, что в вашем мире.

– Что тогда?

– Мана-дождь. Капли несут в себе магическую энергию. Когда идёт дождь – всё вокруг... оживает. Растения растут быстрее. Кристаллы светятся ярче. Даже еда становится вкуснее.

– Еда вкуснее от дождя?

– Не от дождя – от маны в дожде. Если вы готовите во время мана-дождя – мана попадает в пищу естественным путём. Без лицензии. Без нарушений.

Я остановилась.

– Подождите, – сказала я. – Вы говорите, что если я печь КАК РАЗ СЕЙЧАС – мана попадёт в еду БЕЗ штрафа?

– Именно. Мана-дождь – природное явление. Его использование не регулируется законодательством. Статья 45, параграф 2: «Магическая энергия природного происхождения не подлежит лицензированию.»

– То есть... мне не нужна лицензия на магическую кулинарию, если я печь во время дождя?

– Формально – нет. Но дождь идёт не каждый день. Раз в неделю, может, реже. Это ненадёжно.

– Но это – СЕЙЧАС, – сказала я. – Сейчас идёт. Значит, сейчас я могу печь с маной легально.

– Теоретически – да.

– Практически?

– Практически – у нас нет ингредиентов для торта. Только для кекса.

– Кекс тоже подойдёт. Главное – мана. Натуральная. Без штрафа.

– Но Министерство торговли...

– Министерство подождёт. Дождь – не ждёт.

Я развернулась и пошла обратно – быстрым шагом, почти бегом, с Гرافитом, который еле поспевал и ворчал («Я кот, я не создан для марафонов»), и с Кэлом, который шёл за мной с выражением человека, который понимает, что спорить бесполезно.

Мы вернулись домой. Я надела куртку (фартука по-прежнему не было – нужно было сшить), засучила рукава и начала.

Ингредиенты – те же, что для первого кекса: мука, яйца, масло, сахар, орехи, сливки. Но на этот раз – без концентрата маны из склянки. На этот раз – мана из воздуха. Из дождя.

Окно было открыто. Капли падали – редкие, крупные, с тем самым золотистым оттенком, который я заметила с первого дня. Каждая капля, ударяясь о подоконник, оставляла маленькое мерцающее пятно – золотистое, тёплое, живое.

– Мана-дождь, – сказала я, подставляя руку под капли. – Он... тёплый.

– Мана всегда тёплая, – сказал Кэл, стоя в дверях. – Это её природа. Энергия – это тепло.

– А если холодная?

– Холодная мана – это не мана. Это... пустота. То, что остаётся, когда мана исчезает. Это – признак болезни мира.

Я не стала углубляться. У меня было дело.

Тесто – как в прошлый раз: яйца с сахаром, масло, мука, соль. Без ванили (не было), без маны из склянки (под запретом). Только – я держала миску с тестом у открытого окна, и капли падали внутрь.

По капле. По капле. Каждая – золотистая, тёплая, с тем самым сладковатым запахом. Тесто впитывало – не как губка, а как цветок впитывает росу. Медленно, естественно, с благодарностью.

– Пять капель, – сказала я. – Больше не надо.

– Почему пять? – спросил Кэл.

– Потому что я чувствую, – сказала я. – Больше – будет перебор. Меньше – не хватит. Пять – золотая середина.

– Вы чувствуете дозировку? – Его голос прозвучал удивлённо.

– Я чувствовала и в прошлый раз. Просто тогда не понимала, что это. Сейчас – понимаю.

Он смотрел на меня – долго, с тем выражением, которое я уже привыкла считывать как «она опять делает невозможное и выглядит так, будто это нормально».

Я выложила тесто в форму. Слоями: светлое (чистое, без маны) и тёмное (с орехами и маной из дождя). Спираль ножом. Мраморный рисунок.

В печь. Сорок минут.

Я сидела и смотрела в смотровое стекло. Тесто поднималось – ровно, уверенно, с той же стабильностью, что и в прошлый раз. Но на этот раз – с золотистым оттенком. Не снаружи – внутри. Мана в тесте светилась – слабо, едва заметно, как светлячок в банке.

– Светится, – сказал Графит с подоконника.

– Вижу, – сказала я.

– Это красиво.

– Спасибо.

– Не за что. Я констатирую. Не комплиментирую.

Кекс готов. Карамель – готова. Поливка – готова. Запах – заполнил кухню, дом, вышел в окно, и я заметила, что дождь за окном... усилился. Не количество капель – их сила. Капли стали крупнее, золотистее, теплее.

– Кэл, – сказала я. – Дождь...

– Он реагирует на вашу выпечку, – сказал Кэл тихо. – Мана-дождь чувствует, когда мана используется. Он... притягивается.

– Притягивается?

– Как магнит. Вы использовали ману в тесте – дождь почувствовал и усилился. Это... нормально. Но редко. Обычно дождь реагирует только на сильных магов.

– Я не маг.

– Вы – вызванная с чувствительностью к мане. Это... близко.

Я вынесла кусок кекса на крыльцо. Дождь капал – золотой, тёплый, пахнущий маной. Кекс в руке был горячим, ароматным, с карамелью, стекающей по краям.

Откусила.

Закрыла глаза.

Дом. Тёплый, настоящий, с запахом свежего хлеба и голосом мамы на кухне. Не московский дом – нет. Дом, которого не существует. Дом, который чувствуешь, но не можешь описать. Дом, который есть только здесь – в этом вкусе, в этом запахе, в этой капле мана-дождя на щеке.

– Вкусно, – сказала я. – Настоящее. Сильнее, чем в прошлый раз.

– Потому что мана – натуральная, – сказал Кэл, стоя в дверях. – Концентрат – это химия. А дождь – жизнь. Вкус – разный.

– Я чувствую, – сказала я. – В прошлый раз мана была... добавкой. Сейчас – частью. Как мука. Как яйца. Как...

– Как дом, – закончил он.

Я открыла глаза. Он стоял в дверях, и дождь падал ему на волосы – золотой, мерцающий, делая его похожим на статую из янтаря.

– Да, – сказала я. – Как дом.

Мы стояли на крыльце – я с кексом, он в дверях, Графит – на подоконнике, Дракоша – у моих ног (он вышел под дождь и фыркал от удовольствия – мана-дождь был для драконов чем-то вроде спа-процедуры).

И тут я вспомнила.

Телефон.

Мой телефон. Московский. Смартфон, который я держала в кармане в тот вечер, когда закрыла глаза в кондитерской и открыла – в лесу. Я положила его в сумку – в первый день, когда Кэл дал мне комнату. С тех пор не трогала. Заряд – четыре процента. Здесь нет розеток. Нет зарядных устройств. Нет смысла.

Но...

Я побежала наверх. Открыла сумку. Достала телефон. Экран – чёрный. Кнопка питания – нажала.

Экран загорелся.

Четыре процента. Красная полоска. Батарея на исходе.

И – уведомления.

Я ахнула. Буквально – резко вдохнула, и Графит, который забежал за мной, открыл глаза.

– Что? – спросил он.

– Связь, – прошептала я. – Есть связь.

На экране – уведомления. WhatsApp. Сообщения. Последнее – вчерашнее.

Зара: Алиса???? Ты где??? Три дня не выходишь на связь!!! Я звонила твоей маме – она в панике!!! Где ты????

Зара: Алиса, если ты не ответишь в течение часа – я вызываю полицию.

Зара: Ладно, не полицию. Но я приду к тебе домой. У меня есть запасной ключ.

Зара: Пришла. Тебя нет. Кота нет. Кондитерская закрыта. Алиса, что происходит???

И – сегодняшнее, час назад:

Зара: Алиса. Серьёзно. Ответь. Мне страшно.

Руки дрожали. Я нажала «ответить».

Алиса: Зара. Я здесь.

Три точки. Зара печатает.

Зара: АЛИСАААААААА

Зара: ГДЕ ТЫ

Зара: ЧТО ПРОИСХОДИТ

Зара: Я СХОДИЛА С УМА ТРИ ДНЯ

Алиса: Зара. Не паникуй. Я жива. Здорова. Но... в другом месте.

Зара: Каком другом месте???

Алиса: Параллельный мир.

Молчание. Три точки. Исчезли. Появились. Исчезли.

Зара: Ты шутишь?

Алиса: Нет.

Зара: Алиса.

Алиса: Зара.

Зара: Параллельный мир – это из фэнтези.

Алиса: Да. И он существует. И я в нём.

Зара: Докажи.

Я подумала. Сделала фото – кекс на тарелке, два янтарных месяца за окном, Дракоша на подоконнике (он фыркнул на камеру – искры попали в кадр), Графит рядом (он позировал с видом супермодели).

Отправила.

Зара: ...

Зара: Это дракон?

Алиса: Дракоша. Полосатый ночной. Мой.

Зара: ТВОЙ?!

Алиса: Он выбрал меня. Это тут так работает.

Зара: А кот?

Алиса: Графит. Он теперь говорит.

Зара: ГОВОРИТ?!

Алиса: Да. Сейчас он рядом. Хочешь, чтобы он написал?

Зара: Я сойду с ума.

Я дала телефон Графиту. Он посмотрел на экран. Посмотрел на меня.

– Что? – спросил он.

– Напиши что-нибудь. Чтобы Зара поверила.

– Зачем?

– Потому что она моя лучшая подруга и думает, что я сошла с ума.

Графит посмотрел на экран. Долго. Потом одним когтем (осторожно, чтобы не поцарапать) нажал на клавиатуру.

Напечаталось:

Графит: Мяу. Я говорящий кот. Всё, что говорит Алиса – правда. Кекс был отличный. Когда будет рыба?

Зара: ...

Зара: Я верю.

Зара: Нет.

Зара: Я не верю.

Зара: Кот не может печатать.

Зара: Он напечатал «мяу».

Зара: Я схожу с ума.

Алиса: Зара. Я серьёзно. Я в параллельном мире. Он называется Эллария. Здесь есть магия, драконы и бюрократия. Я открываю кондитерскую.

Зара: Кондитерскую?!

Алиса: Кондитерскую. В городе Линвор. На площади Цветочной. Рядом с пекарней «Бурштейн».

Зара: Ты... в параллельном мире... открываешь кондитерскую.

Алиса: Да.

Зара: Алиса.

Алиса: Что?

Зара: Ты – самый странный человек, которого я знаю. И я тебя люблю.

Я засмеялась. Громко, в голос, от души – и Кэл, стоявший в дверях, моргнул.

– Что? – спросил он.

– Подруга, – сказала я. – Она... приняла.

– Приняла?

– Что я в параллельном мире. С драконом и говорящим котом.

– Быстро.

– Она меня знает десять лет. Она привыкла.

Телефон зазвенел снова.

Зара: Алиса. А когда ты вернёшься?

Я посмотрела на экран. На вопрос. На три слова, которые были простыми и сложными одновременно.

Алиса: Не знаю. Может, через месяц. Может, раньше. Здесь... сложно. Бюрократия.

Зара: Бюрократия и в параллельном мире?!

Алиса: Поверь. Здесь налоговая хуже московской.

Зара: Это невозможно.

Алиса: Возможно. Вчера меня оштрафовали за кекс.

Зара: За кекс?!

Алиса: За ману в кексе. Двадцать лунных.

Зара: Я не понимаю половину слов, но я в шоке.

Алиса: Зара. Мне нужно идти. Телефон – четыре процента. Здесь нет розеток.

Зара: Нет розеток?!

Алиса: Нет. Есть кристаллы. Но они не заряжают телефоны.

Зара: Алиса.

Алиса: Что?

Зара: Береги себя. И кекс. И дракона. И кота. И... – три точки, – ...мага. Ты упомянула мага?

Алиса: Нет.

Зара: На фото. За тобой в дверях. Мужчина.

Я посмотрела на фото. На заднем плане – Кэл. В дверях, с дождём на волосах, с янтарным светом за спиной.

Алиса: Это Кэл. Мой наставник.

Зара: НАСТАВНИК?!

Алиса: Не в том смысле.

Зара: В каком тогда?

Алиса: Министерство назначило. Он помогает с документами.