Текст книги "Попаданка на минималках (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Арден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Глава 20. Сбор команды

Наутро после приёма я проснулась в десять.

В десять. Десять утра. Я, Алиса Зимина, кондитер, которая вставала в четыре последние две недели, проснулась в десять. И знаете что? Я не жалела. Потому что тело требовало сна – настоящего, глубокого, без перерывов на проверки, очереди и суды.

Графит лежал рядом – на подушке, свернувшись в калачик, с мурлыканьем, которое было тише обычного. Не потому что он устал – потому что он был спокоен. Я чувствовала разницу. Мурлыканье усталого кота – громкое, как компенсация. Мурлыканье спокойного кота – тихое, как колыбельная.

– Ты проснулась, – сказал он, не открывая глаз.

– Ты не открывал глаз.

– Я – Страж. Мне не нужны глаза, чтобы знать, что ты проснулась. Твоя мана изменилась. Сонная – серая. Бодрая – золотая. Сейчас – золотая с зелёными вкраплениями.

– Зелёные – это метка?

– Метка. Она активна сильнее, чем обычно. Вчера что-то произошло.

– Вчера Гримвальд согласился.

– Он не согласился, – сказал Графит, открывая наконец глаза. – Он сказал «готов попробовать». Это – не согласие. Это – пауза перед решением.

– Пауза – лучше отказа.

– Пауза – это когда ты не знаешь, будет «да» или «нет». Отказ – когда знаешь. Пауза опаснее, потому что надежда не умирает.

– Ты – пессимист?

– Я – Страж. Стражи – реалисты. Пессимисты ждут худшего. Оптимисты – лучшего. Реалисты – готовятся к обоим.

– И к чему ты готовишься?

– К обоим, – сказал он. – Всегда.

Я спустилась на кухню. Кэл – на месте. У плиты. С кашей. Наша утренняя рутина была незыблемой, как закон гравитации или как нелюбовь Графита к воде.

– Доброе утро, – сказала я.

– Утро, – ответил он. – Ты проспала шесть часов.

– Шесть – это рекорд.

– Рекорд – это норма. Не рекорд – это проблема.

– Ты заботишься?

Он замолчал. Мешал кашу – энергично, с тем рвением, которое я уже научилась читать как «я не знаю, что ответить, поэтому мешаю кашу».

– Я – наставник, – сказал он наконец. – Наставники заботятся.

– Только поэтому?

– Только.

– Совсем?

– Совсем.

– Совершенно?

– Каша будет через три минуты. Не раньше.

Я улыбнулась и села.

Завтрак прошёл в тишине. Не пустой – наполненной. Мы ели, не разговаривая, и каждый знал, о чём думает другой. Я – о Гримвальде и мосте. Кэл – о Гримвальде и пробоине. Графит – о Гримвальде и о том, что он – дурак (это было константой). Дракоша – о куске хлеба, который он доедал с видом существа, для которого мир – это тарелка.

После завтрака я села за стол и написала список.

«ПЛАН ПОСТРОЕНИЯ МОСТА МЕЖДУ МИРАМИ (версия 1.0, черновик, не для печати»

Найти точку соединения (место, где пробоина тоньше всего).

Подготовить команду (людей, которые помогут).

Добраться до точки.

Испечь торт (серьёзно; торт с маной – активатор соединения).

Использовать кристалл-осколок барьера (запечатать пробоину, не закрывая канал).

Вернуться домой (в кондитерскую; клиенты ждут).

– Ты серьёзно? – сказал Графит, читая список через моё плечо. – Пункт четвёртый: «испечь торт»?

– Серьёзно.

– В точке соединения? Между мирами?

– Именно.

– С маной?

– С маной. Натуральной. Из дождя (если будет дождь). Или из воздуха (если не будет).

– Ты хочешь печь торт... в пустоте между мирами?

– Не в пустоте – в точке соединения. Это – другое.

– Чем другое?

– Пустота – это ничто. Точка соединения – это место, где два мира соприкасаются. Там – мана. Густая, сильная, настоящая. Именно там торт будет работать.

– Работать?

– Как активатор. Торт – это не просто еда. Торт – это акт. Когда ты печёшь с маной – ты создаёшь энергию. Если эту энергию направить в точку соединения – она... соединит. Не насильно. Не взрывом. А – мягко. Как тесто поднимается в печи.

– Ты сравниваешь спасение миров с выпечкой?

– Всегда. Потому что выпечка – это всё.

Кэл, который слушал из кресла (как всегда – с книгой, но книга не переворачивалась; значит, слушал), сказал:

– Это... безумно.

– Безумие и гений...

– ...соседи, – закончил он. – Знаю. Ты говорила. Многократно.

– Буду говорить, пока это правда.

– Правда не меняется от повторения.

– Но она становится громче.

– Ты... – он замолчал. Улыбнулся. Та самая улыбка. – ...опять перенимаешь мои слова.

– Мы оба перенимаем. Это – нормально.

– Что – нормально?

– Когда люди живут вместе – они начинают говорить одинаково.

Он покраснел. Отвёл взгляд. Вернулся к книге (которую не читал).

– Так, – сказала я, возвращаясь к списку. – Пункт второй: команда. Нам нужны люди.

– Какие люди? – спросил Кэл.

– Кто-то, кто знает дорогу. Кто-то, кто умеет сражаться (на всякий случай). И кто-то, кто... – я подумала, – ...поможет с выпечкой.

– С выпечкой?! В походе?!

– В точке соединения я буду печь. Мне нужен помощник. Кто-то, кто знает основы.

– Несса, – сказал Кэл.

– Несса – здесь, в кондитерской. Клиенты не ждут.

– Клиенты важнее спасения миров?

– Клиенты – это мой мир. Без них – нет смысла спасать.

– Это... философски.

– Это – практически.

Графит, который слушал, сидя на столе (он забрался на стол впервые за две недели; видимо, тема была достаточно серьёзной, чтобы оправдать нарушение табу «коты не сидят на столах»), сказал:

– Я знаю, кого.

– Кого?

– Рыцаря, – сказал он.

– Рыцаря?

– Бывшего. Сейчас – охранник на рынке. Зовут... – он задумался, – ...Гаррет. Нет, Гарольд. Нет... Ганс. Нет...

– Ты не помнишь имени?

– Я – Страж. Я помню суть. Не детали. Суть: мужчина. Средних лет. Бывший рыцарь. Трусоватый, но порядочный. Знает лес. Знает тропы. Знает, где не ходить.

– Почему он трусоватый?

– Потому что однажды встретил дракона.

– И?

– И убежал. Быстро. Очень быстро. Он – чемпион по бегству от драконов.

– Но Дракоша – маленький!

– Дракон – это дракон. Размер не важен. Важен – огонь.

– Фырок, – сказал Дракоша обиженно.

– Не обижайся, – сказала я. – Ты – не страшный.

– Фырок-фырок.

– Ну, немного страшный. Когда фыркаешь огнём.

– Фырок, – сказал Дракоша удовлетворённо.

– А картограф? – спросил Кэл.

– Я знаю картографа, – сказал Графит.

– Ты знаешь картографа?!

– Я – Страж. Я знаю всех, кто связан с границей. Картограф – женщина. Марта. Нет, Мира. Нет, Мэри. Нет...

– Опять не помнишь имени?

– Имена – детали. Суть: женщина. Пожилая. Рисует карты. Прекрасные, детализированные, художественно безупречные. И – абсолютно бесполезные.

– Почему бесполезные?

– Потому что она рисует карты не того, что есть, а того, что ей нравится. Горы – выше. Реки – шире. Леса – гуще. Её карты – шедевры. Но ориентироваться по ним – невозможно.

– Зачем нам картограф, который не может ориентироваться?

– Потому что она знает, как добраться до точки соединения. Она была там. Тридцать лет назад. Нарисовала карту. Которая – красива. И – неточна. Но путь – помнит.

– Помнит – но не может передать?

– Может. Устно. Если попросить вежливо.

– А музыкант? – спросил Кэл.

– Музыкант – сам сложный, – сказал Графит. – Он – странный.

– Страннее тебя?

– Страннее меня – не существует. Но он – близко. Он играет на флейте. Его мелодии останавливают время.

– Останавливают время?! – вырвалось у меня.

– На три секунды, – поправил Графит. – Не больше. Но три секунды – это много. В бою, в опасности, в ситуации, когда нужно... подумать. Три секунды – это целая жизнь.

– Зачем нам музыкант?

– Потому что точка соединения – нестабильна. Время там... течёт по-другому. Иногда быстрее. Иногда медленнее. Иногда – останавливается. Музыкант может контролировать это. Не полностью – но достаточно, чтобы мы не застряли.

– Застряли?!

– Временная петля, – сказал Графит. – Когда время останавливается и не может продолжиться. Ты живёшь одну секунду – бесконечно. Это – мучительно.

– Ты это пережил?

– Нет. Но видел. Стражи – наблюдают. Всегда.

– И кто этот музыкант?

– Элвин, – сказал Графит. И – впервые – назвал имя уверенно. Не «Гаррет-Гарольд-Ганс». Не «Марта-Мира-Мэри». А – точно. – Элвин. Старик. Живёт в горах. Один. Играет на флейте для деревьев. Деревья – слушают.

– Деревья?

– Магические деревья. Парк Маналай. Кэл рассказывал.

– Я рассказывал, – подтвердил Кэл. – Старик в парке. Который играет по ночам. Я слышал его... однажды. Три года назад. Мелодия – остановила дождь. На три секунды. Капли повисли в воздухе. И – продолжили падать.

– Это – он, – сказал Графит. – Элвин. Три секунды. Флейта. Время.

– Хорошо, – сказала я. – Рыцарь. Картограф. Музыкант. Где их искать?

– Рыцарь – на рынке, – сказал Графит. – Картограф – в башне. Музыкант – в парке.

– Когда?

– Сегодня. Сейчас. У нас нет времени.

– Почему нет?

– Потому что Гримвальд сказал «завтра». Значит, сегодня – последний день. Завтра – он придёт. С решением. Если мы не будем готовы – он решит сам.

– Сам?

– Без нас. Без моста. Без торта. Он – маг. Он может активировать пробоину силой. Без команды. Без путешествия. Без... тебя.

– Он может БЕЗ МЕНЯ?!

– Может. Но – больно. Слияние миров без моста – это столкновение. Со мостом – соединение. Он хочет соединения. Но если моста не будет – он выберет столкновение. Потому что лучше столкновение, чем ничего.

– Это... безрассудно.

– Это – Гримвальд. Он всегда выбирает действие. Даже если действие – опасно.

Я встала. Сложила список. Положила в карман фартука.

– Идём, – сказала я. – Сейчас.

– Куда? – спросил Кэл.

– На рынок. За рыцарём.

Рынок утром был шумным, пёстрым, пахнущим. Я шла через прилавки – мимо рыбы (Графит нюхнул и замурлыкал), мимо мяса (Дракоша фыркнул и потянулся), мимо овощей (никто не отреагировал; овощи – не наша тема) – к дальнему углу, где, по словам Графита, «стоит большой человек с мечом, который не носит».

Графит не ошибся. У дальней стены рынка, между лавкой с тканями (новой; Фарук, видимо, восстановился после пожара) и палаткой с инструментами, стоял мужчина.

Большой. Нет – огромный. Ростом выше Кэла (который был высоким), шириной плеч – как дверной проём. Руки – как окорока, с мозолями и шрамами. Лицо – красное, круглое, с бородой, в которой, казалось, застрял весь рынок (крошки, соломинки, одна рыбья чешуйка). Глаза – маленькие, голубые, с выражением, которое я перевела как: «Я большой и сильный, но, пожалуйста, не подходите.»

На поясе – меч. Настоящий, длинный, с рукоятью, обмотанной кожей. Но – в ножнах. Старых, пыльных, с потрескавшейся обивкой. Меч не вынимался давно – я видела по пыли.

– Ганс? – позвала я.

Мужчина дёрнулся. Буквально – отдёрнулся, как от удара, и его лицо стало белым.

– Кто... – начал он.

– Меня зовут Алиса. Я – кондитер. Мне нужен проводник.

– Проводник? – Он нахмурился. – Я – не проводник. Я – охранник.

– Охранник, который знает лес?

– Я... знаю. Но не провожу.

– Знаете путь к точке соединения?

Его лицо стало ещё белее. Если это было возможно. Он отступил на шаг – физически, откровенно, как человек, который слышит нечто, от чего хочет убежать.

– Откуда вы... – начал он.

– Графит рассказал.

– Графит?

– Кот. – Я указала на Графита, который сидел у моих ног и делал вид, что не при делах. – Говорящий кот. Он – Страж.

Ганс посмотрел на Графита. Графит посмотрел на Ганса. Между ними произошёл обмен взглядами – короткий, напряжённый, с содержанием, которое я не могла прочитать.

– Страж, – повторил Ганс. – Я... слышал о Стражах. Но не верил.

– Теперь поверь, – сказал Графит. – И – иди с нами.

– Куда?

– К точке соединения. Через лес. Через горы. Через...

– Нет, – сказал Ганс. – Нет. Я не иду. Никуда. Точка соединения – это... конец. Там – нестабильно. Там – опасно. Там – драконы.

– Один дракон, – сказала я, указывая на Дракошу. – Маленький. Мирный. Почти.

Ганс посмотрел на Дракошу. Дракоша посмотрел на Ганса. Фыркнул – мягко, без огня.

Ганс отшатнулся.

– Нет, – сказал он. – Нет. Я не...

– Вам заплатят, – сказала я.

– Почем?

– Десять лунных.

Он замолчал. Десять лунных – это... много. Для охранника на рынке – месячный оклад.

– Двадцать, – сказал он.

– Пятнадцать.

– Двадцать.

– Пятнадцать и кекс на обратной дороге.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом – неожиданно – засмеялся. Коротко, громко, с закрытыми глазами.

– Кекс, – повторил он. – Вы предлагаете мне кекс. За поход к точке соединения. Где я могу умереть.

– Кекс – очень хороший, – сказала я.

– Это... – он утирает слёзы (от смеха; или от страха; или от того и другого), – ...самое странное предложение, которое я получал. А я получал много.

– Согласны?

– Согласен, – сказал он. – Но с условием.

– Каким?

– Дракон – подальше от меня.

– Фырок, – сказал Дракоша.

– Пожалуйста, – добавил Ганс.

– Ладно, – сказала я. – Дракон – подальше.

– Фырок-фырок, – сказал Дракоша обиженно.

– Не обижайся, – сказала я. – Он – трус. Ты – нет.

– Фырок, – сказал Дракоша гордо.

Картограф оказалась в башне. Не в той, с часами (она была казённой – Министерство транспорта), и не в той, со шпилем (она была церковной – или тем, что в Элларии считалось церковью). А – в круглой, с кристаллом на вершине. Та самая башня, которую я видела с холма в первый день.

Мы поднялись по узкой лестнице – скрипучей, темной, с паутиной на перилах (Графит шёл впереди; пауки разбегались; «Стражей боятся все,» сказал он с нескрываемым удовольствием). На верхнем этаже – дверь. Деревянная, покосившаяся, с табличкой: «М. Торвен. Картография. Не беспокоить после заката.»

Я постучала.

– Входите! – раздался голос изнутри. Тонкий, звонкий, с ноткой раздражения, которое, казалось, было постоянным.

Мы вошли. Комната – круглая (как башня), с окнами на все четыре стороны и... картами. Карты были везде. На стенах, на столе, на полу, на стуле, на подоконнике. Огромные и маленькие, цветные и чёрно-белые, детальные и схематичные. Карты лесов, гор, рек, городов, пещер, дорог. Карты реальные и вымышленные. Карты, на которых были нарисованы не только объекты, но и... эмоции. Рядом с горой – слово «тоска». Рядом с рекой – «свобода». Рядом с лесом – «тайна».

– Красиво, – сказала я.

– Конечно, красиво, – ответил голос. – Я – художник. Не геодезист.

Голос принадлежал женщине. Пожилой (лет семьдесят, может, восемьдесят), с лицом, которое было похоже на высохшее яблоко – морщинистое, круглое, с маленькими глазками, которые смотрели на мир с выражением «я всё видела и ничему не удивляюсь». Волосы – белые, собранные в узел (неаккуратный; с торчащими прядями). Одежда – халат, испачканный чернилами (красными, синими, зелёными, фиолетовыми). На пальцах – кольца (не золотые – чернильные; каждый палец – другого цвета).

– М. Торвен? – спросила я.

– Марта, – представилась она. – Картограф. Лучший в Линворе. Единственный, кто рисует правду.

– Правду?

– Не факты – правду. Факты – это скучно. «Гора – высотой 300 метров. Река – длиной 50 километров.» А правда – это эмоция. «Гора – тосклива. Река – свободна. Лес – таинствен.» Вот – карта.

– Это... необычно.

– Это – честно, – поправила Марта. – Все картографы лгут. Они рисуют линии и цифры и думают, что это – мир. А мир – это не линии. Мир – это чувства.

– Я согласна, – сказала я.

Марта посмотрела на меня – оценивающе, с прищуром.

– Вы – вызванная, – сказала она.

– Как вы узнали?

– По запаху. Вы пахнете чужим миром. Не плохо – по-другому. Как специя, которую не пробовал.

– Спасибо... наверное.

– Не за что. Чем могу помочь?

– Мне нужен путь к точке соединения.

Марта побелела. Буквально – её лицо стало белым как бумага (или как чистый лист карты, если хотите). Она отступила на шаг – физически, инстинктивно, как отступают люди, которые слышат нечто, от чего хотят убежать.

– Нет, – сказала она.

– Почему?

– Потому что я – была там. Тридцать лет назад. И... – её голос дрогнул, – ...почти не вернулась.

– Что произошло?

– Время, – сказала она тихо. – Время... остановилось. Я стояла на месте. Секунду. Две. Три. А потом – прошёл год.

– ГОД?! – вырвалось у меня.

– Три секунды – один год, – подтвердила Марта. – Я вернулась – и все думали, что я умерла. Мой муж – женился снова. Мои дети – выросли. Мой дом – продан. Я... – она сглотнула, – ...потеряла год. Три секундами.

– Временная петля, – сказал Графит из-за двери (он остался на лестнице; башня была тесной, и он предпочёл наблюдать снаружи). – Я говорил.

– Ты говорил, – подтвердила я. – И мы взяли музыканта, чтобы этого не случилось.

– Музыканта? – Марта нахмурилась. – Элвина?

– Вы знаете Элвина?

– Все знают Элвина. Старик, который играет на флейте для деревьев. Странник. Чудак. Но... – она помолчала, – ...если он будет с вами – время остановится только на три секунды. Не на год.

– Именно для этого он нам нужен.

Марта молчала. Долго. Стояла посреди комнаты, среди карт, с чернильными кольцами на пальцах и лицом, которое выражало не страх, а – ностальгию. Тоску по тому, что было. По году, который она потеряла. По дому, который продали. По мужу, который женился.

– Я пойду, – сказала она наконец.

– Вы уверены? – спросила я.

– Нет, – сказала она. – Но я хочу вернуть тот год. Не буквально. А – символически. Я хочу прийти туда и уйти – живой. Целой. С временем.

– Мы поможем, – сказала я.

– Вы – кондитер, – сказала Марта. – Как вы можете помочь?

– Я – пеку, – ответила я. – И торт может помочь.

– Торт?!

– Торт – это не просто еда. Торт – это энергия. Если я испеку торт в точке соединения – энергия торта заполнит петлю. Время – продолжится. Не остановится.

– Вы... уверены?

– Нет. Но я – кондитер. Я всегда действую, не будучи уверенной. Это – мой метод.

Марта посмотрела на меня. Долго. Потом – засмеялась. Тихо, хрипло, с закрытыми глазами.

– Вы – безумная, – сказала она.

– Возможно. Но безумие и гений...

– ...соседи, – закончил Графит с лестницы. – Она это всегда говорит.

– Потому что это – правда, – сказала я.

Музыканта нашли в парке.

Маналай. Тот самый парк, куда Кэл водил меня в воскресенье. Магические деревья, которые чувствовали эмоции. Скамейки, цветы, пруд.

Мы пришли вечером. Парк был пуст (кроме деревьев; они – никогда не были пустыми; они – слушали). Солнце садилось. Небо – розовое, золотистое, с двумя месяцами, которые выглядывали из-за горизонта.

И – музыка.

Тихая, далёкая, как шёпот. Флейта. Не просто флейта – что-то между флейтой и голосом, между звуком и тишиной, между реальностью и сном. Мелодия – простая, повторяющаяся, с тем ритмом, который заставляет закрыть глаза и... заснуть. Не от усталости – от красоты.

Я шла по тропинке – к звуку. Кэл – рядом (он тоже шёл; его лицо было... расслабленным; музыка действовала на него, как на всех). Графит – у ноги. Дракоша – на плече (он фыркал тихо, в такт мелодии). Ганс – сзади (он пришёл с нами; «я хочу знать, с кем иду,» сказал он; «это – разведка»; на самом деле – страх; но я не стала уточнять). Марта – рядом (она шла с блокнотом и рисовала; «парк – красивый; я должна запомнить»).

Мелодия вела нас – через деревья, мимо скамеек, к пруду. У пруда – старик.

Элвин. Как описал Графит: старик. Один. С флейтой.

Ему было... непонятно сколько. Семьдесят? Восемьсот? Тысяча? Лицо – морщинистое, тёмное, с глубокими складками, которые были похожи не на возраст, а на карту. Глаза – закрытые (он играл; не смотрел). Руки – тонкие, длинные, с пальцами, которые двигались по флейте так, будто флейта была частью тела, а не инструментом.

Вокруг него – деревья. Все. Каждое в парке. Они наклонялись к нему – ветви, листья, стволы – как наклоняются люди, которые слушают что-то важное.

Мелодия закончилась. Флейта замолкла. Деревья – выпрямились (медленно, с шелестом, с вздохом). Старик открыл глаза.

Голубые. Яркие, живые, совершенно не подходящие к его возрасту.

– Гости, – сказал он. – Давно не было.

– Вы нас ждали? – спросила я.

– Я жду всех, – сказал он. – Но приходят – немногие.

– Мы – пришли.

– Вижу. Садитесь.

Мы сели – на траву, у пруда, вокруг старика. Деревья – над нами, как навес. Воздух – тёплый, с запахом воды, мха и флейты (я не знаю, как флейта пахнет, но – пахла; деревянно, тёпло, нотно).

– Зачем пришли? – спросил Элвин.

– Нам нужна помощь, – сказала я. – Флейта. Время. Три секунды.

– Где?

– В точке соединения.

Он молчал. Долго. Потом сказал – тихо, с голосом, который звучал как его мелодия: просто, повторяюще, неотразимо:

– Я знаю. Страж рассказал.

– Графит?

– Графит – не единственное существо, с которым я разговариваю. Деревья – тоже говорят. Они знают всё, что происходит в лесу. Включая ваши планы.

– Деревья... шпионят?

– Наблюдают, – поправил Элвин. – Деревья – как Стражи. Они – не судят. Они – видят.

– И что они видят?

– Они видят, что вы – мост, – сказал он. – И они – поддерживают.

– Деревья поддерживают?

– Деревья – древнее людей. Древнее магов. Древнее Стражей. Они помнят времена, когда миры были связаны. И они – хотят, чтобы связь вернулась.

– Не слияние?

– Нет, – сказал Элвин. – Деревья не любят слияние. Слияние – это лес без разнообразия. Один вид. Одна порода. Одна крона. А деревья – любят разнообразие. Каждое – другое. Каждое – особенное. И – вместе. Как лес.

– Как мост, – сказала я.

– Как мост, – подтвердил он. – Мост – это не стена. Мост – это связь. Разных – но связанных. Отдельных – но вместе.

– Вы – пойдёте?

– Пойду, – сказал Элвин. – Не ради вас. Ради деревьев. Они – попросили.

– Деревья попросили?!

– Сегодня утром. Я играл. Они – слушали. И – сказали: «Иди. Помоги. Мост важен.»

– Деревья... разговаривают?

– Не словами. Вибрацией. Корнями. Листьями. Я – чувствую. Как вы чувствуете ману.

Я молчала. Смотрела на деревья – высокие, тёмные, с кронами, которые шелестели в вечернем ветре. Они – знали. Всё. Мои планы. Мои страхи. Мою... кондитерскую.

– Они знают о кондитерской? – спросила я.

– Знают, – сказал Элвин. – И они – одобряют.

– Одобряют?

– Выпечка – это жизнь. Деревья – любят жизнь. Они – растут. Вы – печёте. Это – одно и то же.

– Выпечка и рост – это одно и то же?

– Корень – это тесто. Ствол – это выпечка. Крона – это результат. Каждое дерево – торт. Который растёт сто лет.

Я посмотрела на деревья. На их стволы – толстые, с корой, похожей на хлебную корку. На их кроны – пышные, зелёные, с листьями, которые были похожи на... декор.

– Вы правы, – сказала я. – Деревья – это торты.

– Деревья – это вечные торты, – поправил Элвин. – Которые не черствеют.

Я засмеялась. Кэл – тоже (тихо, коротко). Ганс – нет (он смотрел на деревья с выражением человека, который не доверяет предметам, которые разговаривают). Марта – рисовала (она рисовала Элвина; в её блокноте он выглядел как мудрый старик из сказки, с флейтой и венком из листьев).

– Так, – сказала я. – Команда собрана.

– Команда, – подтвердил Графит с травы. – Кондитер. Маг. Страж. Дракон. Рыцарь-трус. Картограф-художник. Музыкант, который останавливает время.

– Это... звучит как начало баллады, – сказала Марта.

– Или как анекдот, – сказал Ганс.

– Или как история, – сказал Элвин. – Которая кончается хорошо. Или плохо. Или – интересно.

– Мне – «интересно», – сказала я.

– Мне – «хорошо», – сказал Графит.

– Мне – «с рыбой», – сказал Графит же, и мы все обернулись.

– Это было два пожелания от одного кота, – сказал Кэл.

– Я – Страж. У меня – два голоса.

– Стражи не имеют двух голосов.

– Стражи, которые живут с кондитерами, – имеют. Это – побочный эффект.

Элвин засмеялся. Тихо, мелодично, как смеются деревья, когда ветер треплет их листья.

– Команда, – повторил он. – Странная. Маленькая. И – настоящая.

– Настоящая? – спросила я.

– Настоящие команды – всегда странные, – сказал он. – Потому что настоящие люди – странные. Нормальные – не собираются в команды. Они – сидят дома.

– Мы – не нормальные?

– Никто из вас – не нормальный, – сказал Элвин. – И это – ваша сила.

Я посмотрела на команду. На Кэла – мага, которого подставили, который три года страдал и не сдался. На Графита – Стража, который тысячу лет жил в пустоте и нашёл подушку. На Дракошу – дракона с метками, который не умеет летать, но умеет любить. На Ганса – рыцаря, который боится драконов, но согласился идти. На Марту – картографа, которая потеряла год и хочет его вернуть. На Элвина – музыканта, который играет для деревьев и слышит, как они шепчут.

И – на себя. Кондитера. Моста. Рукоятки ножа. Женщины, которая просто хотела открыть кондитерскую.

– Завтра, – сказала я. – Уходим.

– Завтра, – подтвердили все. Хором. Неумело, неровно, с разными голосами и разными интонациями. Но – вместе.

Завтра. Поход. Точка соединения. Торт. Мост.

И – два мира, которые ждут.

Ждут – нас. Странную, маленькую, ненормальную команду.

Которая, возможно, спасёт вселенную.

Через выпечку.